Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

33

Въ большинствѣ селеній второго земскаго участка въ томъ видѣ, какъ я его первоначально принялъ, ветхія, деревянныя церковныя и школьныя зданія во всѣхъ отношеніяхъ оставляли желать многаго лучшаго. Мѣстное населеніе за время моей службы земскимъ начальникомъ проявило изумительную энергію и щедрое содѣйствіе въ дѣлѣ церковно-школьнаго благоустройства. За какихъ-нибудь три года въ моемъ участкѣ было сооружено пять совершенно новыхъ каменныхъ церквей и два деревянныхъ храма. Что же касается школъ, то почти повсемѣстно онѣ были заново перестроены; въ нѣкоторыхъ мѣстахъ были выстроены для нихъ превосходныя каменныя зданія, и вновь открыто было до 10 церковно-приходскихъ школъ и 2 школы грамоты. Объ устроенной мной въ с. Новомъ Буянѣ библіотекѣ-читальнѣ, при чайной Комитета Трезвости, мною упомянуто будетъ нѣсколько ниже.

Въ самомъ населеніи въ то время ощущалась настоятельная потребность, если не въ образованіи, то хотя бы въ простой грамотности. Поэтому сельскіе сходы такъ охотно вносили для этого въ свои бюджеты довольно значительныя денежныя суммы. Нѣкоторыя общества для сооруженія каменныхъ церквей и школъ заводили даже кирпичные заводы. Кромѣ того, отводились особыя общественныя запашки, урожай съ которыхъ шелъ непосредственно на образованіе спеціальнаго фонда для сооруженія и полнаго оборудованія церквей и школъ.

Въ ту пору земство наше еще не ассигновывало достаточныхъ средствъ на школьное дѣло: лишь лѣтъ черезъ десять осуществлялись т. н. „нормальныя сѣти” для всеобщаго школьнаго обученія, медицинской помощи и пр. Въ бытность же мою земскимъ начальникомъ вся тяжесть расходовъ ложилась на сами общества.

Участвуя въ школьныхъ экзаменаціонныхъ комиссіяхъ, я съ самаго начала былъ пораженъ отсутствіемъ у кончавшихъ курсъ дѣтей какихъ-либо, даже самыхъ элементарныхъ знаній по отечественной исторіи. Оканчивали ученики свою школу въ сравнительно не столь ужъ маломъ возрастѣ, съ другой стороны — общій уровень способностей былъ у нихъ явно выдающійся въ смыслѣ быстрой воспріимчивости, понятливости и усваимости. Межъ тѣмъ то, что называется основой національнаго воспитанія, ни въ чемъ у школьниковъ не проявлялось, — оно безусловно отсутствовало.

Объ этомъ обстоятельствѣ мною неоднократно возбуждался вопросъ на засѣданіяхъ Уѣзднаго Училищнаго Совѣта. Инспекторомъ въ то время былъ нѣкій Гравицкій, честный службистъ, но заядлый формалистъ, всячески доказывавшій недопустимость вносить въ существующую школьную программу дополнительные предметы. Я же настаивалъ на возможности, и при существующихъ урочныхъ расписаніяхъ, попутно давать дѣтямъ основную духовную пищу, необходимую для всякаго русскаго ребенка, будущаго гражданина, въ смыслѣ ознакомленія его, хотя бы въ самыхъ общихъ чертахъ, съ исторіей и славой своей страны.

Чтобы не быть голословнымъ, я у себя въ Ново-Буяновской земской общественной школѣ занялся самъ съ дѣтьми, и въ два мѣсяца прошелъ съ ними въ старшемъ отдѣленіи весь „мой” краткій курсъ элементарнаго отечествовѣдѣнія.

Подошли экзамены, и въ присутствіи того же инспектора — моего постояннаго оппонента — и другихъ лицъ, я на заданные вопросы по своему предмету получалъ отвѣты, являвшіеся лучшимъ подтвержденіемъ справедливости моихъ предположеній. Впослѣдствіи подобныя дополнительныя программы по отечествовѣдѣнію привились, но не всюду, къ сожалѣнію, были одинаковые результаты.

Хотѣлось бы здѣсь добавить одно мимолетное воспоминаніе, какъ доказательство удивительной подчасъ смѣтливости нашихъ крестьянскихъ малышей.

Однажды въ дер. Михайловкѣ я со своими ассистентами — батюшкой и учителемъ — экзаменовали дѣтишекъ. Вызывается ученикъ лѣтъ четырнадцати по фамиліи Широковъ, красивый, кудрявый, съ живыми умными глазенками мальчикъ. Сталъ я его спрашивать по арифметикѣ. Задачку Широковъ рѣшилъ отлично.

Послѣ этого я задалъ ему вопросъ — не знаетъ ли онъ, сколько верстъ отъ Михайловки до Буяна? — Отвѣтъ получился — восемь верстъ. Спрашиваю затѣмъ: „а саженей?” Такъ же быстро отвѣтилъ. Тогда я пошелъ дальше, задавая послѣдовательно мальчику: сколько аршинъ, затѣмъ четвертей и наконецъ... вершковъ. На все это Широковъ отвѣчалъ такъ быстро, почти моментально разрѣшая мои вопросы, что въ концѣ концовъ я самъ, какъ его провѣрочная инстанція, былъ крайне смущенъ, вынужденный просчитывать въ своемъ умѣ мною же заданныя цифры гораздо дольше, чѣмъ это дѣлалъ шустрый экзаменующійся.

