История Израиля. Том 1 : От зарождениения сионизма до наших дней : 1807-1951

Сионизм после Герцля

После смерти Герцля в руководстве Сионистской организации образовалась пустота, но момент был явно не подходящим для того, чтобы продлевать на неопределенный срок полномочия лидеров движения. Конфронтация между “политическими” и “практическими” сионистами по-прежнему сохранялась; ни дипломатические усилия, ни планы переселения в Палестину все еще не увенчались успехом. В результате Седьмой Сионистский конгресс, проходивший в Базеле с 27 июля по 2 августа 1905 г., был вынужден в срочном порядке заняться будущим движения. Подавляющим большинством голосов делегаты отказались от каких бы то ни было шагов, направленных на колонизацию вне пределов Палестины, и высказались за эмиграцию в Святую землю и активное развитие еврейского земледелия и промышленности. Итак, недвусмысленным образом было выражено неодобрение позиции Герцля, который ранее сосредоточивал все усилия исключительно на дипломатических переговорах. Такое же отношение к деятельности Герцля проявилось и при избрании нового председателя организации. Для сионистов с Герцлем прямо был связан только один выдающийся деятель движения — Нордау. Ему вначале и был предложен этот пост, но Нордау отказался, сославшись на то, что его жена — не еврейка. Кроме того, он сознавал, что как “политический” сионист не может рассчитывать на полную поддержку большинства евреев России. В результате компромисса между фракциями был избран Давид Вольфсон. Сорокадевятилетний Вольфсон почти идеально сочетал в себе этническую и идеологическую составляющие сионизма. Сын литовского раввина, он в возрасте двадцати лет приехал в Кельн и преуспел там в торговле лесом. Когда было опубликовано “Еврейское государство”, Вольфсон был уже крупной фигурой в Ховевей Цион — с этого времени он оказывал Герцлю огромную помощь как его представитель в среде российского еврейства.

В этой роли Вольфсон намеревался выступать и после избрания на пост председателя. Разумеется, теперь о блеске и оригинальности, присущих Герцлю, не могло быть и речи. Тонкой дипломатии первых лет сионистского движения как не бывало. Переговоры с турками практически прекратились. Вольфсон, бесспорно тяготевший к “политическому” сионизму, считал необходимым делать упор на практической работе и, надо сказать, весьма успешно справлялся со своими обязанностями. Еще до смерти Герцля Вольфсон организовал Англо-Палестинскую компанию, действовавшую в Палестине, и способствовал созданию Еврейского национального фонда, занимавшегося покупкой земли. Теперь, на посту председателя, он все яснее давал понять, что поддерживает политику постепенного упрочения палестинского ишува, — именно за такой подход и выступали представители восточноевропейского еврейства.

Несмотря на все эти компромиссы, на Десятом конгрессе в 1911 г. Вольфсон был смещен, и руководство перешло к президиуму, в составе которого явно преобладали выходцы из Восточной Европы. Собственно говоря, в этом выразилось не столько неодобрение деятельности самого Вольфсона, сколько превращение сионистской деятельности в повседневный тяжелый труд. На том же Десятом конгрессе была одобрена широкомасштабная деятельность по приобретению земли — этим занималось в Яфо Палестинское бюро под руководством Артура Руппина[126]. Кроме того, по настоянию Вейцмана конгресс постановил, что отныне официальным языком сионистского движения признается иврит, преподавание которого в диаспоре приобрело новый размах. Было также высказано одобрение самостоятельному участию еврейских политических организаций в парламентских и местных избирательных кампаниях, в частности в Австро-Венгрии, — тем самым подчеркивалось наличие у евреев особых национальных интересов в рамках многонациональных государств.

Если, обратившись к столь обыденным проблемам, сионизм и не оказался в крупном выигрыше, то он ничего от этого не потерял. Окончательно выкристаллизовались форма и структура организации. Теперь конгрессы проводились раз в два года, и число делегатов на них неуклонно росло. Большее влияние приобрели федерации на местах. В России в 1905 г. сионисты выступили на выборах в Первую Государственную думу со своей программой, и пятеро из двенадцати депутатов-евреев были избраны. Но 8 июня 1906 г. Дума была распущена. Выборы во Вторую Государственную думу проходили в обстановке резко усилившегося правительственного давления. Власти старались не допустить к участию в выборах избирателей с прогрессивными взглядами, особенно евреев. Было избрано четыре депутата-еврея, из них один — сионист. В Германии число членов Сионистской организации выросло с 1300 человек в 1901 г. до 8 тыс. членов в 1914 г., и хотя эти цифры не идут ни в какое сравнение с массовым размахом российского сионизма, в Германии в их числе был целый ряд выдающихся представителей еврейства, в том числе Отто Варбург, Курт Блюменфельд[127], а позднее — Альберт Эйнштейн. Одним из наиболее влиятельных членов организации в первые годы ее существования был уроженец Вены Мартин Бубер, семья которого была родом из Галиции, — он увлекал сотни немецких и австрийских студентов-евреев мистической трактовкой сионизма как движения, которому предстоит вновь объединить избранный народ на Святой земле.

В 1914 г. уже 127 тыс. евреев разных стран платили свои шекели (членские взносы) Сионистской организации. Ее объединения действовали даже в Южной Африке и Южной Америке. Повсюду создавались школы с преподаванием на иврите. Сионистская литература переводилась на множество языков. В тысячах еврейских домов и сотнях синагог полнились белоголубые копилки Еврейского национального фонда. Повседневная работа “практического” сионизма, включавшая как колонизацию Палестины, так и культурную деятельность в диаспоре, стала значимым фактором еврейской жизни.

Становление сионистских партий

Свидетельством растущей мощи сионизма было и то, что внутри движения различные подходы и философские позиции начали приобретать политическое оформление. Начиная с 1902 г. наряду с национальными федерациями стали действовать организации различной идейной направленности — такие, как Мизрахи и Поалей Цион. Их деятельность объединяла людей из разных стран. Как мы уже говорили, в эмоциональном плане сионизм немало почерпнул из религиозного мессианства. Теперь важную роль на конгрессах начало играть влиятельное меньшинство — религиозные сионисты, сознательно пошедшие на объединение ортодоксального иудаизма с еврейским национализмом. Толчок развитию религиозного сионизма дал рабби Шмуэль Могилевер, эрудированный литовский талмудист, включившийся в практическую сионистскую деятельность после разгула реакции 1880-х гг. и ставший одним из первых лидеров Ховевей Цион, Решимость Могилевера сотрудничать с такими заведомо далекими от религии людьми, как Герцль, отражала его намерение в ходе практической работы привлечь соратников по движению к иудаизму. Так, в обращении к Первому Сионистскому конгрессу Могилевер заявлял, что возрождение Эрец-Исраэль — одна из важнейших заповедей Торы, однако подчеркивал, что иудаизм не станет менее обязательным для колонистов, когда Святая земля снова станет тем местом, где будет осуществляться духовная миссия еврейства.

Еще в 1893 г. Могилевер основал общество, которое должно было пропагандировать его взгляды. Оно было названо Мерказ рухани (“Духовный центр”), или сокращенно — Мизрахи. Однако лишь благодаря стараниям рабби Ицхака-Яакова Рейнеса[128], одного из истинных гигантов в истории сионизма, общество Мизрахи превратилось в политическое движение. Рейнес поставил перед собой задачу совместить светское и религиозное образование в своей ешиве[129] в Лиде. Он был одним из первых сторонников Ховевей Цион, затем поддерживал политический сионизм Герцля, а в 1902 г. превратил организацию Мизрахи во фракцию в рамках сионистского движения. Впрочем, гибкости Рейнесу хватало лишь на то, чтобы принять саму идею еврейского национализма. Как делегат ряда Сионистских конгрессов и автор множества книг по философии религии, он проповедовал идею двойного возрождения: Эрец-Исраэль и национального духа. Обе цели, по его утверждению, могут быть достигнуты лишь при условии строжайшей ортодоксии. До Первой мировой войны партию Мизрахи на Сионистских конгрессах обычно представляло не более десяти человек (впоследствии эта организация стремительно выросла). Тем не менее идеологическая неуступчивость Мизрахи приводила в отчаяние даже “культурных” сионистов, последователей Ахад га-Ама. Они, в свою очередь, недооценивали то обстоятельство, что сторонники Мизрахи делали сионизм приемлемым для евреев-традиционалистов, которых мог оттолкнуть не только сионистский секуляризм, но и мощная новая волна социалистического сионизма.

