Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

64

Нараставшее недовольство, вызванное военными неудачами, захватило и наше Поволжье. Оппозиціонные круги зашевелились и примкнули къ общему движенію 1904 года. На столичный ноябрьскій съѣздъ общественныхъ дѣятелей отправились изъ нашей губерніи Н. А. Шишковъ и В. А. Племянниковъ. Къ нимъ также примкнулъ Дмитрій Дмитріевичъ Протопоповъ — землевладѣлецъ Николаевскаго уѣзда.

На Земскихъ Собраніяхъ Протопоповъ выступалъ съ крайними демократическими проектами, а послѣ удачной продажи большей части своего имѣнія Крестьянскому Банку, даже съ предложеніемъ полной націонализаціи земель...

Упомянутые мною три лица участвовали въ ноябрьскомъ столичномъ Съѣздѣ, примыкая къ крайней лѣвой партіи, требовавшей немедленнаго введенія въ Россіи парламентаризма. Вернувшись въ Самару, они стали устраивать передъ открытіемъ очередного январскаго Губернскаго Земскаго Собранія 1905 года совѣщанія, члены которых повели среди мѣстной общественности пропаганду идей и положеній, поставленныхъ въ основаніе пресловутыхъ 11 пунктовъ общаго заключительнаго постановленія столичнаго ноябрьскаго „Съѣзда общественныхъ дѣятелей”.

Проживая почти все время у себя въ уѣздѣ, я не былъ въ курсѣ политическаго возбужденія, которое возникло въ нашемъ губернскомъ центрѣ съ легкой, скорѣе, впрочемъ, „нелегкой” руки вернувшихся съ ноябрьскаго съѣзда нашихъ „самозванныхъ” представителей, никѣмъ для сего не избранныхъ, и тѣмъ болѣе, ни на что не уполномоченныхъ.

По пріѣздѣ моемъ въ началѣ января 1905 года въ Самару, передъ открытіемъ очередной сессіи Губернскаго Земскаго Собранія, я сразу же понялъ, что наши земскіе оппозиціонные круги зря время не теряли. Ясно было, что у нихъ выработанъ планъ дѣйствій для осуществленія ихъ намѣренія — заставить Губернское Собраніе принять цѣликомъ всѣ положенія, выработанныя столичнымъ совѣщаніемъ и провести постановленіе о необходимости неотлагательнаго введенія въ Россіи парламентарнаго строя. Главари этого крайняго теченія разсчитывали превратить предстоящее Губернское Земское Собраніе въ арену гласнаго протеста противъ существовавшаго порядка вещей. Какъ потомъ оказалось, они привлекли не только сочувствовавшихъ имъ земскихъ служащихъ, т. н.„третьяго элемента”, но и оппозиціонно настроенную частную публику.

Такой же лозунгъ былъ данъ единомышленниками крайней лѣвой земской партіи и въ другихъ губерніяхъ. Въ тотъ памятный январь земскія собранія проходили повсюду въ аналогичной обстановкѣ рѣзкихъ антиправительственныхъ выпадовъ, заявленій, требованій, необычайной нервности и вмѣшательства въ ходъ самихъ засѣданій обнаглѣвшей публики.

Лишь въ немногихъ губерніяхъ земскія собранія протекали сравнительно благополучно, но въ большинствѣ случаевъ они, подъ давленіемъ необузданныхъ эксцессовъ „срывались”, не доведенныя до конца. Такъ случилось и съ нашимъ январскимъ собраніемъ 1905 года — самое открытіе котораго не предвѣщало ничего хорошаго.

Надо сказать, что въ описываемое время предсѣдателемъ Губернской Управы состоялъ бывшій Уѣздный Предводитель Дворянства, Андрей Андреевичъ Ушаковъ. Какъ работникъ, докладчикъ и посредникъ между земскимъ міромъ и губернскими властями онъ былъ человѣкомъ подходящимъ, но въ отношеніи къ многочисленнымъ своимъ служащимъ, и въ особенности, къ ближайшему своему сотруднику — секретарю Клафтону, онъ оказался черезчуръ податливымъ и слабымъ.

Не могу не остановиться нѣсколько подробнѣе на характеристикѣ А. К. Клафтона, замѣнившаго собой Пругавина.

Клафтонъ имѣлъ опрятную, слегка даже франтоватую внѣшность, былъ со всѣми предупредителенъ и вѣжливъ, обладалъ незаурядными мыслительными способностями, превосходно составлялъ доклады, умѣлъ складно говорить, однимъ словомъ, являлся несомнѣнно цѣннымъ секретаремъ, всесторонне знакомымъ со всей сложной служебной обстановкой.