Касаясь церковнаго строительства, проходившаго во всѣхъ случаяхъ обычно гладко и удачно — не могу не вспомнить одной, сильно въ то время нашумѣвшей исторіи, происшедшей въ большомъ приволжскомъ селеніи „Курумочъ”, въ связи съ выборомъ мѣста подъ сооруженіе новаго каменнаго храма. Изобиліе своей и арендуемой земли, луговъ, близость великолѣпныхъ хвойныхъ лѣсовъ удѣльныхъ и казенныхъ, а главное — своя общественная пристань на р. Волгѣ, — все это служило причиной того, что общество названнаго села изъ года въ годъ богатѣло, размножалось, а самое селеніе замѣтно ширилось. Я засталъ Курумочъ въ томъ видѣ, что параллельно со старой улицей, въ серединѣ которой стояла небольшая, сѣренькая, деревянная церковка, красовался новый сельскій порядокъ, застроенный богатыми, больше каменными, желѣзомъ крытыми строеніями. Нужда въ помѣстительной церкви была давняя, общественная церковная запашка велась не первый годъ, такъ что капиталъ, нужный для стройки, почти весь имѣлся налицо, да и матерьялъ былъ готовъ. Все дѣло тормозилось изъ-за ожесточеннаго спора обѣихъ вышеупомянутыхъ улицъ — старой и новой, — на которой изъ нихъ ставить храмъ Божій. Старая улица отстаивала свои исконныя права и указывала на мѣсто рядомъ съ существующей церковкой, подлежащей сносу, „новая” же на это такъ говорила устами своихъ самолюбивыхъ обывателей: „довольно мы хаживали на вашу сторону, пора и честь знать! походите-ка теперь вы сами на нашу улицу, которая будетъ не хуже, а почище вашей!”... Сколько сходовъ ни собиралось для разрѣшенія этого спора — кромѣ общей свалки, ожесточенныхъ дракъ и скандаловъ, въ результатѣ ничего не получалось.

Въ такомъ положеніи я унаслѣдовалъ Курумочъ, пробовалъ съ обществомъ говорить по хорошему. Первоначально казалось мнѣ, что Курумчане готовы были меня слушать и идти на мировую, но въ дѣйствительности они принимались вновь за старое. Пришло мнѣ въ голову помирить ихъ всѣхъ на слѣдующемъ: пригласить къ нимъ на мѣсто Самарскаго Епископа Гурія и всѣмъ согласиться на томъ, куда укажетъ его владычная рука. Собралъ сходъ и предложилъ пригласить!, для окончательнаго рѣшенія ихъ давняго спора самого Преосвященнѣйшаго Владыку. Сходъ единодушно согласился и просилъ меня взяться за осуществленіе этого дѣла. Епископъ Гурій былъ живымъ, отзывчивымъ и весьма подвижнымъ архипастыремъ. Охотно согласившись, онъ вскорѣ дѣйствительно прибылъ въ село Курумочъ и выбралъ возвышенное, красиво доминирующее надъ всѣмъ селеніемъ мѣсто, расположенное нѣсколько вдали, какъ отъ одной, такъ и отъ другой улиць оказавшееся такимъ образомъ какъ бы нейтральнымъ для обѣихъ враждовавшихъ сторонъ. На означенное мѣсто Преосвященный самъ показалъ своей святительской рукой при всемъ собравшемся народѣ, который съ обнаженными головами все это торжество видѣлъ, выслушалъ затѣмъ въ нерушимой тишинѣ архипастырское вразумительное слово (говорилъ Гурій хорошо, крѣпко и внятно), послѣ чего всѣ благоговѣйно, вслѣдъ за Владыкой, перекрестились со словами: „Быть по сему!” — „Слава-те Господи!”

Но темныя силы и тутъ не дремали. Среди Курумчанъ было не мало раскольниковъ т. н. „Спасова согласія”. Самъ ихъ архіерей, Николай Архиповъ, проживалъ въ этомъ селѣ. Имъ на руку была церковная смута — и вотъ двое смѣльчаковъ (одинъ изъ нихъ бывшій когда-то волостной старшина пропойца Кадичевъ, другой его пріятель Ванякинъ) надумали такое дѣло: назвавшись членами церковнаго Курумчанскаго попечительства, эти лица явились лично къ Епископу Гурію съ прошеніемъ, въ которомъ эти самозванцы нагло наклеветали на всѣхъ активныхъ руководителей церковной жизни, донеся архіерею, что Курумчане хотятъ строить храмъ не на томъ мѣстѣ, на которое было указано самимъ Владыкой, а на совершенно другомъ, при этомъ они въ письменномъ изложеніи своей жалобы такъ запутанно и хитро подстроили, что, въ случаѣ удовлетворенія ихъ ходатайства, мѣсто для постройки получалось опять таки не архіереемъ указанное, а именно то, которое въ свое время отстаивала новая улица. Епископъ Гурій былъ человѣкъ горячій и въ рѣшеніяхъ своихъ быстрый. Выслушавъ Кадичева съ его пріятелемъ, какъ членовъ церковнаго попечительства и предполагая, что, удовлетворивъ ихъ просьбу, онъ тѣмъ самымъ возстановитъ свое рѣшеніе, высказанное на мѣстѣ и положенное въ основу сельскаго приговора, — съ обычной своей вспыльчивостью и неосмотрительной поспѣшностью, на ихъ жалобѣ написалъ собственноручную резолюцію въ смыслѣ удовлетворенія всего изложеннаго въ поданномъ ему прошеніи, не вѣдая, какъ жестоко эти проходимцы подвели его самого, начертавшаго на ихъ бумагѣ о. благочинному приказъ, противорѣчащій его прежнему распоряженію, лично сдѣланному на сельскомъ сходѣ. Съ этой архіерейской резолюціей самозванные члены церковнаго попечительства пріѣхали изъ Самары въ Ставрополь къ благочинному о. Николаю, разумному протоіерею, который прошеніе съ епископской резолюціей у нихъ отобралъ и тотчасъ же съ нарочнымъ переслалъ ко мнѣ. Сразу же понявъ, въ чемъ дѣло, я принялъ соотвѣтствующія мѣры предупредительнаго характера на мѣстѣ и самолично тотчасъ же отправился въ Самару къ Епископу Гурію, которому разъяснилъ, какъ его два негодяя подвели. Трудно описать, въ какую ярость пришелъ Преосвященный Гурій отъ всего происшедшаго. Разорвавъ въ клочки злосчастное прошеніе, возвращенное ему мною, онъ меня горячо поблагодарилъ за пріѣздъ и содѣйствіе въ этомъ „сатанинскомъ”, какъ онъ тогда выразился, дѣлѣ.