Питательной средой для социалистического сионизма послужила жизнь восточноевропейского еврейства. На начальном этапе индустриализации вся Россия испытала сильнейшее влияние марксизма, однако особенно горячо на это учение откликнулись русские евреи. Никакой другой народ Российской империи не понес такого ущерба одновременно и от ломки экономики, и от правительственного гнета. Так, например, по данным Всероссийской переписи 1897 г., более половины еврейского населения страны принадлежало к пролетариату, занятому в текстильной, металлообрабатывающей, строительной промышленности, а также в некоторых отраслях легкой индустрии. Еврейский рабочий класс в городах черты оседлости находился на экономической обочине и был обречен на нищету. Специалист по еврейской демографии Яаков Лещинский оставил нам впечатляющее свидетельство: “Бедность и нищета, нужда и голод… потогонная система… туберкулез — таковы условия, в которых рабочие-евреи должны были бороться за социальные реформы и за идеалы грядущего социализма”.

Угнетаемые, обнищавшие, но грамотные и любознательные, еврейские рабочие энергично включились в социалистическое движение — отчаяние удваивало их решимость. Так, значительное число делегатов на Втором съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) в 1903 г. составляли евреи. Правда, языком этой партии был русский, и в самой ее деятельности не было ничего специфически еврейского. Но еще до создания РСДРП в сентябре 1897 г. в Вильно на съезде представителей групп еврейских социал-демократов был создан Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России). Бунд сыграл ативную роль в подготовке и проведении Первого съезда РСДРП в 1898 г. Бунд должен был стать орудием классовой борьбы и одновременно борьбы за права еврейской общины. Во время русской революции 1905–1907 гг. в Бунде состояло и платило членские взносы 30 тыс. человек. К этому следует добавить еще десятки тысяч сочувствующих. Одержимые борьбой за политическое и экономическое освобождение на российской почве, бундовцы склонны были рассматривать сионизм как “буржуазную утопию”. Для них поддерживать сионизм означало зависеть от произвола турецкого султана и других реакционных правителей, а также от щедрот еврейских капиталистов. Сионизм не принимал в расчет политических и экономических устремлений евреев в самой России. Взбешенный лидер Бунда кричал на сионистском собрании: “Собирайте свои чемоданы! Повернитесь спиной к нашей жизни, нашей борьбе, нашим радостям и печалям… Оставьте же нас с миром. Не показывайте своей щедрости. Не бросайте нам милостыню… из окна своего купе”. Вейцман, в свою очередь, говорил, что бундовцы “позорно ассимилировались в том, что касается иудаизма, выродились, прогнили и начисто утратили нравственную ориентацию”.

С особенной яростью борьба между сионизмом и социализмом разгорелась после появления еврейских студентов, приехавших в университеты Европы из России и ставших интеллектуальной элитой европейского еврейства. В письме к Герцлю от 6 мая 1903 г. Вейцман сетовал на растущий радикализм молодежи. “Труднее всего нам бороться с еврейскими социал-демократами”, — признавался он. Конфронтация приобрела трагический характер — ведь и сионисты, и социалисты, как правило, в равной степени сохраняли свою приверженность еврейству и в равной степени ощущали потребность в том, чтобы создать свободное и справедливое еврейское общество.

Социалистический сионизм

Хотя попытки примирить сионизм с социализмом предпринимались еще за много лет до Первого Сионистского конгресса, серьезный интеллектуальный прорыв в этом направлении был осуществлен лишь в 1898 г. Нахманом Сыркиным. Сыркин родился в России, в обеспеченной еврейской семье. Будучи студентом Берлинского университета, он начал работать над синтезом сионистской и социалистической идеологий. Впервые он изложил свою идею, выступая перед группой цюрихских сионистов в 1898 г., а затем опубликовал по этому вопросу брошюру “Еврейский вопрос и социалистическое еврейское государство”. “Социализм сможет разрешить еврейский вопрос лишь в отдаленном будущем”, — заявлял Сыркин. Антисемитизм — явление, которое не удастся побороть сразу в ходе нормального социалистического развития, “и, в любом случае, классовая борьба едва ли сможет оказать помощь еврейскому среднему классу”. Поэтому еврейское государство — единственный решительный ответ на угнетение.

“Однако форма еврейского государства, — продолжал Сыркин, — является единственным спорным вопросом сионизма. Сионизм должен отвечать чаяниям еврейских масс, ибо без них движение окажется мертворожденным… Он по необходимости должен слиться с социализмом… Современный политический сионизм борется за еврейское государство, основанное на праве частной собственности. Однако, чтобы еврейское государство возникло, оно должно с самого начала избежать всех зол современной жизни… В его основе должны находиться справедливость, государственное планирование и общественная солидарность”.

Однако манифест Сыркина, как и его более поздние работы, не вызвал почти никакой ответной реакции ни у социалистов, ни у сионистов. Социалисты только посмеивались над его попыткой объединить “утопический” социализм и ортодоксальный марксизм. Один бундовец выразил это в следующей эпиграмме:

С другой стороны, от Сыркина отвернулись и несоциалисты. Упорно проклиная “раввинов от сионизма”, высмеивая “буржуа”, ищущих расположения европейских монархов, Сыркин добился того, что для большинства в Сионистской организации, представлявшего средние классы, “социализм” стал ругательным словом. Но самым роковым его шагом было решение поддержать план Уганды. Когда Герцль поставил этот проект на обсуждение Шестого Сионистского конгресса, Сыркин восторженно приветствовал эту инициативу, обличая “романтическую привязанность” к бесплодной земле Палестины и к покровительству султанов, царей и кайзеров. Руководя впоследствии вместе с Израэлем Зангвилом Еврейским территориальным обществом (ЕТО)[131], Сыркин уже так и не смог, даже в среде левых сионистов, вернуть себе того влияния, которым некоторое время пользовался.

Несмотря на эти неудачи, деятельность Сыркина отразила растущую тенденцию к взаимопроникновению сионизма и социализма. В то время как он занимался пропагандой своих идей в Берлине, в России возникали группы, исповедовавшие социалистический сионизм и получившие название Поалей Цион (“Рабочие Сиона”). Сперва эти ячейки образовывались независимо друг от друга в различных еврейских общинах. Их единственное отличие от других сионистских организаций заключалось в том, что подавляющее большинство в них составляли представители рабочего класса. Одни группы видели будущее в реорганизации сионистского движения, другие боролись за обеспечение еврейского национального представительства в органах власти, а третьи, например в Центральной и Южной России, сохраняли верность классическому марксизму. Среди марксистов города Полтавы, где были ссыльные революционеры, и зародилось исключительно активное движение сионистов-социалистов. Именно там Бер Борохов, двадцатипятилетний студент, которого уже успели исключить из социал-демократической партии за “сионистский уклон”, сформулировал свою уникальную теорию сионистского марксизма.

Стремясь создать синтез двух идеологий, Борохов в 1905 г. выступил перед лидерами Поалей Цион в Полтаве и в течение трех часов читал свою работу “Классовая борьба и национальный вопрос”. Руководители движения сразу оценили это сочинение, увидев в нем долгожданное философское обоснование своей деятельности. Подход Борохова был выдержан в духе диалектического материализма, и работа его была переполнена обычными для марксизма сентенциями по поводу труда, капитала, стоимости и заработной платы. Оставаясь в этих детерминистских рамках, Борохов указывал, что евреи, будучи народом без земли, не способны эффективно включиться в чуждую экономическую систему. Возможно, еврейская буржуазия в этом преуспела, но пролетариату это заведомо не удастся — он занят, главным образом, на второстепенном производстве, вдалеке от источников сырья, основных коммуникаций и центров тяжелой промышленности, а следовательно, не в состоянии должным образом организоваться для борьбы против эксплуататоров. Согласно Борохову, эти трудности можно преодолеть лишь путем переселения евреев в их собственную страну. Только на своей территории в полной мере сумеет развернуться еврейское рабочее движение, только там оно сможет вести классовую борьбу и перейти к социальной революции.