Но земцы относились къ нему съ осторожностью. Несмотря на его служебныя достоинства, чувствовалось въ его отношеніи къ намъ что то неискреннее, двуличное... Обликъ Клафтона во всей своей наготѣ выявился въ дни октябрьскихъ революціонныхъ событій 1905 года, въ которыхъ онъ фигурировалъ, какъ одинъ изъ наиболѣе видныхъ ихъ участниковъ.

Сразу сбросивъ съ себя маску напускной вѣжливости и превратившись въ явнаго, хулиганствующаго „революціонера”, Клафтонъ въ самый разгаръ уличныхъ Самарскихъ „демонстрацій” встрѣчаетъ однажды меня и нагло бросаетъ такую фразу: „Ну-съ, г.г. помѣщики, пора и честь знать! Довольно, нахозяйничались! Пришла пора вамъ всѣмъ уходить прочь съ дороги — идетъ новый хозяинъ!” Я не сказалъ ему тогда ничего, но подумалъ про себя, что правъ я былъ, не довѣряя этому темному типу... Клафтонъ, игравшій въ Самарской жизни исключительную роль въ революціонную эпоху 1905 — 1906 годовъ, съ наступленіемъ т. н. „реакціоннаго” періода, сумѣлъ ловко перекраситься изъ ярко-краснаго въ невинно-бѣлый цвѣтъ, и остался на службѣ консервативнаго Самарскаго земства.

Судьба этого хамелеона поучительна: въ послѣднюю революцію 1917 года Клафтонъ удралъ въ Сибирь и пристроился благодаря своимъ недюжиннымъ дарованіямъ къ Колчаковскому Правительству. При падении послѣдняго, онъ оказался одной изъ первыхъ жертвъ большевистской расправы и былъ повѣшенъ...

Вернусь къ январскому Собранію 1905 года. Даже при нормальныхъ условіяхъ спокойной, чисто-дѣловой земской жизни, А. А. Чемодуровъ на предсѣдательскомъ мѣстѣ нервничалъ, а въ описываемое мною время онъ былъ особенно возбужденъ и неуравновѣшенъ. Этому не мало содѣйствовалъ темныхъ дѣлъ мастеръ — Клафтонъ, умѣвшій хитро играть на слабыхъ стрункахъ своихъ окружающихъ.

Надо думать, что передъ открытіемъ собранія онъ, въ интересахъ намѣченнаго крайними элементами плана дѣйствій, счелъ нужнымъ терроризировать обоихъ предсѣдателей: Чемодурова и Ушакова. Разсчитывая на ихъ слабые нервы, Клафтонъ билъ навѣрняка, заранѣе предвкушая благопріятный для, политическимъ своихъ единомышленниковъ результатъ. *

Онъ оказаЛся правъ: Чемодуровъ, предупрежденный имъ и Ушаковымъ о „готовящемся скандалѣ” со стороны публики, рѣшилъ принять Энергичныя мѣры и потребовалъ, чтобы заперли передъ открытіемъ Собранія дверь, ведущую на хоры и ключъ отъ таковой передали бы ему. Требованіе это было исполнено.

Собрались гласные, пріѣхалъ Начальникъ Губерніи, вошедшій въ залу при полномъ отсутствіи публики... Началъ Его Превосходительство высказывать свои привѣтствія и надлежащія пожеланія. Вдругъ на хорахъ стали появляться ,одинъ за другимъ разные лохматые типы съ нарочитымъ шумомъ, громкими разговорами и пр. Чемодуровъ поблѣднѣлъ какъ полотно, нервно прервалъ Губернатора, что-то нашептывая ему на ухо и дрожащей рукой показывая увѣсистый желѣзный ключъ. Произошло замѣшательство.

Отъ Губернатора Чемодуровъ кинулся къ Ушакову, которому наговорилъ кучу непріятностей, и тоже сталъ совать ему подъ носъ все тотъ же ключъ. Этимъ нашъ предсѣдатель не ограничился и сталъ тотчасъ же неистово кричать: „Требую очистки хоръ!” — „Удалить публику!” Я взглянулъ на секретаря Управы: нашъ элегантный Клафтонъ со своими темными загадочными глазами, какъ ни въ чемъ не бывало, спокойно возсѣдалъ на своемъ обычномъ мѣстѣ... Между тѣмъ, внѣ всякаго сомнѣнія, все это было дѣломъ его рукъ: — отдавъ ключъ Чемодурову, Клафтонъ, черезъ посредство своихъ сподручныхъ, самъ оставаясь въ сторонѣ, пустилъ на хоры „свою” публику. Результатъ для него получился блестящій, для насъ же всѣхъ скандальный. Губернаторъ вытребовалъ сильный отрядъ полиціи, которая очистила залъ отъ безчинствовавшей публики. Собраніе было Губернаторомъ открыто и засѣданія начались, какъ и предполагалось, но не въ обычныхъ условіяхъ мирнаго обсужденія многочисленныхъ дѣлъ земскаго хозяйства...