Несмотря на всѣ встрѣчавшіяся злоключенія, все жъ удалось дѣло довести до торжественнаго дня закладки, который приходился на 14 февраля 1894 года и совпадалъ съ празднованіемъ „торжества Православія”. Все было заготовлено для этого. событія на томъ дѣйствительно мѣстѣ, которое было выбрано обществомъ совмѣстно съ архіереемъ. Кадичевъ съ Ванякинымъ были преданы мною суду за присвоеніе не принадлежащихъ имъ должностей и званій, но находились на свободѣ и, какъ доходили до меня слухи, продолжали сильно мутить народъ, въ цѣляхъ всячески помѣшать началу стройки. Вспоминается мнѣ картина Закладки. Прежде всего, рано утромъ этого дня пріѣзжаетъ ко мнѣ Старо-Бинарадскій старшина Сидоровъ, сильно разстроенный, съ недобрыми вѣстями изъ Курумоча — будто нѣкоторая группа курумчанъ, во главѣ съ Кадичевымъ, рѣшилась на все, чтобъ сорвать предположенное торжество, грозя даже покушеніемъ на самого „земскаго”. Нервный по натурѣ Сидоровъ умолялъ меня остаться дома, во избѣжаніе возможныхъ случайностей — священники де отслужатъ сами по себѣ, полиція будетъ наряжена, и дѣло обойдется безъ меня... Само собой, я на это не пошелъ, велѣлъ подавать свою тройку, надѣлъ свой дорожный полушубокъ, подпоясался кавказскимъ ремнемъ съ надѣтымъ на немъ револьверомъ и тронулся въ путь.

Въ Курумочѣ около старой церкви и мѣста закладки стояла огромная толпа народа. Съѣхались нѣсколько священниковъ съ благочиннымъ о. Николаемъ во главѣ. Среди нихъ чувствовалась замѣтная растерянность. — очевидно и до нихъ доходили разные недобрые слухи. Подъѣхалъ станов вой съ урядниками, присутствовали также два удѣльныхъ управляющихъ. Началась торжественная процессія съ хоругвями и иконами изъ старой церкви на мѣсто закладки, которое было предварительно со всѣхъ сторонъ огорожено. Взойдя на него вмѣстѣ съ духовенствомъ, я сразу же увидалъ недалеко за изгородью хорошо извѣстныхъ мнѣ Кадичева съ Ванякинымъ. Вспомнивъ предупрежденіе старшины, я, прежде чѣмъ духовенство начало службу, вышелъ на середину устроеннаго помоста и, указавъ рукой на заготовленный для водруженія на мѣстѣ закладки большой деревянный крестъ, громко, во всеуслышаніе всего собравшагося вокругъ насъ народа, заявилъ: „до меня дошли слухи, что сегодняшнему нашему великому торжеству хотятъ лихіе люди помѣшать (при этомъ я въ упоръ посмотрѣлъ на двѣ пары недобрыхъ глазъ — Кадичева и Ванякина). — Предупреждаю, что первый, кто дерзнетъ поднять свою нечестивую руку, чтобы воспрепятствовать водруженію сего честнаго креста, будетъ мною уложенъ на мѣстѣ”. При этомъ я показалъ рукой на свой револьверный кобуръ. Обратившись затѣмъ къ священникамъ, я просилъ приступить къ богослуженію. Все торжество прошло спокойно и благолѣпно, а черезъ два года на освященномъ мѣстѣ высился и красовался большой каменный храмъ, стройная колокольня котораго виднѣлась издалека съ Волжскаго простора.

Вспоминая Курумчанскую исторію, я все же долженъ оговорить, что не Есе населеніе подвѣдомственнаго мнѣ участка отличалось столь буйной страстностью и безпокойнымъ характеромъ. Курумчане были скорѣе какъ исключеніе изъ общаго состава остального, болѣе спокойнаго и покладистаго крестьянскаго люда. Ранѣе въ своихъ запискахъ я неоднократно высказывалъ свои предположенія объ общей причинѣ тѣхъ отличительныхъ свойствъ приволжскаго населенія моего участка, которыя являлись какъ бы унаслѣдованными отъ ихъ предковъ, входившихъ когда-то въ составъ вольныхъ воровскихъ дружинъ, разгуливавшихъ главнымъ образомъ на Жигулевскомъ плесѣ „Волги-матушки широкой” и существовавшихъ за счетъ своего свободнаго простора и чужого добра.

Въ общемъ же населеніе второго участка Ставропольскаго уѣзда, сплошь состоявшее изъ т. н. бывшихъ удѣльныхъ крестьянъ, отличалось привѣтливымъ характеромъ, честностью, миролюбіемъ и дѣловитой хозяйственностью. Конечно, и ихъ обычно трудовая размѣренная жизнь нарушалась исключительными событіями стихійнаго характера, вродѣ пожаровъ, эпидемій, эпизоотій и т. п. Случались также съ ними разныя несчастья и отъ преступныхъ дѣйствій отдѣльныхъ „лихихъ” лицъ. Со всѣмъ этимъ деревенскимъ зломъ н бѣдствіями приходилось посильно бороться, но борьба эта протекала при сравнительно благопріятныхъ условіяхъ — при содѣйствіи и поддержкѣ, какъ мѣстнаго земства (губернскаго и уѣзднаго), такъ и самого населенія, въ массѣ своей совѣстливаго, довѣрчиваго, склоннаго ко всему доброму и общественно-полезному.

Останавливаясь на характеристикѣ населенія, я прежде всего скажу нѣсколько словъ о религіозно-нравственномъ его настроеніи и уровнѣ.

Подавляющая часть его въ моемъ участкѣ были православные, вѣрующіе, относившіеся строго къ исполненію церковныхъ обрядностей. Ранѣе я упомянулъ, какъ щедро сельскія общества относились къ улучшенію своихъ храмовъ.

Несомнѣнно отношеніе это являлось лучшимъ доказательствомъ преданности ихъ церковно-религіозному культу. Въ церковныя попечительства тоже выбирались все дѣльные, почтенные люди.

Составъ самихъ священнослужителей былъ въ среднемъ удовлетворительный и столь любимый своими приходами, что среди нихъ даже самъ Епископъ Гурій не рѣшался устраивать обычныя свои перемѣщенія. Лишь единственный изъ нихъ былъ отправленъ „на покой” — престарѣлый о. Дроздовъ, лѣтъ около 45 священствовавшій безвыѣздно въ Старо-Бинарадской церкви. Я еще его засталъ на томъ же мѣстѣ священнической службы.

Касаясь общаго уровня нравственности населенія, могу лишь замѣтить, что наиболѣе патріархальными, строгими и чистыми нравами отличались татары, у которыхъ мѣстный ихъ мулла игралъ рѣшающую роль блюстителя и руководителя, строжайше соблюдая семейную и личную чистоту членовъ своей паствы.