Как марксист, Борохов не обусловливал выбор Палестины романтическими или националистическими соображениями. По его мнению, этот выбор определяется “стихийными” факторами. В других государствах, пояснял Борохов, способность абсорбировать иммиграцию ограничена. Поэтому необходима такая страна, где евреи смогли бы свободно трудиться во всех областях экономики, где еврейские рабочие были бы заняты в основных отраслях промышленности и в сельском хозяйстве. Страна эта должна быть аграрной и малонаселенной. Такой страной и является Палестина, и потому естественно было предположить, что там “параллельно росту [еврейской] экономической независимости будет расти и [еврейская] политическая независимость”.

Сегодня нетрудно заметить, что концепция Борохова непоследовательна от начала до конца. Однако для обостренного классового сознания еврейского пролетариата России начала XX в. все выглядело иначе: казалось, что Ворохов дедуктивно и математически точно обосновал теорию сионизма марксистскими положениями. Благодаря этому сионизм обрел интеллектуальную ценность в глазах десятков тысяч молодых евреев-социалистов. Ицхак Шимшелевич (известный впоследствии как Бен-Цви[132], второй президент Израиля), сотрудничавший с Бороховым в Полтаве на заре деятельности Поалей Цион, вспоминал о нем как об “учителе” целого поколения сионистов. Следует, кроме того, добавить, что скрытая бороховская Judenschmerz (“еврейская скорбь”), вероятно, отражала бессознательный еврейский романтизм, присущий даже самым преданным его последователям-марксистам. После подавления революции 1905 г. Борохов бежал в Соединенные Штаты и вернулся в Россию только через двенадцать лет, после Февральской революции 1917 г. Во время одной из поездок он заболел пневмонией и умер в Киеве в декабре 1917 г. в возрасте 36 лет. В годы своего пребывания в Америке Борохов начал писать о полном сотрудничестве “всех классов еврейства” в сионистском движении и о Палестине как о стране, предназначенной для “всего еврейского народа”. В его статьях этого времени появляются забытые было понятия, вроде “еврейских масс” вместо “пролетариата”, и даже древнее словосочетание “Эрец-Исраэль”. Невеста Шимшелевича Рахель Янаит, обожавшая Борохова, как и тысячи других молодых социалистов ее поколения, чувствовала, что “снова живет еврейским прошлым, в то же время вступая в еврейское будущее”. Характерно, что, сама того не замечая, она тоже обнаружила абсолютно немарксистское иррациональное тяготение к Палестине, когда “внезапно, словно человек, пытающийся… приблизить приход Мессии, спросила [Шимшелевича]: “А когда же начнется этот неизбежный стихийный процесс?””

Вторая алия

До того как грянула и завершилась провалом революция 1905 г., даже члены Поалей Цион не испытывали желания “ускорить приход Мессии”. Характерна реакция Бен-Цви на вопрос его невесты: “С присущей ему обстоятельностью, — вспоминала она, — [он] объяснил, что, согласно социалистической теории, важно сначала преобразовать турецкий феодальный режим, а затем укрепить организацию еврейского труда, хотя до этого еще далеко…” Эта оценка ситуации в Палестине была, видимо, здравой. На рубеже веков и старый, и новый ишув все еще находились почти в полной зависимости от помощи извне: старый ишув жил за счет халуки, новый полагался на филантропию Ротшильда и сионистов. Хотя к этому времени в Палестине насчитывалось более 50 тыс. евреев, из них лишь 5 тыс. проживало в 20 сельских поселениях. Первой алые не удалось создать еврея — “земледельца нового типа”. Артур Руппин, приехав в Палестину в 1907 г., стал свидетелем ужасающей картины. Позже он писал:

“Неизбежный стихийный процесс” начал развиваться всерьез только после разгрома революции 1905 г. в России, который повлек за собой цепную реакцию погромов. Для евреев усиление политического и экономического гнета превратило это время в мрачнейший период. Теперь под угрозой оказалось само их существование, поэтому массовая эмиграция за океан возобновилась и увеличивалась с каждым годом вплоть до начала Первой мировой войны. То, что некоторая часть эмигрантов направилась в Палестину, объясняется не только развитием событий в России и влиянием идеологии сионизма. Поколение Бен-Цви откликнулось на призыв, с которым обратился к диаспоре в 1907 г. сам ишув. Особенно велика была в этом роль Йосефа Виткина[133], школьного учителя из отдаленной галилейской сельскохозяйственной колонии. Переселение в Палестину, по убеждению Виткина, не должно осуществляться на основе чистого доктринерства, и нельзя отказываться от него из-за предшествующих неудач в Святой земле. Теперь требуется только храбрость, мощные и объединенные усилия халуцим. Виткин писал:

Этот красноречивый призыв не остался без ответа в Восточной Европе, потрясенной подавлением революции, он был наизусть затвержен ораторами Поалей Цион и нашел поддержку даже у таких далеких от социализма деятелей, как Иосеф-Хаим Бреннер и Агарон-Давид Гордон[134]. Бен-Цви по дороге с одного собрания Поалей Цион на другое внезапно задал себе вопрос, который беспокоил тысячи молодых русских сионистов: “Почему я здесь, а не там? Почему все мы здесь, а не там?” Перспектива халуцианства внезапно вновь стала привлекательной. Не все, кто решился эмигрировать, были идеалистами. Некоторые хотели таким образом избежать призыва в царскую армию, для других Палестина была местом, где можно было избавиться от российского гнета. Но для большинства из тех 30 тыс. евреев, которые отправились в Палестину в годы второй алии, между 1905 и 1914 гг., социалистический сионизм, одухотворенный призывом Виткина, стал основным катализатором.

Новых иммигрантов ожидала суровая жизнь. Рахель Янаит впоследствии писала, что в каждой сельскохозяйственной колонии, куда она приезжала, она слышала жалобы на усталость, отсутствие рабочих мест и тяжелые условия жизни. В самом большом еврейском поселении — Петах-Тикве — отношение обосновавшихся старожилов к новичкам было явно недружелюбным, даже враждебным. Исраэль Шохат, молодой иммигрант, вспоминал, что главной заботой жителей Петах-Тиквы было следить, чтобы как следует работали арабы… На рынке в центре города всю торговлю вели арабы, они продавали продукты, привезенные из своих деревень. Еще до зари сотни арабских поденщиков в поисках работы стекались в Петах-Тикву. Работа для них обычно находилась… Возникла проблема и с языком: все жители Петах-Тиквы говорили на идише. Разговорный иврит считался нелепой сионистской блажью. Но наиболее серьезной была проблема отношения к наемному еврейскому труду: нанимать на работу евреев считалось недопустимым.

Неприязнь старожилов к новичкам объяснялась не только неопытностью иммигрантов, но и их социалистическими убеждениями. Журнал цитрусоводов предупреждал, что новые “еврейские рабочие заинтересованы не только в труде и пропитании… Они стремятся к власти, к экономической и социальной диктатуре над сельским хозяйством и над самими хозяевами”. Столкнувшись с такими препятствиями, иммигранты, изголодавшиеся, оборванные, переходили из одного поселения в другое. Девятнадцатилетний Давид Бен-Гурион[135], бывший студент, заболел малярией и едва не погиб. Врач настоятельно рекомендовал ему поскорее вернуться в Европу. “Все мои друзья и доброжелатели объясняли, что ничего постыдного в этом нет, — впоследствии писал Бен-Гурион. — Половина иммигрантов, приезжавших в те далекие дни в Палестину, едва сойдя на берег, возвращалась назад тем же пароходом”. В действительности таких было намного больше половины. 80 % иммигрантов второй алии, пробыв в Палестине несколько недель или месяцев, вернулись в Европу или отправились дальше, в Америку.