Прежде всего былъ поднятъ вопросъ о необходимости, ввиду переживаемыхъ исключительныхъ въ странѣ событій, составить вѣрноподданическое обращеніе отъ Самарскаго Земства, въ коемъ имѣлось въ виду указать на желательность скорѣйшаго проведенія въ жизнь всѣхъ благихъ мѣръ, намѣченныхъ Высочайшимъ Указомъ 14 декабря 1904 года, включая приглашеніе къ участію въ управленіи страною народныхъ представителей.

Возбужденіе этого вопроса на Собраніи исходило отъ группы гласныхъ, заранѣе сорганизованной по иниціативѣ участниковъ столичнаго ноябрьскаго съѣзда. Такія же вѣрноподданическія обращенія были одновременно предложены на очередныхъ Земскихъ Собраніяхъ въ прочихъ губерніяхъ. А. А. Чемодуровъ былъ противъ такого вѣрноподданическаго обращенія, или адреса, какъ его потомъ называли. Начались пренія, давшія возможность многимъ крайнимъ земцамъ-политиканамъ широко высказываться по вопросамъ высшей политики.

Въ залѣ нарастало нервное напряженное настроеніе... Чемодуровъ безпрестанно звонилъ и всѣхъ перебивалъ. Во время перерыва всѣ партіи сговорились на необходимости избрать особую комиссію, которой поручить подготовить проектъ адреса. Это постановленіе явилось въ нѣкоторомъ родѣ историческимъ событіемъ въ жизни Самарскаго земства, оно послужило тѣмъ начальнымъ моментомъ, послѣ котораго среди земскихъ гласныхъ организовались партійныя группировки не на дѣловой хозяйственной почвѣ, а по вопросамъ высшаго политическаго порядка.

Въ редакціонную комиссію было избрано 12 человѣкъ, въ томъ числѣ и я. Членами ея оказались всѣ участники ноябрьскаго совѣщанія и нѣкоторые гласные, считавшіеся людьми либеральнаго направленія. Списки, составленные заранѣе, были одобрены общимъ собраніемъ, къ немалому торжеству главарей крайняго теченія. Это была ихъ несомнѣнная побѣда, оказавшаяся недолговѣчной!... Лично я попалъ въ списокъ по настоянію Н. А. Шишкова, знавшаго мою давнюю идею о необходимости связи провинціи съ центромъ, но онъ не предполагалъ встрѣтить во мнѣ устойчиваго противника введенія парламентаризма въ Россіи.

Надо сказать, что въ описываемое время я впервые остановился въ своемъ самарскомъ домѣ, гдѣ и сходились всѣ мои ставропольцы-гласные: Н. А. Шишковъ, В. С. Тресвятский, П. М. и Н. М. Наумовы, К. Г. Марковъ и Г. К. Татариновъ. Въ красиво отдѣланной въ строго-готическомъ стилѣ, уютной столовой, за длиннымъ дубовымъ столомъ, мы устраивали наши первыя совѣщанія по поводу составленія адреса. Сколько возникало у насъ споровъ, горячихъ, искреннихъ, для насъ, мирныхъ сельскихъ хозяевъ, непривычныхъ.

Я высказывался за желательность посылки Царю адреса, но составленнаго въ строго-лояльномъ духѣ, и категорически возражалъ противъ требованія установленія въ Россіи конституціоннаго образа правленія, съ учрежденіемъ парламента, отвѣтственнаго министерства и пр., иначе говоря противъ всего того, чего домогались Н. А. Шишковъ и Ко... Меня удовлетворяла перспектива, о которой я еще ранѣе мечталъ — расширенія земства, его демократизаціи и связь черезъ его представителей съ Государственнымъ Совѣтомъ.

Въ подобномъ смыслѣ я составилъ проектъ всеподданнѣйшаго адреса, гдѣ говорилъ о желательности привлеченія къ строительству Земли Русской мѣстныхъ общественныхъ силъ. На мою сторону встали всѣ ставропольцы, за исключеніемъ Н. А. Шишкова, яраго конституціоналиста, и его поклонника и послѣдователя — Г. К. Татаринова. Раздосадованный Шишковъ ушелъ въ будуаръ моей жены и тамъ составилъ „первую россійскую конституцію”!

Наступилъ памятный вечеръ рѣшительнаго совѣщанія упомянутой комиссіи по поводу адреса. Въ предсѣдательскомъ кабинетѣ Губернской Земской Управы къ 7 час. вечера собрались всѣ двѣнадцать членовъ комиссіи.