За ними, въ порядкѣ послѣдовательности, шли всѣ мордовскія селенія, — обоихъ нарѣчій „мокша” и „эрзя”, и на послѣднемъ мѣстѣ стояли русскія общества. Среди послѣднихъ издавна возникла и продолжала распространяться возмутительная секта „хлыстовъ”, имѣвшая своимъ главнымъ покровителемъ и вдохновителемъ, или „Христомъ”, какъ его называли сами сектанты, богатаго самарскаго купца Прохорова.

Организація этой „Прохоровщины” была широко раскинута по губерніи. Всюду имѣлись свои „богородицы”, вокругъ которыхъ происходили въ особо приспособленныхъ для этого помѣщеніяхъ — обычно подвальныхъ — тайныя „радѣнія”. На подобныя сборища сходились „вѣрующіе” обоего пола, пѣли свои „стихи” съ восхваленіемъ и вызываніемъ „Св. Духа”, кружились, бѣсновались до самозабвенія, до тѣхъ поръ, покуда не „накатывалъ” на нихъ всѣхъ „сходившій духъ святой”.

Браковъ хлысты не совершали, дѣтей же признавали лишь тѣхъ, которыя рождались у дѣвицъ послѣ „радѣнія” и „накатыванія”. Въ результатѣ такого культа, въ нѣкоторыхъ селахъ проживали цѣлые порядки „келейницъ” — обычно во все черное одѣтыхъ дѣвицъ, но семейныхъ, т. е. имѣвшихъ своихъ дѣтей, съ точки зрѣнія сектантской законныхъ, ло обычному же нашему пониманію незаконнорожденныхъ.

Центромъ хлыстовщины, или по мѣстному выраженію, „Прохоровскаго корабля”, въ моемъ районѣ служило с. Кирилловна, гдѣ обрѣталась сама „богородица” и происходили „радѣнія”. Допуская смѣшеніе удовлетворенія половыхъ животныхъ инстинктовъ съ проявленіемъ душевныхъ экстазовъ религіознаго порядка, устанавливая соединеніе свальнаго грѣха съ признаніемъ въ немъ божественнаго начала, секта эта собственно представляла собой не что иное, какъ обожествленіе разврата, являя собою соціальное уродство людского сообщества, не встрѣчаемое даже въ животномъ мірѣ.

Хлысты, фактически предававшіеся при отправленіи своихъ сектантскихъ обрядностей „свальному грѣху”, въ то же время оффиціально заявляли себя вѣрующими христіанами, посѣщали православные храмы, и внѣ своихъ хлыстовскихъ обрядностей, вели образъ жизни скромный и внѣшне даже строго благочестивый.

Бороться съ этой сектой неоднократно принимались и духовныя и свѣтскія власти, но обычно безуспѣшно. Слишкомъ тайно, умно, осторожно вели себя „Прохоровцы”, и совершенно обратно вели себя въ дѣлѣ сыска консисторскіе агенты и чины полиціи.

Такъ или иначе, но существованіе секты вносило несомнѣнный соблазнъ, хотя бы ввидѣ образованія особой группы „келейницъ”, вокругъ которыхъ выростало особаго рода „безотцовское” молодое поколѣніе.

Въ нѣкоторыхъ селахъ подобныхъ „сиротъ” было довольно значительное количество, и это обстоятельство еще болѣе осложняло опекунское дѣло въ деревнѣ, обратившее также мое вниманіе.

Въ дѣлѣ сиротской опеки и защиты особенно часто переплетались законъ и обычай. Упорядочить эту область представлялось мнѣ вопросомъ большой важности. Повсемѣстно мною были заведены регистраціонные списки сиротъ и ихъ опекуновъ, провѣрялись общественные приговоры по учету сиротскаго имущества и т. д.

Вспоминается по этому поводу одно въ высшей степени характерное дело: скоропостижно умираетъ въ с. Кирилловнѣ богатый крестьянинъ Бугринскій, послѣ котораго оказалось наслѣдственное имущество. У скончавшагося старика остались въ живыхъ сынъ Кириллъ и дочь Марфа. Первый былъ давно женатъ и незадолго до смерти отца былъ имъ выдѣленъ, такъ что жилъ съ женой и дѣтьми отдѣльно въ собственномъ своемъ, надѣленномъ родителемъ, домѣ, получив при выдѣлѣ также и прочее немалое имущество — землю, скотъ, разную движимость и пр. Дочь же Марфа была незамужняя, жила всегда съ отцомъ, который ее любилъ и цѣнилъ за хозяйственную помощь, несмотря на то, что она вступила въ ряды „келейницъ”, и года за три до внезапной кончины ея родителя, прижила „со стороны” (народное выраженіе) дочку Евфросинью.

Тотчасъ же послѣ смерти старика Бугринскаго, Кириллъ, жадный и грубый по натурѣ, пользуясь безпомощностью своей сестры, заявилъ претензію на оставшееся послѣ умершаго родителя имущество, выставляя себя единственнымъ его наслѣдникомъ, и совершенно отстраняя свою сестру и ея тоехлѣтнюю дочку, какъ незаконнорожденную.

Въ одинъ прекрасный день къ осиротѣвшему родительскому дому подъѣхали подводы. Кириллъ со своими присными сталъ забирать цѣнное отцовское добро и отвезъ его къ себѣ, угнавъ со двора даже часть скота. Узналъ я обо всемъ этомъ лишь тогда, когда ко мнѣ пріѣхали съ жалобой на Кирилла его сестра и Кирилловскій сельскій староста, не знавшій, что предпринять противъ самоуправства молодого Бугринскаго, наотрѣзъ отказавшагося подчиняться его распоряженіямъ.

Какъ выдѣленный ранѣе своимъ отцомъ, Кириллъ безусловно лишался правъ на наслѣдство, Марфа же просила не только за себя, но и за дочь, которая по буквѣ закона считалась „незаконнорожденной”.

Въ этомъ отношеніи, для установленія опеки надъ ней представлялся единственный исходъ — обратиться къ Кирилловскому сельскому сходу, который былъ вправѣ санкціонировать назначеніе опеки надъ незаконнорожденной Евфросиньей, согласно „мѣстному обычаю”.

Пришлось мнѣ самому присутствовать на собранномъ по этому поводу сходѣ Кирилловскаго общества, на которомъ старики высказались за возможность назначенія опеки. Не забуду я высказаннаго на сходѣ мотива: „Чѣмъ же дитё виновато, что на Божій свѣтъ появилось?!”