Если две тысячи халуцим и удержались в Палестине, то лишь благодаря маленьким еврейским сельскохозяйственным колониям. Притом что эти поселения имели ограниченные возможности для трудоустройства, они все же предоставляли больше рабочих мест, чем в 1880-х гг., во времена билуйцев. Очень важна была и атмосфера товарищества. Более многочисленные, чем во времена первой алии, новые иммигранты в Яфо или Петах-Тикве собирались вечерами в тесных комнатках, делились друг с другом своими мечтами и мыслями. “Они обычно собирались на несколько часов, — вспоминал Шмуэль Даян[136], — спорили, дискутировали, потом снова сходились, набравшись новых сил, полные готовности бороться за решение главной проблемы нашей жизни — за “завоевание труда””[137]. Едва успев прибыть в Палестину, иммигранты организовали группы Поалей Цион и объявили себя “партией нарождающегося палестинского рабочего класса, единственной революционной партией еврейских рабочих в Оттоманской империи”. В постановлении, выработанном на собрании в Рамле в 1906 г., Бен-Цви, Бен-Гурион и другие приверженцы социалистического сионизма подчеркивали значение классовой борьбы, а также провозглашали и несколько неуместное в отсталой, нищей Палестине требование “общественной собственности на средства производства”. Очевидно было, что это не обычные колонисты, что они не вписываются в старую сионистскую традицию XIX в.

“Завоевание труда”

Эти люди приехали в Палестину не только для того, чтобы построить социалистическое общество, — они хотели трудом преобразовать свою национальную и человеческую сущность. Для второй алии физический труд на земле Палестины играл особую роль. Юные мечтатели, бежавшие из нищеты черты оседлости, со всей искренностью упрекали себя в том, что были отчуждены от труда на земле. Эти настроения были характерны для России той эпохи. Русские писатели, от народников до всемирно почитаемого Толстого, видели в крестьянстве идеальное начало, и, несмотря на причастность российского мужика к погромам, еврейская интеллигенция восприняла этот романтический образ. Кроме того, почвенничество отражало и бессознательный протест против индустриальной революции, которая постепенно охватывала Восточную Европу и влекла за собой социальные перемены, подрывавшие экономическое благосостояние еврейства и способствовшие развитию антисемитизма в городской мещанской среде. Следовательно, только сельское хозяйство могло принести евреям независимость. Будучи членами Поалей Цион, новые иммигранты помнили, что теоретики социализма, от Маркса до Ленина, ссылаясь на отсутствие евреев-крестьян, доказывали, что евреи не нация, а лишь особая социальная или функциональная группа. Именно это утверждение теперь предстояло опровергнуть. Немаловажно также и то, что на рубеже веков практически все пользовавшиеся влиянием сионистские авторы испытывали антипатию к евреям диаспоры, лишенным корней, стоящим в стороне от общего развития. Еще в 1894 г. Хаим-Нахман Бялик[138], величайший из ивритских поэтов, выразил трагедию народа, лишенного земли:

Пробудившееся уважение к физическому труду разделял и современник Бялика, эссеист и романист Миха-Иосеф Бердичевский. Ницшеанец по убеждениям, Бердичевский неоднократно выступал с гневными обличениями иудаизма, который подрывает деятельное начало в еврейском народе. Занимаясь библейской критикой, он превозносил Иисуса Навина[139] в противовес Моше (Моисею). Он идеализировал древнейшие еврейские племена, которые, лишь недавно расставшись с язычеством, еще не утратили душевных свойств, толкавших их на активные действия, даже на насилие и разврат.

Это презрение к чисто умозрительному иудаизму еще сильнее выразил Иосеф-Хаим Бреннер, литератор, писательская деятельность которого была связана с чертой оседлости, а позже с ишувом. Бреннер родился в Российской имерии в 1881 г., в ранней юности участвовал в социалистическом движении, за революционную деятельность был арестован, потом бежал в Лондон, где недолгое время издавал газету на иврите. В 1909 г. он переселился в Палестину, где работал учителем в еврейской школе и приобрел широкую известность как эссеист. Популярность его тем более замечательна, что Бреннер язвительно клеймил и обличал не только ненавистную черту оседлости — от него доставалось также и халуцим второй алии. Они изображались в его очерках наивными и поверхностными идеалистами, слепо верящими в марксистское обоснование своего почвенничества. Для самого Бреннера труд был жизненной необходимостью. Он писал:

Хотя Бреннер не владел никаким ремеслом, он сопровождал рабочие бригады поселенцев в их странствиях по Палестине в качестве учителя иврита, вместе с ними ночевал в палатке, переносил с ними голод и болезни, часто выступал с лекциями, организовывал дискуссии. Он был убит во время арабских волнений 1921 г.

Дополнительный фактор личного участия сделал современника Бреннера — Агарона-Давида Гордона — самым видным из апологетов “религии труда”. В отличие от Бреннера и Бердичевского, а также от Сыркина и Борохова, Гордон был практиком по самому своему призванию. Он родился в России, учился в ортодоксальной еврейской школе, а потом пошел по пути, типичному для Гаскалы, — самостоятельно изучал иностранные языки и историю. Затем он получил спокойное место управляющего имением барона Гинцбурга и занимал его в течение двадцати трех лет. Свободные часы Гордон посвящал чтению Ницше и Толстого. Он создал собственную оригинальную философию сионизма как пути индивидуального возрождения. Когда в 1903 г. имение Гинцбурга было продано, Гордон в возрасте 48 лет остался без работы и принял решение, которое своей направленностью на духовный поиск напоминает решение Толстого ограничить свою жизнь Ясной Поляной. Гордон уехал в Палестину. Там ему предложили место конторщика в Петах-Тикве, но он предпочел заняться физическим трудом и работал на сборе цитрусовых. Впоследствии он нанимался на работу то в одном, то в другом поселении. Современник вспоминает: “Многие пионеры второй алии превосходили его трудолюбием и работали с полной самоотдачей. Однако в них чувствовалось стремление отличиться и доказать, что не только арабы, но и евреи умеют работать. Совсем по-другому трудился Гордон. Его труд был своего рода религией, чистой молитвой”. Для Гордона, как и для Бердичевского, будущее еврейства было связано с национальным возрождением. Однако, по мнению Гордона, жизненно важной составляющей этого возрождения является творчество, а основа творчества — труд. Без труда еврейство останется островком в арабском море. “Страна не станет нашей, и мы не станем народом этой страны. Тогда и здесь мы будем чужими”. Но интересы Гордона выходили за рамки политики. Только труд — та сила, которая раскрепощает индивидуальную, а в конечном счете и национальную энергию борющегося народа. В самой известной своей статье под названием “Немножко внимания” Гордон следующим образом развивает эту тему:

Страстный призыв Гордона к труду и обновлению отнюдь не ограничивался его сочинениями. Собственно говоря, писать он мог только при свече, поздней ночью, дни же были заняты практическим подтверждением его идеи — работой в поле рядом с молодыми халуцим. До последних дней жизни он оставался среди рабочих-иммигрантов, делил с ними ночлег, вместе с ними возделывал землю, жил их заботами. Этот немолодой человек с длинной толстовской бородой пользовался любовью окружающих и неизменно подбадривал тех, кто впадал в отчаяние. Жена, приехавшая вместе с ним в Палестину, умерла от малярии еще до Первой мировой войны. Единственный сын умер в России после революции. Сам Гордон, погибавший от рака, ни от кого не принимал жалости. Тех, кто приходил его навестить, он уговаривал уверовать в его учение обновляющего труда.