Было заслушано нѣсколько проектовъ, между ними, Шишіковскій и мой. Пренія приняли не только страстный, но временами ожесточенный характеръ. Было далеко за полночь, когда, въ концѣ концовъ, всѣми, противъ меня одного, былъ принятъ, съ нѣкоторыми измѣненіями, текстъ, составленный Н. А. Шишковымъ. И вотъ началась послѣ этого тяжелая для меня пытка выслушиванія безконечно-нудныхъ и настойчивыхъ уговоровъ встать на сторону моихъ противниковъ. Главари, затѣявшіе весь этотъ адресъ, не были увѣрены въ благополучномъ исходѣ баллотировки своего проекта съ требованіями установленія парламентскаго строя. Они добивались наибольшаго единодушія. Даже одинъ идейно-упорный противникъ, да еще со своимъ особымъ проектомъ, — я становился имъ поперекъ дороги и былъ опасенъ на предстоящемъ собраніи. Этотъ бѣдный „одинъ” оказался объектомъ нескончаемыхъ уговоровъ до 4-хъ часовъ утра и былъ доведенъ до состоянія крайняго нервнаго изнеможенія. Придя домой, не раздѣваясь, я легъ на диванъ въ библіотекѣ и забылся тяжелымъ сномъ. За эту ночь показались у меня первые сѣдые волосы...

Черезъ нѣсколько часовъ я долженъ былъ идти на Собраніе — предстоялъ для меня большой день.

Утромъ явился ко мнѣ добрый предвѣстникъ — Шишковъ, Тихонъ Андреевичъ, еще вчера, вместѣ съ одиннадцатью другими, уговаривавшій меня примкнуть къ общему мнѣнію, хотя ранѣе, на нашемъ ставропольскомъ предварительномъ совѣщаніи, онъ былъ цѣликомъ на моей сторонѣ... Теперь онъ вновь перешелъ въ мой лагерь, воздавъ мнѣ должное за мою стойкость. Меня это значительно подбодрило, и мы вмѣстѣ съ нимъ пошли на Собраніе.

Послѣ прочтенія проекта Редакціонной Комиссіей, я попросилъ слова и заявилъ Собранію о своемъ коренномъ несогласіи съ предлагаемой редакціей проекта большинства, подробно изложилъ свои соображенія и попросилъ позволенія доложить мою редакцію адреса. Вновь начались бурныя пренія. Совершенно неожиданно для меня, большинство гласныхъ стало высказываться за предложенный мною проектъ. Въ перерывѣ, мои коллеги по Редакціонной Комиссіи сняли съ баллотировки свой проектъ. Мое „единогласіе” въ Редакціонной Комиссіи, на Собраніи привело къ почти единогласному принятію моей редакціи.

За этимъ проваломъ послѣдовало еще новое пораженіе участниковъ петербургскаго ноябрьскаго совѣщанія.

Вслѣдъ за этимъ началась тактика „срыванія” Собранія. Благодаря особымъ свойствамъ предсѣдателя Чемодурова, и при нагломъ содѣйствіи клафтоновскихъ дружинъ, она достигла желаемаго результата. Послѣ ряда бурныхъ засѣданій и шумныхъ скандаловъ, въ которыхъ принимали участіе сами земцы опредѣленнаго лагеря, Чемодуровъ отказался продолжать засѣданія и объявилъ очередную сессію прерванной... Утомленные, изнервничавшиеся гласные быстро разъѣхались по домамъ — на радость Клафтону и его приснымъ.

Осталась масса неразсмотрѣнныхъ докладовъ, смѣта не была закончена, отчетъ годовой не утвержденъ. Выборы Управы, обычно производившіеся въ концѣ Собранія, отложены.

На А. А. Чемодурова всѣ событія послѣдняго года, въ частности, только что описанное мною Земское Собраніе, сильно повліяли. Онъ рѣшилъ окончательно отойти отъ предводительской службы, въ силу рѣзко измѣнившихся условій... „Наверху слабость, а внизу гадость!”... такъ отзывался почтенный мой „Губернскій” о создавшемся положеніи вещей.

За мѣсяцъ приблизительно до открытія Губернскаго Дворянскаго Собранія Чемодуровъ заявилъ мнѣ, что единственнымъ кандидатомъ на постъ Губернскаго Предводителя являюсь я. Онъ настойчиво уговаривалъ меня согласиться на его предложеніе, основанное на единодушномъ желаніи большинства дворянъ.

На открытіе іюньскаго Губернскаго Дворянскаго Собранія прибылъ вновь назначенный Губернаторъ д. с. с. Дмитрій Ивановичъ Засядко, смѣнившій долголѣтняго нашего, принципала А. С. Брянчанинова.

Назначеніе Самарскимъ Губернаторомъ Засядко было для всѣхъ насъ непріятной, даже обидной для нашего мѣстнаго самолюбія, неожиданностью. Мы быстро узнали карьеру этого господина: пажъ, дружба съ „Котикомъ” Оболенскимъ, офицерство въ Лейбъ-Казачьемъ полку, „нѣжное” знакомство съ кн. Мещерскимъ. Когда нужно было найти человѣка, который согласился бы пойти въ Предсѣдатели Тверской Губернской Управы по назначенію, Мещерскій и „выдвинулъ” своего кандидата Засядко, подъ условіемъ за подобный подвигъ его куда-либо потомъ назначить губернаторомъ... Жребій палъ на нашу бѣдную Самару!