Таковъ былъ гуманный гласъ народа, который и былъ положенъ въ основаніе установленія немедленной опеки. Это дало возможость возбудит дѣло въ Мусорскомъ Волостномъ Судѣ объ истребованіи отъ Кирилла Бугринскаго всего самоуправно забраннаго имъ имущества, въ пользу его сестры Марфы, какъ дочери и опекунши.

Въ качествѣ общей черты того времени, надо сказать, что семейное начало стояло въ мѣстныхъ нравахъ и обычаяхъ довольно твердо. Бывали, конечно, семейныя недоразумѣнія, ссоры, тяжбы, но какъ исключеніе.

Вспоминаю то мое душевное состояніе, когда, бывало, ко мнѣ, юному и неопытному въ жизни холостяку, обращались цѣлыми семьями за совѣтомъ и разрѣшеніемъ домашнихъ ссоръ и претензій. Когда же я, неувѣренный въ цѣлесообразности своихъ совѣтовъ, отсылалъ ихъ иногда въ волостной судъ, просители отмахивались и настойчиво добивались моего посредничества.

Временами приходилось выслушивать множество смущавшихъ меня интимныхъ подробностей деревенскаго семейнаго быта. Надо правду сказать: въ описываемое время довѣріе среди населенія къ земскимъ начальникамъ было безграничное, да и авторитетъ ихъ стоялъ на должной высотѣ. Смѣшно вспоминать, но бывали случаи, когда я мирилъ супруговъ, возвращая мужу строптивую его жену. Но встрѣчались и иные казусы, когда приходилось совѣтовать родителямъ брать временно обратно къ себѣ дочь-молодуху, во избѣжаніе дальнѣйшихъ ея мученій, испытываемыхъ отъ ея пропойцы-мужа. Однажды, присутствовашій тутъ же отецъ сына-пьяницы вымолвилъ: „И правильно: пусть вздохнетъ бабенка, а я тѣмъ временемъ, съ сынкомъ по-свойски покалякаю — небось, живо исправится, тогда и за женой вновь пошлемъ. Такъ что-ли, старики-сватушки?” На этомъ порѣшивъ, всѣ удовлетворенные пошли къ себѣ по домамъ.

Престижъ старшаго въ семьѣ въ то время еще свято чтился и крѣпко стоялъ. Самый законъ о семейныхъ раздѣлахъ этотъ строй въ цѣлости поддерживалъ. Ввиду полнаго сочувствія моего къ такому порядку вешей, мнѣ оставалось лишь слѣдить за неослабнымъ примѣненіемъ закона на практикѣ.

34

Вернусь я теперь къ вопросу о томъ, какъ и что приходилось дѣлать мнѣ, какъ земскому начальнику, въ случаяхъ, когда нарушалась обычная трудовая жизнь деревни какими-либо бѣдствіями стихійнаго характера или отъ преступныхъ умысловъ отдѣльныхъ злонамѣренныхъ лицъ.

Что касается эпидемій, эпизоотій, такъ часто посѣщавшихъ наше Поволжье, то съ этими бѣдствіями боролось главнымъ образомъ губернское земство. Земскіе начальники были лишь пособниками на мѣстахъ.

Пожаровъ было немного, въ большинствѣ случаевъ ограничиваясь небольшимъ количествомъ дворовъ. Въ дѣлѣ борьбы съ этимъ деревенскимъ бѣдствіемъ Ставропольское уѣздное земство со своей стороны предпринимало рядъ мѣръ, изъ которыхъ одной изъ наиболѣе существенныхъ считалось повсемѣстное устройство въ уѣздѣ т. н. „глинобитныхъ” крышъ. Крестьянскія соломенныя крыши являлись главными распространителями деревенскихъ пожаровъ, и въ этомъ отношеніи плетневые, обмазанные глиной покровы домовъ и дворовъ на практикѣ несомнѣнно служили наилучшими предохранителями отъ распространенія огня.

Слѣдить за проведеніемъ въ жизнь указанныхъ обязательныхъ постановленій и карать непослушныхъ — земствомъ было возложено на земскихъ начальниковъ. Это создавало для нихъ хлопотливый трудъ. Много уговоровъ и немало времени затрачивалось всѣми нами на этотъ предметъ. Частично кое-гдѣ удавалось добиваться успѣха, но, въ общемъ, благое земское намѣреніе осуществлялось туго по многимъ причинамъ, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ безусловно уважительнымъ, какъ напримѣръ, в степныхъ, гдѣ лѣсного матерьяла невозможно было достать.

Спустя лѣтъ пять, постановленіе это было самимъ земствомъ отмѣнено, да и въ деревняхъ стали больше переходить на тесовыя и даже желѣзныя крыши, чему очень способствовала разумная политика страхового отдѣла губернскаго земства.

Случались кое-гдѣ при мнѣ „красные пѣтухи” — поджоги, особенно часто одно время имѣвшіе мѣсто въ селѣ Мусоркѣ. Народъ жестоко реагировалъ на это зло. Когда были пойманы оба поджигателя, оказавшіеся извѣстными на селѣ хулиганами и ворами, Мусорское сельское общество постановило сослать обоихъ въ Сибирь, благодаря чему вся мѣстная округа была избавлена отъ постоянныхъ страховъ за цѣлость имущества. Это былъ единственный за всю мою четырехлѣтнюю практику случай примѣненія закономъ предоставленной сельскому сходу столь исключительной и суровой дискредиціонной мѣры.

Въ отношеніи воровства въ моемъ участкѣ обстояло сравнительно благополучно: случались покражи лѣса, большей частью въ Курумчанскомъ районѣ, и въ началѣ моей службы развито было въ значительной степени конокрадство но и оно исчезло послѣ того, какъ удалось „выудить” заядлыхъ профессіоналовъ этого воровского спорта, которые были удивительными мастерами своего дѣла.

Усиленнаго браконьерства тоже не замѣчалось, несмотря на обиліе въ моемъ участкѣ дичи и звѣря. Очевидно, лѣсная стража казеннаго и, въ особенности, удѣльнаго вѣдомствъ исполняла свое дѣло добросовѣстно.