Несомненно, личное обаяние Гордона оказалось сильнее классовых догм Поалей Цион. Сам он презирал марксизм как теорию, апеллирующую к “стадному инстинкту” и “мешающую человеку черпать силы в самом себе”. В годы жизни в Палестине Гордон боролся против создания школ, ориентированных на партийную идеологию и классовые принципы. Чтобы противостоять этому педагогическому сектантству, его последователи в 1905 г. объединились в партию Га-Поэль га-цаир (“Молодой рабочий”). Этот союз был скорее идеологическим, чем политическим, и не мог соперничать с Поалей Цион в области пропаганды и организационной деятельности. Вместе с тем самые убежденные доктринеры из числа иммигрантов-социалистов ощущали единство своих установок с целями Гордона. В сущности, уважение к труду и людям труда было присуще и пионерам 1880–1890 гг. Просто в глазах первой алии физический труд отождествлялся с пасторальным идеалом возвращения в Эрец-Исраэль и был неотделим от библейского прославления жизни “под своей лозой и смоковницей”. Лишь незадолго до Первой мировой войны на первый план вышло представление о труде как источнике социального возрождения. Подобно Гордону, приехавшие после 1905 г. иммигранты упорно стремились зарабатывать на жизнь тяжелым физическим трудом и отказывались от более легких возможностей. Они одевались, как русские крестьяне, ели простую пищу, презирали роскошь и осуждали “материализм” старожилов. Их общая цель, близкая Гордону в той же мере, что и Горохову, отразилась в песне халуцим того времени: “Мы приехали в Эрец-Исраэль, чтобы создавать страну и создавать себя”.

Коллективные поселения

Начало второй алии совпало с бурным ростом еврейских сельскохозяйственных поселений в Палестине. Этому в значительной степени способствовало основанное бароном де Гиршем Еврейское колонизационное общество (ЕКО). Среди новых колоний были созданные в 1901–1902 гг. Седжера, Месха (Кфар-Тавор), Менахемья и Явнеэль, а также Бейт-Ган (1904 г.). Позже к ним прибавились Мицпа (1908 г.) и Кинерет (1909 г.). Первоначально население их составляли фермеры или их дети из тех колоний, которые до этого находились под опекой барона Ротшильда. Они были опытными земледельцами. ЕКО предоставило им землю и займы, и через некоторое время новые колонии начали приносить скромный доход. В то же время более старые колонии на побережье, где на смену виноградарству пришло многоотраслевое хозяйство, впервые показали свою способность к экономической самостоятельности. В Петах-Тикве и во всей долине Шарон все большую выгоду приносило разведение цитрусовых. Однако обстоятельства складывались так, что управляющие ЕКО были заинтересованы не столько в предоставлении работы новым иммигрантам, сколько в “повышении производительности труда” в уже существующих колониях, поэтому они нередко прибегали к дешевому арабскому труду. Если бы эта тенденция продолжалась, неокрепшее сионистское начинание не имело бы никаких шансов на будущее.

Еще при Герцле Сионистская организация констатировала, что следует с большей энергией способствовать колонизации Палестины. Помощь новому ишуву впервые приобрела конкретные очертания в 1903 г., когда в Яфо открылся филиал Еврейского колониального банка. Сначала под названием Англо-Палестинской компании, а впоследствии — Англо-Палестинского банка эта дочерняя фирма предоставляла торговцам, промышленникам, фермерам и строительным компаниям ссуды под низкие проценты. Более того, после революции младотурок в 1908 г.[140] надежды на смягчение оттоманского режима побудили Сионистскую организацию открыть в Яфо свое первое представительство — Палестинское бюро. Предполагалось, что оно будет распределять помощь Еврейского национального фонда и осуществлять покупку земли. Первым руководителем Палестинского бюро стал тридцатидвухлетний немецкий еврей доктор Артур Руппин. Получив университетское образование в Берлине и в Галле, Руппин приобрел широкую известность своими социологическими исследованиями условий жизни еврейства, работал директором Бюро еврейской статистики в Берлине. Прежде чем принять новое назначение, Руппин провел в Палестине пять месяцев, изучая возможности для колонизации. Его заключение, изложенное в меморандуме, который был предназначен для Правления Сионистской организации, гласило, что ишув еще не созрел для автономии в рамках Оттоманской империи. Эта мечта Герцля сможет осуществиться, только когда евреи будут составлять больший процент населения Палестины и в их владении будет находиться значительная часть земель. Поэтому ближайшая задача состоит в том, чтобы трудоустроить тысячи новых иммигрантов. С этой целью Руппин предлагал купить до двух миллионов дунамов земли в Иудее и Галилее, воспользовавшись средствами Еврейского национального фонда, а затем передать их на льготных условиях иммигрантам, предварительно подготовив их к сельскохозяйственному труду на учебных фермах.

Эти рекомендации были приняты. Теоретически вся деятельность Палестинского бюро находилась под контролем Сионистской организации. Практически же Руппин проявил немало инициативы и гибкости в трактовке своих полномочий. Так, приступив к исполнению обязанностей, он немедленно начал заниматься городским строительством и развитием сельского хозяйства. Получив от Еврейского национального фонда ссуду в размере десяти тысяч фунтов, он организовал строительную компанию Ахузат Байт, целью которой было создание современного еврейского квартала в Яфо, и Палестинское землеустроительное общество — для приобретения и заселения участков в сельской местности. С помощью опытного специалиста по торговле землей Иегошуа Ханкина, который славился своим умением договариваться с арабами и турками, Палестинское землеустроительное общество приобрело большие участки в Иудее и Галилее, подготовило их для культивации и нарезало скромные наделы, подходящие для индивидуального фермерства. Таким образом компания за шесть лет основала девять новых поселений и увеличила земли ишува в разных областях Палестины на 50 тысяч дунамов. Иммигрантов расселяли и обучали на фермах Кинерета, Бен-Шемена и Хулды. Руппин иногда позволял себе рискованную игру, когда дело доходило до использования средств Еврейского национального фонда и других финансовых источников. Однако в 1913 г., отчитываясь в расходах перед Сионистским конгрессом, молодой социолог подчеркивал, апеллируя к разбирающимся в финансах делегатам, что “наши фермы должны в настоящее время не давать прибыль, а служить другим, более значительным целям… Вместо дивидендов мы получим то, что намного важнее, — людей”.

Именно из этой идеи исходил Руппин, пестуя одно из самых замечательных новшеств ишува — квуцу, коллективное поселение. Собственно говоря, уже задолго до приезда Руппина в Палестину там начали возникать первые коллективные поселения. Напомним, что коллективистский этап прошли члены Билу, хотя их усилиям препятствовали ротшильдовские управляющие. И впоследствии иммигрантам удавалось выжить, только если они создавали общественные денежные фонды и совместно питались. Некоторые группы халуцим коллективно нанимались на цитрусовые плантации и виноградники. Такие же “производственные кооперативы” появились и в городах. Когда, например, в 1909 г. был основан Тель-Авив, одна группа взяла на себя работы по землеустройству, другая прокладывала дороги, третья тесала камни, четвертая строила дома. Во многих местах возникли кооперативные прачечные, кухни и пекарни. Однако молодые иммигранты второй алии были вынуждены срочно искать выход из-за тяжелых условий труда на фермах ЕКО. “Они не могли стать самостоятельными фермерами, плантаторами, эксплуататорами чужого труда, — писала приехавшая в составе второй алии Маня Вильбушевич (впоследствии — Маня Шохат[141]). — Этому препятствовали их социалистические принципы. Но они не были способны и конкурировать с арабами… Сама я никогда не верила, что можно прийти к “завоеванию труда”, применяясь к арабскому образу жизни”.

Зимой 1907–1908 гг. Маня Шохат с несколькими своими товарищами уговорила управляющего нерентабельной фермой ЕКО в Седжере разрешить им возделывать участок земли под их собственную ответственность. Получив скот, семена и оборудование (оплатить их предстояло из будущего заработка), четырнадцать юношей и четыре девушки приступили к работе на коллективистских принципах. Они распределили между собой обязанности, организовали общую кухню, вместе отдыхали, устраивали диспуты и были полны решимости полагаться только на себя и не использовать арабского труда, несмотря на все тяготы. Постепенно число энтузиастов выросло до пятидесяти. Среди них было и несколько иммигрантов из Йемена. Через полтора года был собран хороший урожай, одна пятая которого пошла на уплату долга ЕКО. “Мы раз и навсегда доказали, — писала Маня Шохат, — что экономика может быть построена на принципах коллективизма”. Доказав это, восемнадцать участников группы вернули земельный участок ЕКО, считая, что на их место придут постоянные поселенцы.