У Засядко была розоватая физіономія съ небольшой бородкой; каріе, съ огромными зрачками, глаза, рѣзко оттѣненные мѣшкообразными изчерна-темными синяками, имѣли выраженіе, которое на простонародномъ языкѣ называется „безстыжими зѣнками”. Въ лицо собесѣднику онъ прямо не смотрѣлъ, его глаза бѣгали изъ стороны въ сторону, изобличая соотвѣтствующія душевныя свойства ихъ хозяина.

Пріѣхалъ онъ съ молодой, довольно миловидной женой, но съ ней онъ мало вмѣстѣ показывался. Какъ слышно было потомъ, она вскорѣ же бросила своего супруга. Засядко не былъ лишенъ нѣкоторыхъ способностей: быстро схватывалъ и могъ недурно излагать свои мысли — недаромъ онъ въ свое время секретарствовалъ у Мещерскаго. Но онъ несомнѣнно былъ дегенератомъ не только въ своей личной жизни, но и въ служебномъ быту. Онъ это блестяще доказалъ, начиная съ памятныхъ дней октябрьской революціи 1905 года.

Благодаря явно ненормальной нервной системѣ, онъ оказался совершенно неспособенъ противодѣйствовать терроризовавшей его обстановкѣ. Его роковая роль въ смутный періодъ самарской революціи конца 1905 года, когда онъ, безвольный, застращенный революціоннымъ терроромъ, въ губернаторской формѣ, исполнялъ приказанія уличныхъ забастовочныхъ организацій, нарушая, „страха ради”, данную имъ „Царскую” присягу.

Еще до октябрьской революціи, этотъ господинъ позволялъ себѣ „хамски” обращаться съ почтенными дворянами-землевладѣльцами, служившими въ качествѣ земскихъ начальниковъ. До меня доходило возмущеніе моихъ друзей — ставропольцевъ, возвращавшихся изъ Самары подъ впечатлѣніемъ пріема ихъ новымъ Губернаторомъ. Могу судить и по себѣ, когда пришлось впервые „явиться” къ новому Губернатору въ качествѣ еще Уѣзднаго Предводителя.

Засядко поселился сразу же на губернаторской дачѣ, гдѣ и прожилъ почти все свое губернаторство, продолжавшееся всего лишь съ мая по декабрь 1905 года. Тамъ же и я былъ принятъ имъ впервые. Кое-какіе поверхностные вопросы, явно заданные лишь для проформы, постоянное трясеніе ногъ, бѣгающіе изъ стороны въ сторону глаза, торопливость, нервность, — все это производило на меня пренепріятное и тяжелое впечатлѣніе.

Вообще Засядко, несмотря на политическое воспитаніе, полученное имъ въ обществѣ кн. Мещерскаго, въ Самарѣ сразу же сталъ выявлять свои симпатіи къ городскому безсословному окруженію, подчеркнуто-холодно относясь къ дворянскому элементу самарскаго „общества”, которое онъ видимо избѣгалъ, отдѣлываясь необходимыми визитами. Вокругъ него образовался особый кружокъ лицъ, рѣшившихъ использовать подходящаго для нихъ Губернатора въ своихъ цѣляхъ. Каковы были эти цѣли, вскорѣ показали октябрьскіе дни съ ихъ знаменитыми „свободами”... Кого только не было въ этомъ кружкѣ: и адвокаты, потомъ вставшіе во главѣ разныхъ революціонныхъ комитетовъ, и просто ловкіе людишки, нѣкоторые нотаріусы болѣе ходового свойства, евреи-техники вродѣ Зелихманова, Н. Д. Батюшковъ, который разыгрывалъ изъ себя передового либерала, отрицавшаго Царя и дворянство, но по забывчивости, кстати и некстати, подчеркивавшаго всѣмъ и каждому свое древнее родовитое происхожденіе. Завсегдатаемъ этого „интимнаго” губернаторскаго кружка незадолго до октябрьскихъ событій оказался и Клафтонъ, игравшій въ послѣдующее „боевое” революціонное въ Самарѣ время роль ближайшаго совѣтника и адъютанта г-на Засядки.

Полицмейстеромъ въ описываемое время въ Самарѣ состоялъ нѣкій Критскій, бывшій однокашникъ съ Засядкой по Пажескому Корпусу, затѣмъ промотавшійся гвардейскій офицеръ. Критскій умѣлъ элегантно носить свой серебряный мундиръ, имѣлъ видъ скорѣе свѣтскаго гвардейскаго офицера, чѣмъ провинціальнаго полицмейстера, былъ ловкимъ и неглупымъ субъектомъ„ быстро оріентировался во всѣхъ слояхъ Самарскаго многолюднаго и разношерстнаго общества.