Въ этомъ отношеніи не все обстояло благополучно какъ разъ по близости отъ самого земскаго начальника — въ Hoво-Буяновскомъ районѣ, гдѣ въ Ушковскихъ лѣсныхъ и овражныхъ „крѣпкихъ” угодьяхъ царствовалъ нѣкій Саккадѣевъ, извѣстный на всю округу охотникъ, завзятый браконьеръ, не имѣвшій ни охотничьяго билета, ни владѣльческаго разрѣшенія. Никто не рѣшался притянуть его къ отвѣтственности изъ-за страха передъ его жестокой мстительностью, да и уловить его, какъ мнѣ говорили, не было никакой возможности: это былъ настоящій бродячій, лѣсной, осторожный, смѣтливый, хищный звѣрь... Всѣ отзывались о немъ съ боязнью и меня предупреждали о его злобѣ. Весной (1895 года) какъ-то собрались мы со сторожемъ „комитетской” чайной Золотаревымъ на глухариный токъ въ Моховой Боръ, — куда мы забрались въ самую еще темь — въ глухую полночь, какъ это требовалось условіями этой охоты. Каждый изъ насъ расположился ко временному отдыху и сладкой для охотничьяго самочувствія выжидательной дремѣ. Пройдетъ еще какой-нибудь часъ и придется весь свой чуткій слухъ настораживать надъ пробужденіемъ лѣсного птичьяго царства.

Устроившись у корня сосны, мы замерли. Прошло немного времени. Небо оставалось еще ровнымъ безъ проблеска зари, какъ вдругъ до нашего слуха стали доходить изъ лѣсного далека чьи-то шаги, мѣрные, неторопливые и несомнѣнно людскіе. Мало-по-малу шаги эти, явственно раздававшіеся, благодаря подмороженному насту, приближались къ нашему мѣсту. „Баринъ, слышь-ка”, — прошепталъ мнѣ на ухо взволнованнымъ голосомъ Золотаревъ: — „это не иначе, какъ Саккадѣевъ!.. Опричь его, некому больше шататься по здѣшнимъ мѣстамъ!”.. — „Не робь, Золотаревъ”, — отвѣтилъ ему я: „дичь хорошая, почище глухаря, коли удастся взять!” Съ этими словами я приказалъ ему встать за другую сосну на противоположной сторонѣ нашей полянки и немедленно кинуться мнѣ на помощь, если позову. Самъ я остался на мѣстѣ, взведя на всякій случай курки. Черезъ нѣкоторое время шаги раздались вплоть около насъ. Человѣкъ остановился, очевидно раздумывая, куда идти. На нашемъ мѣстѣ какъ разъ скрещивались два оврага. Пристально вглядываясь въ темноту, я все же никакъ не могъ разобрать силуэта пришедшаго бродяги. Вдругъ чиркнула спичка, и я въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя увидалъ освѣщенную на минуту физіономію закуривавшаго свою „носогрѣйку” ночного пришельца, по всѣмъ примѣтамъ подходившаго къ облику пресловутаго браконьера. Спичка была брошена, осталась примѣтной лишь точка раскуриваемой трубки. Я рѣшилъ дѣйствовать. Моя ближайшая цѣль была прежде всего — отобрать его оружіе. Быстро подойдя къ нему, я назвалъ его. Видимо огорошенный, Саккадѣевъ отозвался, бросивъ мнѣ хриплымъ голосомъ: „чего тебѣ, лѣшій, нужно, аль не знаешь Саккадѣева?” Убѣдившись, что это тотъ самый, за которымъ я столько времени охотился и, боясь, что и теперь, того и гляди, этотъ лѣсной звѣрь изъ моихъ рукъ ускользнетъ, я, очевидно побуждаемый самъ хищнымъ инстинктомъ охотника, захватилъ лѣвой рукой его за грудь, другой, что было силы, обхватилъ бродягу за шею и крикнулъ Золотарева на помощь. Судьба помогла мнѣ во всемъ — ружье и кинжалъ были отобраны, - самъ Саккадѣевъ былъ нами связанъ по рукамъ и ногамъ. Золотарева я просилъ остаться при немъ, пока я пробуду въ лѣсу на охотѣ. Разсвѣтъ наступилъ быстро — мнѣ удалось подскочить къ одному глухарю и выстрѣломъ свалить его съ сосновой верхушки. Часовъ около семи утра вернулся я въ Буянъ съ „полемъ” — въ ногахъ валялся пятифунтовый красавецъ глухарь, а со мной рядомъ сидѣлъ хмурый, худой, с затравленно-озлобленнымъ видомъ, сѣдой щетиной обросшій, старый хищникъ Саккадѣевъ (или „Саккадевъ” по простонародному выговору). Не медля, я въ своей камерѣ составилъ протоколъ на него и вынесъ приговоръ съ высшей мѣрой наказанія, само собой навсегда отобравъ отъ него все охотничье оружіе. Когда, по окончаніи и прочтеніи приговора, я объявилъ ему порядокъ обжалованія и сказалъ, что онъ можетъ теперь идти домой, Саккадѣевъ, злобно сверкнувъ глазами, промолвилъ: „какой я теперь Саккадевъ! шабашъ нонѣ, порѣшу свое дѣло, пойду, отсижу, да и въ караульщики на угольныя ямы попрошусь! Старъ видно сталъ, а то бы во вѣкъ не поймать вашему брату Саккадева! Да и то Господь наслалъ на меня бѣду — собаченка сдохла моя, а то бы и нонѣ не былъ здѣсь!” Тѣмъ дѣло и кончилось. Саккадѣевъ сдержалъ свое слово — ремесло браконьерское съ великой той досады бросилъ и занялся на самомъ дѣлѣ окарауливаніемъ угольныхъ ямъ въ Ушковской экономіи. Меня же въ округѣ стали остальные болѣе мелкіе самовольные охотнички не на шутку побаиваться, и браконьерство, даже въ Ново-Буяновскомъ районѣ, за послѣдніе годы моей службы стало рѣдкимъ явленіемъ.

По части браконьерства случались иногда забавные эпизоды. Однажды, залѣзая ночью передъ тетеревинымъ токомъ, въ буркѣ и съ фонаремъ въ рукахъ, внутрь мною же самимъ наканунѣ устроеннаго изъ вѣтокъ шалаша, я наткнулся на удобно расположившагося в немъ одного Михайловскаго мужичка-охотничка. Надо было видѣть его перепуганную физіономію и слышать всѣ тѣ клятвы, которыя онъ надавалъ своему „земскому” въ зарокъ дальнѣйшаго мирнаго поведенія! Все же главное наказаніе онъ претерпѣлъ тутъ же — его одностволка перешла въ казенный арсеналъ.