Теперь возникла проблема увеличения земельного фонда. Решающее значение в этом плане имела помощь Руппина. В 1909 г. по поручению Еврейского национального фонда он приобрел 1200 дунамов неосвоенной земли в Умм-Джуни, на берегу озера Кинерет. Вскоре после этого он собрал группу иммигрантов, которая начала работать на этом участке, применяя обычные методы, но дело кончилось неудачей. Однако через год ученики А.-Д. Гордона — 36 членов Га-Поэль га-цаир — попросили предоставить им Умм-Джуни для обработки земли. Идея коллективного поселения имела практический смысл, поэтому она привлекла не только социалистов. Руппин дал согласие и выделил пионерам довольно значительный участок рядом с Умм-Джуни, а в придачу — две глинобитные “спальни”, кое-какое необходимое оборудование и полдюжины мулов. Эксперимент был мучительным: долина Иордана оказалась сущим адом, члены маленькой коммуны страдали от малярии, однако их спасли дисциплина и организованность. Каждый день избранный ими комитет решал, кто выйдет в поле, а кто будет нести охрану ночью. Женщины работали по дому, готовили пищу, кормили животных. Соблюдалось полное равноправие. Это был настоящий коллективизм — и он оправдал себя. В 1911 г. был собран хороший урожай и куплен скот. К этому времени квуца получила название “Дганья”. Слава о ней быстро разнеслась по Палестине. Шмуэль Даян, ставший членом Дга-ньи в 1912 г., был восхищен, впервые испытав чувство самостоятельности. Впоследствии он писал:

Вдохновленные успехом Дганьи, другие группы, включавшие от десяти до тридцати человек, начали организовывать коллективные хозяйства на земле, предоставленной Еврейским национальным фондом. Эти группы создали квуцот в Мерхавье и Ган-Шмуэле. На той же основе было возрождено нерентабельное старое поселение Ховевей Цион в Беэр-Товии. К 1914 г. существовало уже 14 таких хозяйств, половина из них были небольшими хуторами. Все поселенцы в этих колониях были преданы коллективизму как идеологической предпосылке, ведущей к “завоеванию труда”. Впрочем, в этом было немало и практического смысла. Квуцот по сравнению с небольшими капиталистическими фермами давали более высокий доход. Хотя прибыль по западным меркам была мизерной и, случалось, члены квуцы бедствовали, они были совладельцами хозяйства с равными правами и равной ответственностью. Кроме того, они ощущали свое нравственное превосходство — чувство первопроходцев, преданных идеям равенства и социальной справедливости. Возможно, они не ошибались.

Союз стражников

В сентябре 1907 г. десять молодых людей собрались на чердаке в яфском доме Ицхака Бен-Цви. Перед ними выступал Исраэль Шохат. Он напомнил юношам, что “завоевание труда”, безусловно, предполагает и право евреев на самооборону. На протяжении нескольких месяцев Шохат переезжал с места на место, убеждая поселенцев взять на себя охрану тех земель, которые они возделывают. Он твердил, что немыслимо и далее придерживаться постыдной традиции и нанимать арабов и черкесов[142] для охраны своей жизни и имущества. Так еврейский народ возродить не удастся! Да и сами наемные сторожа — все те же переодетые бандиты, презирающие поселенцев, шантажирующие их и вымогающие у них деньги. Если евреи способны возделывать землю, то неужели они не сумеют защитить ее? Сумели же члены Поалей Цион организовать силы самообороны, когда в России, в Гомеле, родном городе Шохата, начался погром[143]. Этот прецедент, говоривший о способности постоять за себя, имел огромное значение. В Палестине серьезно обсуждали это событие. Решающее собрание состоялось, наконец, в доме Бен-Цви. Там в сентябре 1907 г. была составлена программа секретного общества еврейской стражи, которое было названо Бар-Гиора[144] — в честь прославленного героя еврейской истории. Члены общества взяли на себя обязательство нести охрану там, где это потребуется. Они, кроме того, решили говорить только на иврите и жить единым коллективом — их взгляды базировались на принципах социалистического сионизма. Интересно, что члены Бар-Гиора были среди основателей квуцы в Седжере.

В Седжере будущие еврейские стражники предложили управляющему сельскохозяйственной школы, принадлежавшей ЕКО, нанять их для охраны. Управляющий отнесся к этой идее с недоверием. Тогда молодые энтузиасты выкрали мула из-под носа у сторожа-черкеса и на следующее утро вернули его в стойло. Управляющий сдался. С этого момента ферма была взята под охрану. Затем члены Бар-Гиора предложили свои услуги жителям соседних поселений. Это была рискованная инициатива. В конце 1908 г., после революции младотурок, контроль турецких властей в Палестине ослабел, и в сельской местности подлинными хозяевами стали арабские бандиты. И все же еврейское население Месхи (впоследствии — Кфар-Тавор) пошло на риск, уволило сторожей-марокканцев и наняло двух членов Бар-Гиора. Бар-гиоровцы обеспечили Месхе такую охрану, какой колония еще не знала: когда поселенцы отправлялись в поле, их сопровождали вооруженные всадники, и больше нападений на Месху не было.

Завоевав таким образом доверие двух поселений, Шохат и его товарищи в 1909 г. начали осознавать, что сил их маленькой организации недостаточно. Нужны были все новые стражники, чтобы нести службу в разных районах ишува. Для удовлетворения этой потребности общество Бар-Гиора реорганизовалось, взяв новое название: Га-Шомер (“Страж”). Устав организации лаконично определял ее задачу: создание общества еврейских стражников. При приеме требования к новым членам были столь суровыми, что за два последующих года начальная группа из восьми человек увеличилась лишь до 26 членов. Программа подготовки была исключительно жесткой. Будущих стражников обучали маневрированию в ночной обстановке, ориентировке на местности и разговорному арабскому языку. Те немногие, кого приняли в Га-Шомеру славились как великолепные наездники и меткие стрелки. Мускулистые и уверенные в себе вооруженные всадники внушали уважение арабам, которые называли их москоби, то есть “русские”, — храбрецы и хорошие охотники. Удаль еврейских стражей отразилась даже в арабском фольклоре, предания о них обрастали все новыми подробностями и преувеличениями.

Вскоре в сфере контроля Га-Шомер оказалась вся Нижняя Галилея: Явнеэль, Бейт-Ган, Менахемья, Шарона, Мицпа, Кинерет. К 1911 г. организация распространила свою деятельность и на Самарию. Оттуда слава о ней достигла Иудеи, а потом и побережья: в прибрежные поселения с крупными капиталистическими плантациями тоже начали приглашать членов Га-Шомер. Жалеть об этом не приходилось — несмотря на систематические нападения бедуинов, стражники всегда были начеку. Постепенно к ним начали обращаться из Ришон-ле-Циона, Бен-Шемена, Беэр-Яакова. В 1914 г. в одной только Иудее действовало четыре отряда Га-Шомер, а по всей еврейской части Палестины организация насчитывала сотню человек, всегда готовых выступить в случае опасности.

В это время ишуву требовалось уже больше охраны, чем мог предоставить Га-Шомер, и руководители этой организации пришли к выводу, что еврейская самооборона должна отказаться от профессионального подхода: в час опасности все работники и фермеры должны быть с оружием в руках. Хотя до начала Первой мировой войны не было возможности особенно расширить программу обучения, многие колонии стали вводить у себя систему самообороны. По общему мнению, успехи Га-Шомер имели не только практическое значение. Деятельность его членов воплощала в себе одновременно социалистическую доктрину и идею самообороны, принципы коллективизма и национальной солидарности. Перед войной легенды об отваге стражей значительно улучшили моральный климат ишува. Арабы больше не обвиняли евреев в трусости, а халуцим-сионисты увидели перед собой реальный пример сплоченности и самопожертвования.