Съ Засядко онъ былъ на „ты”, являлся вѣрнымъ и скрытнѣйшимъ его прислужникомъ, „всячески” оберегая его, какъ и себя самого, отъ всѣхъ случайностей разразившихся въ Самарѣ бурныхъ событій... Всѣ сношенія съ лицами изъ „губернаторскаго” кружка, а впослѣдствіи съ представителями разныхъ революціонныхъ комитетовъ — проходили черезъ ловкія руки и изворотливый языкъ бывшаго гвардейца Критскаго...

Наше очередное Дворянское Собраніе открылъ 12 іюня Губернаторъ Засядко, встрѣченный сухо и холодно. Собраніе, какъ обычно, на второй день закончило очередныя занятія по разсмотрѣнію ряда докладовъ, смѣты и отчетовъ, а на третій день съ утра приступлено было къ самому важному моменту — къ производству дворянскихъ выборовъ — уѣздныхъ и общегубернскихъ. Съ утра 15 іюня дворяне разбились на уѣздныя группы, каждая по традиціи имѣла свое мѣсто въ зданіи Дворянства.

Ставропольцы, собравшись, какъ всегда, въ залѣ подъ хорами, оказали мнѣ высокую честь переизбрать меня вновь въ свои Уѣздные Предводители, поднеся всѣ свои бѣлые шары, на блюдѣ. Послѣ перерыва предстояло избраніе Губернскаго Предводителя.

Всѣмъ стало извѣстно категорическое рѣшеніе Чемодурова не баллотироваться. Во время перерыва онъ подошелъ ко мнѣ и напомнилъ мнѣ нашъ съ нимъ разговоръ по поводу моей кандидатуры. Я рѣшилъ предварительно узнать мнѣніе своихъ ставропольцевъ. Выяснилось, что на моей кандидатурѣ настаивали рѣшительно во всѣхъ уѣздахъ. Выборы мои, по ихъ мнѣнію, были безусловно обезпечены. Ставропольцы уговорили и „благословили” меня идти на губернскую баллотировку.

Долженъ сознаться, что я переживалъ нелегкія думы и жуткія мгновенія. Но вотъ вновь раздался призывной звонокъ и открылось Собраніе. Подъ большимъ, во весь ростъ, портретомъ Государя Николая II, за продолговатымъ, покрытымъ краснымъ сукномъ съ золотымъ бордюромъ столомъ, размѣстились въ порядкѣ старшинства представители всѣхъ семи уѣздовъ, во главѣ съ Губернскимъ Предводителемъ, особо сидѣвшимъ въ качествѣ Предсѣдателя за начальнымъ концомъ депутатскаго стола. Рядовые дворяне заняли свои обычныя мѣста въ залѣ. Хоры заполнились публикой — больше родственниками участниковъ Собранія... Блѣдный и сильно взволнованный, Чемодуровъ встаетъ и произноситъ свое прощальное предводительское слово, захватившее всѣхъ насъ своей прямотой и искренностью. Растроганные дворяне горячо настаивали на продолженіи имъ своей полезной службы, но Чемодуровъ со слезами на глазахъ благодарилъ дворянство за доброе къ нему отношеніе, но категорически отказался и предложилъ сдѣлать перерывъ, дабы намѣтить, какъ полагается по закону, двухъ кандидатовъ на должность Самарскаго Губернскаго Предводителя Дворянства. Не успѣлъ онъ закончить, какъ все Собраніе поднялось и стало просить меня тутъ же, безъ перерыва, баллотироваться. Долго не могъ я, отъ раздавшихся апплодисментовъ, сказать, что хотѣлъ и считалъ нужнымъ. Я стоялъ и чувствовалъ, что еще немного и я не „выдержу”, разнервничаюсь до слезъ...

Наконецъ, я поднялъ руку, прося успокоиться... Собраніе затихло. Я выразилъ свою благодарность за оказанное довѣріе, а затѣмъ высказалъ, совершенно искренно, сомнѣніе въ собственныхъ своихъ силахъ для достойнаго отправленія отвѣтственныхъ обязанностей предлагаемой мнѣ высокой должности, да еще въ столь трудное и сложное время. На это раздались вновь единодушныя просьбы всего собранія, причемъ слышались голоса: „Мы Вамъ поможемъ и всячески Васъ поддержимъ”...