А вотъ еще случай. Февраль. Тихая, яркая, «лунная ночь. Въ накинутомъ на полушубокъ бѣломъ холщевомъ балахонѣ и съ такимъ же чехломъ на головѣ, стою я на гумнѣ деревушки Сергѣевкн, расположенномъ у опушки дубовой рощи, въ полуверстѣ отъ самого селенія. Жду обычныхъ ночныхъ посѣтителей гуменнаго корма, прожорливыхъ зайчишекъ ,— пушистыхъ, жирныхъ „русаковъ”.

Охота эта не добычливая, но интересна по необычайности фееричной обстановки. При свѣтѣ небеснаго фонаря, какъ подвѣшеннаго Міротворцемъ на невидимый крюкъ подъ самый куполъ вселенной, — все вокругъ представлялось въ какомъ-то сказочно-таинственномъ видѣ. Самый снѣжный покровъ былъ похожъ на мягко-голубоватое покрывало, сплошь затканное миріадами переливавшихся ярко фосфорическимъ блескомъ алмазовъ. Въ такое время все въ природѣ принимаетъ какую-то причудливо-неестественную форму: самъ заяцъ, подбирающійся Пластичными скачками къ своему излюбленному гуменнику, кажется тоже какимъ-то необычнымъ существомъ, да и прицѣлъ по нему бываетъ при лунномъ освѣщеніи также обманчивъ.

Итакъ, стою я въ этой чудесной обстановкѣ и тиши, наслаждаюсь и выжидаю. Издали по снѣговому насту послышались не то шаги, не то заячьи прыжки. Притаившись около занесеннаго снѣгомъ „шиша” (родъ сушилки), взвелъ я на всякій случай курки и замеръ недвижимо, чтобъ не спугнуть чуткаго ночного воришку-грызуна... Но вотъ, вмѣсто него, на снѣжномъ полѣ, отдѣлявшемъ гумны отъ деревни, явственно показалась фигура человѣка, приближавшаяся прямо по направленію къ тому мѣсту, гдѣ я стоялъ въ своемъ бѣломъ одѣяніи. Ближе и ближе — наконецъ, шагахъ въ десяти, останавливается и пристально начинаетъ всматриваться въ мою покрытую саваномъ, сказочно-страшную фигуру. Тогда, во избѣжаніе возможной случайной непріятности, видя в рукахъ у моего ночного визитера тоже ружье, я предпочелъ обнаружить себя и ободрить его, крикнувъ: „Не бойся, это я”... Но дальше я не успѣлъ себя назвать, ибо произошло слѣдующее: мужикъ заоралъ, какъ говорится, благимъ матомъ: „Караулъ! Чуръ меня! Святъ, святъ!” Когда же я отдѣлился отъ его шиша (оказалось, онъ шелъ провѣрять сушку своего зерна), бѣдный его хозяинъ, бросивъ въ снѣгъ свое ружьишко, со всѣхъ ногъ пустился бѣжать обратно домой на село, продолжая неистово вопить и звать на помощь.

Во избѣжаніе всяческихъ осложненій, связанныхъ съ ночнымъ переполохомъ въ деревнѣ, я, подобравъ брошенную одностволку типа „самопала”, предпочелъ скорѣе добраться до стоявшаго около опушки кучера моего Николая и поторопился вернуться къ себѣ въ Буянъ, отстоявшій отъ Сергѣевкн всего въ шести верстахъ.

На другой день заявился ко мнѣ Ново-Буяновскій старшина и съ улыбкой доложилъ мнѣ, что у него былъ Сергѣевскій сельскій староста, который, со словъ его односельчанина, увѣрялъ о появленіи у нихъ на гумнахъ нечистой силы въ лицѣ какого-то бѣлаго чудища... Тогда я велѣлъ показать подобранное мною ружье, и повѣдалъ старшинѣ все, случившееся со мной. Курьезъ получился еще тотъ, что хозяина этого ружья не оказалось - тотъ, который старостѣ передавалъ о нечистой силѣ, тоже наотрѣзъ отказался отъ собственнаго своего самопала.

Коснусь теперь одной области деревенскаго быта, которую я не могъ оставить безъ должнаго вниманія. Хочу сказать нѣсколько словъ о томъ, что принято называть — народнымъ пьянствомъ.

Въ первые два года своей службы я засталъ еще частную или, какъ ее называли, „вольную” продажу крѣпкихъ напитковъ. Существовали две — три фирмы виноторговцевъ (Дунаева, Маркова, Сачкова), которые конкурировали между собой и всяческими коммерческими способами распространяли по деревнямъ свое зелье.

Ограничительныя требованія закона, регулировавшія качество виннаго продукта, мѣсто и время его продажи, умѣло обходились этими фирмами, въ целяхъ собственной наживы и во вредъ сельскому населенію. Хотя за всѣмъ этимъ и полагалось наблюдать мѣстной полиціи и крайне ограниченному числу агентовъ государственнаго фиска, но обходъ закона всюду царилъ безнаказанно. Во всѣхъ большихъ селахъ существовали „шинки”, торговавшіе недоброкачественнымъ виномъ въ ненадлежащихъ мѣстахъ и въ запретное время, даже ночью.

Проѣздомъ изъ Ставрополя къ себѣ въ Буянъ въ ночное время, я иногда останавливалъ своихъ лошадей посреди села Узюкова и прислушивался. Такимъ образомъ мнѣ удавалось обнаруживать тайные притоны ночного разгула и привлекать виновныхъ къ отвѣтственности.

Казенная винная монополія внесла серьезное упорядоченіе въ дѣло производства водочныхъ издѣлій и ихъ продажи. Всюду былъ установленъ многоголовый и строгій контроль, съ подборомъ добросовѣстнаго персонала. Самое введеніе монополіи сопровождалось весьма благодѣтельнымъ для населенія правительственнымъ распоряженіемъ — ассигнованіемъ Министерствомъ Финансовъ довольно крупныхъ средствъ на организацію мѣръ по борьбѣ съ пьянствомъ.

Благодаря этому, удалось во многихъ пуктахъ уѣзда основать рядъ полезныхъ просвѣтительныхъ учрежденій и развлеченій для народныхъ массъ.

Одно изъ таковыхъ возникло и въ моемъ участкѣ, въ селѣ Новомъ Буянѣ, въ видѣ превосходнаго обширнаго зданія въ центрѣ селенія, около базарной площади, подъ наименованіемъ: „Народнаго Дома Комитета Трезвости”, въ которомъ помѣщались чайная и библіотека-читальня.