Торжество иврита

В предвоенные годы усилия сионизма, направленные на национальное становление, получили огромную поддержку благодаря возрождению языка иврит. Коренные изменения в этом отношении были ничуть не менее значительны, чем “завоевание труда”, ведь до начала XX в. в Палестине практически отсутствовало преподавание иврита. До конца 1870-х гг. немногочисленные еврейские школы Палестины были в подавляющем большинстве религиозными заведениями, где — в соответствии с отжившей ортодоксальной традицией — обучение велось на идише. В школе Лемеля, основанной в Иерусалиме в 1856 г., предметы преподавались на идише и на немецком, в начальных школах и ремесленных училищах, действовавших под покровительством Альянса, главным образом — на французском. Современный иврит как язык повседневной жизни возник только благодаря героическим усилиям выходца из России Элиэзера Перельмана, более известного как Бен-Иегуда.

Бен-Иегуда вырос в ортодоксальной семье и получил традиционное религиозное образование. Как и тысячи его сверстников, он прошел эволюцию от секуляризма Гаскалы к сионизму. Хотя он с энтузиазмом изучал еврейскую литературу, представление о языке как о важнейшей составляющей национального самосознания в современном мире зародилось у него, лишь когда он стал студентом Сорбонны и ясно осознал, какова роль словесности в становлении французского национализма. “Я решил, — писал он своей невесте в 1880 г., — что нам для того, чтобы владеть собственной землей и жить самостоятельной политической жизнью, необходим язык, способный нас сплотить. Этот язык — иврит, но не иврит раввинов и ученых. Нам нужен иврит для обиходной и деловой жизни”. Через год двадцатитрехлетний Бен-Иегуда женился и вместе со своей женой, которой было тогда двадцать семь лет, отправился в Палестину. На борту парохода они поклялись отныне говорить только на иврите. Насколько известно, они не нарушили своего обещания.

Первые годы жизни в Палестине обернулись для молодой четы, как и для всех пионеров ишува, мучениями и нищетой. В Иерусалиме Бен-Иегуда кое-как перебивался уроками иврита в школе Альянса. Каждую свободную минуту он уделял редактированию ивритских газет, сменявших одна другую. Тираж этих газет обычно не превышал двухсот экземпляров. Иногда случалось, что Бен-Иегуду и его увеличившуюся семью выселяли из квартиры за неуплату; порою они голодали. Жизнь Бен-Иегуды осложнялась и из-за его непрестанных нападок на ортодоксов, которых он упрекал в нежелании использовать иврит в быту и в потворстве “социальному злу”, заключавшемуся в поддержке халуки. Разгневанные противники в отместку бросали камни в окна его конторы, доносили на него оттоманским властям, обвиняя в “предательстве” (за что он один раз ненадолго был посажен в тюрьму), и добивались от раввината отлучения Бен-Иегуды. Когда в 1891 г. его жена умерла от туберкулеза, оставив сиротами пятерых детей, ортодоксы не позволили похоронить ее на ашкеназском кладбище.

Со временем усилия Бен-Иегуды по внедрению иврита начали приносить плоды. Во всех сельскохозяйственных колониях подписывались на его газеты и покупали составленные им учебники. Он приобрел авторитет в ишуве, а потом и среди сионистов диаспоры. К началу века Бен-Иегуда был занят проектом, которому целиком посвятил остаток жизни, — он работал над словарем современного иврита. В книгах и других материалах, полученных от учеников из Европы, он неутомимо отыскивал семитские корни слов, пополняя лексический фонд иврита. В 1904 г., получив наконец скромную финансовую поддержку от Сионистской организации, барона Эдмона де Ротшильда и из других источников, Бен-Иегуда опубликовал первый том словаря. В сущности, это была энциклопедия иврита, монументальный научный труд. Бен-Иегуда успел завершить работу еще над тремя томами; после его смерти издание было доведено его преемниками до семнадцати томов, и словарь стал фундаментальной базой живого литературного языка.

Помимо этого, превращая иврит в разговорный язык, Бен-Иегуда в большой мере опирался на поддержку палестинских учителей. На рубеже веков большинство учителей работало по найму в системе школ, созданной Организацией помощи немецких евреев — Эзра (“Помощь”). К 1914 г. эта организация открыла в Палестине 50 учебных заведений, где занимались семь тысяч детей. Хотя в качестве второго языка там преподавался главным образом немецкий, благодаря усилиям Бен-Иегуды в школах Эзра, как и в школах Альянса, стали обращать особое внимание на изучение иврита. Этому примеру последовали и школы, принадлежавшие сельскохозяйственным колониям. Кроме того, в 60 сионистских учебных заведениях преподавание велось исключительно на иврите. Успех программы Бен-Иегуды был определен решимостью пионеров-сионистов, особенно иммигрантов второй алии, освоить этот язык. Ясно, что говорившим на идише или на русском евреям было трудно пользоваться ивритом у себя дома или в поле — ведь для этого приходилось преодолевать естественное стремление расслабиться. Но эту повинность они исполняли с таким же упорством, с каким переносили все трудности жизни в Палестине. Большинство сионистски настроенных земледельцев и рабочих усвоили главный довод Бен-Иегуды: единство нации определяется общностью языка. Преподаватели, разделявшие взгляды Бен-Иегуды, в 1903 г. создали Объединение еврейских учителей, которое учредило специальные квалификационные экзамены.

Как ни парадоксально, успешному распространению иврита начала угрожать империалистическая экспансия Германии на Ближнем Востоке в период перед Первой мировой войной. Сознательно или бессознательно служа проводником немецкого влияния в Палестине, руководство школ Эзра начало вводить в программы ряд курсов, преподававшихся только по-немецки; все чаще требовалось сдавать экзамены на немецком языке. Особенно острый характер конфронтация немецкого и иврита приобрела при разработке плана создания политехнического института в Хайфе — Техниона. Деньги на Технион пожертвовал знаменитый магнат чайной торговли Вольф Высоцкий, Еврейский национальный фонд предоставил землю в Хайфе, а Эзра и ряд филантропов оплатили дополнительные расходы. В намерения руководства Эзра входило создание Техниона как центра системы образования ишува; кроме того, он должен был стать впечатляющим образцом немецкой культуры. Именно поэтому заместитель министра иностранных дел Германии Артур фон Циммерман лично добился от Константинополя согласия на сооружение первого здания института, строительство которого было завершено в 1913 г. Между тем немецкие евреи — члены административного совета Техниона — предложили вести в институте преподавание технических дисциплин исключительно по-немецки. Ими руководило не только пристрастие к Германии — немецкий язык был международным языком науки, а иврит обладал весьма скудной научной терминологией.

Однако это решение вызвало взрыв негодования у поселенцев-сионистов. Бен-Иегуду едва не хватил удар. “Улицы обагрятся кровью”, — предупреждал он директора Эзра. По инициативе Бен-Йегуды еврейские студенты и учителя по всей Палестине устраивали митинги протеста. В октябре 1913 г. Объединение еврейских учителей объявило забастовку во всех школах Эзра. Студенты вышли на демонстрацию перед германским консульством в Иерусалиме. Как и план Уганды десятью годами раньше, кризис вокруг Техниона явно угрожал самой идее сионистского возрождения. Понимая, что поставлено на карту, Сионистская организация немедленно занялась созданием десятка новых ивритских школ в Палестине и развернула всемирную кампанию для привлечения дополнительных фондов. Наконец, спустя четыре месяца, в феврале 1914 г., “война языков” завершилась — после того, как административный совет Техниона пересмотрел свое решение и постановил, что преподавание будет вестись исключительно на иврите.

С тех пор ишув более не подвергал сомнению свою приверженность ивриту. После битвы за Технион Объединение еврейских учителей, используя субсидии Сионистской организации, основало педагогическое управление, отвечавшее за учебные программы и разработки для всех еврейских (неортодоксальных) школ Палестины, включая и школьную сеть Эзра. К 1916 г. мечта Бен-Йегуды начала сбываться. Перепись населения показала, что 40 % жителей ишува (за вычетом старой ортодоксальной общины) считают иврит своим родным языком. Триумф Бен-Йегуды сопоставим с триумфом Герцля и получил столь же широкое признание. Когда в декабре 1922 г. Бен-Йегуда скончался в Иерусалиме, 30 тыс. человек провожали его в последний путь и в течение трех дней палестинское еврейство соблюдало официально объявленный траур.