Взглянулъ я на своихъ ставропольцевъ; тѣ махнули рукой, чтобы я уходилъ... Мысленно перекрестясь и еще разъ низко поклонившись Собранію, я вышелъ, прошелъ въ отдаленную пустую столовую. Съ сильно бьющимся сердцемъ опустился я на первый попавшійся стулъ въ ожиданіи результата выборовъ... Прошло немало времени, пока передъ баллотировочными ящиками прошли всѣ уѣзды. Многое я успѣлъ передумать. Несомнѣнно, отрадно было сознавать мнѣ, всего лишь 36-тилѣтнему молодому человѣку, лестное къ себѣ отношеніе цѣлой губерніи, но закрадывалось предчувствіе надвигавшагося на меня чего то огромнаго, жутко-отвѣтственнаго. чреватаго въ будущемъ многими и сложными послѣдствіями... Предчувствіе, меня не обмануло...

Но вотъ издали послышался гулъ апплодисментовъ, мало по малу приближавшійся ко мнѣ: одинъ за другимъ стали входить въ столовую оживленные, разгоряченные дворяне съ радостными лицами и возгласами: „Вотъ онъ гдѣ устроился! Наконецъ нашли! Поздравляемъ! Браво!...” Вновь раздались шумные апплодисменты, начались рукопожатія, дружескія объятія... Торжественно вводятъ меня затѣмъ въ залу: я оказался избраннымъ губерніей почти единогласно — значилось лишь два черныхъ... Кандидатомъ былъ избранъ мой двоюродный братъ Николай Михайловичъ Наумовъ. По закону, оба избранные лица представлялись на Высочайшее усмотрѣніе, и Государь обычно утверждалъ Губернскимъ Предводителемъ того, кто получилъ большинство голосовъ.

Этимъ закончилось Очередное наше Дворянское Собраніе, и почти всѣ дворяне по закрытіи его оказали мнѣ честь пріехать ко мнѣ въ новый домъ, гдѣ мой неизмѣнный слуга Никифоръ ухитрился во-время достать изрядный запасъ шампанскаго. Участники Собранія не застали меня врасплохъ. Я смогъ имъ отплатить тѣмъ же традиціоннымъ знакомъ вниманія, какимъ они меня угостили въ буфетѣ Дворянскаго Coбранія тотчасъ послѣ моихъ выборовъ.

Дня черезъ три я былъ Высочайше утвержденъ и тотчасъ же вступилъ въ исправленіе своей новой должности Самарскаго Губернскаго Предводителя Дворянства, въ каковой безпрерывно пребывалъ вплоть до назначенія меня Государемъ, въ ноябрѣ 1915 года, Министромъ Земледѣлія.

Спустя нѣсколько дней, 23 іюня, я долженъ былъ принять предсѣдательствованіе въ открывавшемся, послѣ описаннаго мною ранѣе перерыва, Земскомъ Губернскомъ Собраніи. Прежде, чѣмъ говорить о немъ — мнѣ хочется вспомнить личный составъ вновь избранныхъ на только что закончившемся очередномъ Дворянскомъ Собраніи должностныхъ сословныхъ лицъ — моихъ будущихъ сотрудниковъ но депутатскому столу.

По Самарскому уѣзду были избраны: Предсѣдателемъ — гр. Александръ Николаевичъ Толстой, бывшій пажъ, затѣмъ конногвардеецъ, человѣкъ умный и сердечный. Съ годами наши взаимоотношенія приняли характеръ тѣсной дружбы и мнѣ было жаль съ нимъ разставаться, когда пришлось его провожать въ далекій Петербургъ, куда его Столыпинъ въ 1910 году назначилъ вице-губернаторомъ. Впослѣдствіи гр. Александръ Николаевичъ былъ переведенъ въ Витебскъ губернаторомъ, а затѣмъ мы съ нимъ встрѣтились въ Новороссійскѣ, въ условіяхъ нашего отчаяннаго бѣженства 1919 года. Толстой пришелъ ко мнѣ тогда послѣ раненія, въ формѣ офицера добровольческой Деникинской арміи. Наша встрѣча была и радостная и въ то же время тяжко-грустная — всякій изъ насъ сознавалъ гибель Императорской Россіи, которой мы съ нимъ вѣрой и правдой совмѣстно служили... Встрѣча эта оказалась послѣдней — вскорѣ я узналъ о томъ, что гр. Александръ Николаевичъ скончался въ Таганрогѣ отъ тифа.