Помимо средствъ, полученныхъ мною изъ уѣзднаго Ко митета (около 10.000 р.), въ дѣлѣ устройства и оборудованія этого комитетскаго учрежденія существенную помощь оказала мнѣ мѣстная Ушковская экономія. Въ Домѣ Трезвости сходились крестьяне, получали чай, холодную закуску; особо приглашенные мною мальчики изъ бывшихъ школьниковъ предлагали грамотнымъ газеты, а неграмотнымъ сами читали ихъ вслухъ. Въ особой комнатѣ имѣлась библіотека съ разнообразнымъ комплектомъ книгъ. Каждое воскресенье по вечерамъ я устраивалъ волшебныя картины, привлекавшія цѣлыя толпы народа, биткомъ заполнявшаго зданіе чайной.

Потребность населенія въ такомъ полезномъ и интересномъ развлеченіи, носившемъ несомнѣнно здоровый просвѣтительный характеръ, была ощутительная. Въ зимнее время, при демонстрированіи мною картинъ, помѣщеніе чайной представляло собой сплошное море головъ, бабьихъ платковъ, полушубковъ, отъ которыхъ исходило такое густое испареніе, что потухалъ огонь въ лампѣ, изображеніе на экранѣ блекло и, въ концѣ концовъ, совершенно исчезало.

Положеніе создавалось отчаянное, и приходилось дѣлать частые перерывы для вентиляціи зрительнаго зала, но публика была терпѣливая и благодушная, во всякамъ слукаѣ, не избалованная и невзыскательная...

Показывались обычно картины религіозно-историческаго содержанія. Подборъ ихъ оставлялъ желать лучшаго, но что въ особенности меня не только не удовлетворяло, но прямо-таки раздражало — это предусмотренное въ министерскомъ циркулярѣ условіе, лишь при соблюденіи котораго допускалось примѣненіе волшебнаго фонаря, коимъ ограничивалась роль оператора въ отношеніи пояснительнаго толкованія показываемаго на экранѣ сюжета. Разрѣшалось только доводить до свѣденія публики краткое наименованіе картинъ. Если, напримѣръ, на экранѣ появляется верхомъ на бѣлой Лошади генералъ Скобелевъ, то, согласно буквѣ инструкціи, приходилось ограничиваться лишь слѣдующими словами: „Это — генералъ Скобелевъ, извѣстный герой Турецкой кампаніи” и на этомъ кончать всѣ поясненія.

Къ глубокому сожалѣнію, съ моимъ уходомъ из земскихъ начальниковъ, налаженное дѣло разумнаго народнаго развлеченія пріостановилось. Вся постановка читальни-чайной, которая сама себя стала окупать, все это, несомнѣнно благое для народныхъ массъ начинаніе, въ рукахъ престарѣлаго А. Ѳ. Виноградова, моего замѣстителя, замерло и вскорѣ было закрыто.

Очевидно, въ Петербургѣ боялись замаскированной антигосударственной пропаганды, но казалось бы — для земскихъ-то начальниковъ надо было бы сдѣлать исключеніе!

Помню я, какъ при первоначальныхъ моихъ сеансахъ во мнѣ происходила борьба чувства долга и присяжной подчиненности съ требованіями моей совѣсти и здраваго разсудка. Послѣднее въ концѣ концовъ побѣждало, и я невольно увлекался и дѣлился съ темнымъ народомъ свдими посильными познаніями.

До появленія въ деревняхъ земскихъ начальниковъ, пьянство среди сельскихъ и волостныхъ должностныхъ лицъ было обычнымъ явленіемъ, которое, благодаря Новому Положенію, устанавливавшему близость и строгость надзора, стало исчезать.

Въ моей практикѣ за всѣ четыре года пришлось лишь двоихъ старостъ уволить за пьянство при отправленіи ими своихъ служебныхъ обязанностей. Примѣнять къ должностнымъ лицамъ 61 ст. Положенія о Земскихъ Участковыхъ Начальникахъ я не любилъ, предпочитая, вмѣсто штрафованныхъ, имѣть во главѣ обществъ свѣжія силы, ничѣмъ себя не скомпрометировавшія. Также лишь въ исключительно-рѣдкихъ случаяхъ пользовался я своей дискредиціонной властью и по 62 ст. Положенія, не желая зря притуплять острія предоставленнаго мнѣ карательнаго меча и стараясь пріучать населеніе слушаться слова ихъ начальника, а не страха наказанія.

35

Считаю небезынтереснымъ отмѣтить тѣ случаи, когда мнѣ приходилось дѣйствовать внѣ рамокъ компетенціи занимаемой мною должности.

Такъ, въ 1894 году Правительствомъ было возложено на насъ, земскихъ начальниковъ, руководство работами по всеобщей переписи, представлявшей собой очень сложную схему, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ неясно редактированную, и требовавшую въ силу этого постоянныхъ дополнительныхъ инструктивныхъ разъясненій изъ центра.

На нашу долю выпало нелегкое заданіе набрать достаточное число мѣстныхъ счетчиковъ и затѣмъ стать ихъ непосредственными руководителями и наблюдателями по точному ими выполненію порученной статистической работы исключительной срочности и государственной важности.

Трудность этого положенія, главнымъ образомъ, заключалась въ установленіи согласованнаго пониманія всѣми счетчиками статистическихъ заданій.

Техника осуществленія переписи для сельскаго люда была сложная, включая въ себѣ цѣлый рядъ различныхъ формъ ея требованій. Предварительно, самимъ земскимъ начальникамъ приходилось неоднократно собираться для обсужденія ихъ пониманія и въ цѣляхъ согласованности дѣйствій. Пріѣзжало къ намъ для соотвѣтствующихъ руководственныхъ разъясненій даже особо командированное изъ столицы сановное лицо — Членъ Совѣта Министра Внутреннихъ Дѣлъ, Тайный Совѣтникъ Морозовъ.

Въ общемъ, перепись прошла сравнительно благополучно. За рѣдкими исключеніями, счетчики оказались на высотѣ оказаннаго имъ довѣрія. Въ ихъ составъ мною было привлечено изъ мѣстнаго населенія рѣшительно все мало-мальски грамотное и смѣтливое.

Въ первую голову на эту работу была приглашена мною