Борьба ишува за политическое самоутверждение

Поселенцы-сионисты стремились подчеркнуть свою лояльность по отношению к оттоманским властям, рассчитывая таким образом положить конец бесчисленным препятствиям, с которыми они сталкивались при попытках приобретения земли. Однако, несмотря на все усилия ишува, ему так и не удалось приспособиться к политической реальности. Трудность заключалась в том, что Палестина под турецким господством была разделена на несколько административных единиц. Правители в Бейруте и Иерусалиме обладали практически неограниченной властью и зачастую издавали противоречившие друг другу распоряжения. Правда, в обеих провинциях в административные советы входили руководители различных религиозных общин; однако это были чисто совещательные органы. После революции 1908 г. жителям Палестины было дано право избирать депутатов в турецкий парламент, и от Палестины действительно было делегировано пять человек. Однако и у парламентариев практически не было никакой реальной власти. Муниципальные советы, при избрании в которые действовал имущественный ценз, также не обладали сколько-нибудь заметным влиянием.

Впрочем, на евреев, по сути дела, не распространялись даже эти ограниченные, чисто теоретические возможности участия в управлении. Лишь немногие из них имели турецкое гражданство, потому что выгоднее было оставаться иностранными подданными под покровительством европейских консулов. Таким образом, в парламентских выборах евреи практически не принимали участия. Главный сефардский раввин входил в иерусалимский административный совет, но никакого влияния там не имел. В 1912 г. был образован совет иерусалимского санджака[145], где среди 13 выборных членов не было ни одного еврея; мало их было и в муниципальных советах, что объяснялось действием имущественного ценза. Так, например, в Иерусалиме, где евреи составляли большинство населения, в 1910 г. только трое из десяти членов совета представляли еврейскую общину. В 1912 г. в муниципальный совет входило четыре еврея, в 1914 г. — один.

Тем не менее в еврейской среде не вызывала сомнений необходимость каким-то образом сотрудничать с властями, чтобы упрочить свое положение в Святой земле. Главным препятствием этому служила разнородность ишува, в состав которого входили ашкеназы и сефарды, религиозные ортодоксы и светские евреи, представители различных политических течений из иммигрантов-сионистов. Несмотря на это, попытка создать представительный орган ишува все же была предпринята в сельскохозяйственных поселениях, где общественная жизнь была интенсивнее, чем в городах. По инициативе Ахад га-Ама, побывавшего в Палестине в 1900 г., несколько сотен еврейских колонистов-земледельцев избрали делегацию, которая должна была обратиться к барону Ротшильду с просьбой ослабить диктат его управляющих в сельскохозяйственных поселениях. Из этой попытки ничего не вышло. Через три года был создан Конгресс палестинских евреев — в его учреждении участвовало 2157 человек со всех концов Палестины. Вскоре в результате конфликта при обсуждении плана Уганды Конгресс был упразднен.

С другой стороны, среди новых иммигрантов второй алии было немало людей, имевших опыт организации еврейской общественной жизни еще в Восточной Европе. В 1907 г. несколько сотен таких иммигрантов основали Палестинский совет, который должен был координировать деятельность различных сионистских организаций в ишуве. В течение двух лет заседания совета проходили от случая к случаю, после чего он раскололся в результате фракционной борьбы: сефардское большинство Иерусалима и Цфата не было заинтересовано в объединении с приехавшими из России сторонниками социалистического сионизма. В 1908 г. совет прекратил свое существование. Тем не менее, несмотря на целую цепь неудач, стремление к общественной жизни не ослабевало. Об этом свидетельствовали политические партии, клубы и союзы, которые продолжали возникать в ишуве после революции младотурок. В 1913 г. Исраэль Белкинд снова попытался организовать общественное представительство ишува. Весной 1914 г. его план был рассмотрен и поддержан исполнительным советом федерации колоний Иудеи, однако началась война, и план не был реализован.

Тем не менее начатки местного и регионального самоуправления все-таки возникали. Поселения нередко согласовывали свои интересы, например, при постройке синагог или бурении новых колодцев. В начале века жители колоний, находящихся под покровительством Ротшильда, проводили общие собрания, на которых принимались решения местного значения. В предвоенные годы были учреждены две региональные федерации колоний. Одна из них, федерация колоний Иудеи, занималась преимущественно созданием торговых объединений, приобретением современного сельскохозяйственного оборудования, наймом ветеринаров, организацией общества страхования домашнего скота, распространением информации по сельскому хозяйству. В 1913 г. поселенцы Нижней Галилеи, стремясь справиться с угрозой арабского бандитизма, образовали собственную федерацию. В отличие от иудейской, галилейская федерация продолжала действовать и после начала войны. Она обращалась к властям, когда требовалась помощь полиции, выделяла ссуды для нуждающихся и эвакуировала евреев из районов, где могли начаться боевые действия.

Итак, несмотря на отсутствие формальных органов, перед началом Первой мировой войны ишув стремился сформировать собственную структуру как самобытная и самоутверждающаяся община. С момента возникновения сионистского движения эта община никогда еще не увеличивалась так быстро, как в этот период. За первые шесть месяцев 1914 г. в Палестину репатриировалось не менее 6 тыс. евреев, а число уезжающих в Европу резко уменьшилось. К этому времени в Святой земле проживало около 85 тыс. евреев, что составляло куда больший процент по отношению ко всему населению, чем в любой из стран диаспоры. И сфера профессиональных занятий палестинских евреев значительно расширилась. Развитие водного и железнодорожного транспорта предвещало ускорение экономического роста Палестины. Стали открываться первые еврейские промышленные предприятия, в том числе цементный и кирпичный заводы, завод по переработке сахарной свеклы и механические мастерские. Яфо, портовый город, связывавший Палестину с Европой, стал культурным и административным центром сионистской деятельности. Здесь открывались первые ивритские школы и представительства первых рабочих профессиональных союзов.

Рядом с Яфо, в котором проживало 6 тыс. евреев, возник новый пригород, и ему суждено было в будущем стать центром еврейской жизни в Палестине. Большинство населения неопрятного портового Яфо составляли арабы. На протяжении нескольких лет Руппин вынашивал идею создания рядом с городом еврейского поселения. Наконец при поддержке Восьмого Сионистского конгресса глава Палестинского бюро получил согласие передать ссуду Еврейского национального фонда частной строительной компании Ахузат Байт. Она стала распродавать земельные участки будущим жителям. В 1909 г. на песчаных дюнах за городской чертой Яфо началось строительство, а к 1914 г. здесь вырос скромный квартал из 139 домов с садовыми участками, с населением в полторы тысячи человек. Новое поселение было названо Тель-Авив, “Холм весны”. Нахум Соколов использовал это название в качестве заглавия для переведенной им на иврит “Альтнойланд” Герцля. Рост городов сопровождался и развитием сельского хозяйства. Новой энергией наполнилась жизнь поселений, основанных в XIX в. энтузиастами Ховевей Цион. Особенно заметно это было по плантациям на побережье — выращиваемые там в больших количествах цитрусовые и виноград начали приносить доход. К 1914 г. еврейское население в сельской местности достигло 12 тыс. человек.

В какой же степени возвращение к Сиону стало обретать черты реальности — тогда, в 1914 г., за три года до Декларации Бальфура? Достаточно сказать, что к этому моменту вопрос о еврейском национальном очаге должен был рассматриваться европейскими правительствами всерьез. Пробуждению способствовали не только крепнущая Сионистская организация и ее учреждения — Еврейский национальный фонд и Англо-Палестинский банк. Большую роль в этом сыграл и значительный анклав в Палестине, 14 % населения которого занималось сельским хозяйством. Многие поселенцы говорили на иврите; они знали, как обращаться не только с мотыгой, но и с винтовкой. Если бы в свое время не победил подход “практического” сионизма к созданию ишува, если бы мировое сионистское движение ожидало чуда — дарования ему государства, — возрождения в Палестине, без сомнения, не было бы. Таким образом, между 1905 и 1914 гг. были заложены основы еврейского национального очага и определены его идеологические задачи. “Главное же, — отмечал Вейцман, — мы почувствовали реальность и поэтому после Декларации Бальфура взялись за дело, не чувствуя себя новичками”.