Бугурусланскнмъ Предводителемъ былъ сынъ бывшаго Самарскаго Губернскаго Предводителя, Михаилъ Дмитріевичъ Мордвиновъ. Онъ окончилъ курсъ въ Императорскомъ Александровскомъ Лицеѣ и первые свои молодые годы прожилъ въ столицѣ, причислившись, какъ большинство молодыхъ людей его круга это дѣлали, къ одной изъ канцелярій высшихъ государственныхъ учрежденій. Мордвиновъ женился на цыганкѣ и, бросивъ столицу, переѣхалъ въ глушь — въ Самарскую губернію, гдѣ ему достались по наслѣдству крупныя имѣнія, въ общемъ до 14.000 десятинъ земли, но... несмотря на это, онъ былъ весь въ долгу. Мордвиновъ былъ человѣкомъ далеко не глупымъ, но оставался рабомъ своего „привилегированнаго” воспитанія и установившейся привычки позировать съ претензіями на маленькаго, но все же свѣтскаго сановника. Онъ былъ созданъ жить въ большомъ городѣ и вращаться въ „свѣтѣ”, не стѣсняя себя ни въ средствахъ, ни въ образѣ жизни, а приходилось имѣть дѣло больше съ мужиками,проживать въ деревенскомъ захолустьѣ, гдѣ онъ способенъ былъ валяться въ постели до 2-хъ часовъ дня, зачитываясь всевозможной — больше французской литературой. Если кредиторы къ нему понавѣдывались, то нашъ Михаилъ Дмитріевичъ запирался на цѣлыя сутки въ своей спальнѣ, да еще со спущенными занавѣсками...

При всемъ этомъ Мордвиновъ былъ обуреваемъ необычайнымъ честолюбіемъ и особымъ пристрастіемъ ко всякимъ чинамъ, повышеніямъ, орденамъ и пр. — въ этомъ онъ зналъ великій толкъ и умѣлъ хорошо устраиваться, какъ то „внѣ очереди” получая „дѣйствительнаго” и шейныя украшенія... Сколько было съ его стороны намековъ, напоминаній и, наконецъ, настаиваній, чтобы я ему скорѣе выхлопоталъ придворное званіе. Самъ я совершенно неожиданно для себя, черезъ годъ послѣ моего избранія, былъ пожалованъ въ камергеры, а еще годъ спустя — назначенъ Егермейстеромъ. Приблизительно въ то же время удалось мнѣ посодѣйствовать полученію гр. А. Н. Толстымъ — камеръ-юнкерства, а Мордвино, вымъ камергерства... Небывалое получилось въ лѣтописяхъ Самарскаго Дворянства и его Депутатскаго стола событіе — среди его членовъ появилось трое въ придворныхъ мундирахъ!... Надо было видѣть нескрываемый восторгъ „Мишеля” Мордвинова, когда онъ появлялся затянутый въ золотой мундиръ, да еще съ повадкой завзятаго придворнаго сановника.

Дальнѣйшая карьера незадачливаго Мордвинова оказалась не изъ блестящихъ: выше „вица” онъ не сумѣлъ подняться, и на этомъ второстепенномъ званіи застигла его революція 1917 года, выбросившая его, какъ и милліоны другихъ, за границу... Заканчивая о немъ свои воспоминанія я все же долженъ отдать ему справедливое — дѣло свое Предводительское, чисто служебное, Михаилъ Дмитріевичъ велъ старательно, внимательно и начальнически-строго.

Бугурусланскимъ депутатомъ состоялъ крупный землевладѣлецъ Николай Николаевичъ Рычковъ, веселый собесѣдникъ и разсказчикъ. Дѣльный сельскій хозяинъ, онъ не ограничивался запашками, а занимался и торгово-промышленными дѣлами, спеціализировавшись на скупкѣ, откормкѣ и перепродажѣ мясного скота. Въ общественныхъ дѣлахъ онъ былъ слабѣе, но, будучи по натурѣ честолюбивымъ, не прочь былъ выставлять свою кандидатуру, гдѣ это было ему доступно.

Совершенно противоположнаго характера былъ Бузулукскій депутатъ Николай Вадимовичъ Осоргинъ. Съ университетскимъ образованіемъ, обычно молчаливый, всегда сдержанный и серьезный, въ высшей степени порядочный, съ чертами природнаго благородства, Николай Вадимовичъ оказался впослѣдствіи цѣннымъ общественнымъ дѣятелемъ.

Осталось мнѣ сказать нѣсколько словъ еще про новоизбраннаго Новоузенскаго депутата — Николая Алексѣевича Самойлова, землевладѣльца Самарскаго уѣзда. Это был средняго роста, худой, болѣзненнаго вида молодой человѣкъ, некрасивый, но умный, чрезвычайно сдержанный, я бы скорѣе сказалъ — скрытный. Основной его профессіей была адвокатура, онъ считался хорошимъ цивилистомъ. Я долженъ откровенію сказать, что онъ никогда не вселялъ во мнѣ особаго доверия. Впослѣдствіи я оказался правъ: какъ ни скрывалъ онъ, но въ концѣ концовъ былъ вынужденъ обнаружить свои близкіе сношенія съ Клафтономъ и его единомышленниками. Но надо оговориться, что въ обстановкѣ нашего сословнаго сотрудничества Николай Алексѣевичъ велъ себя всегда въ высшей степени корректно.

65

Не успѣлъ я вступить въ отправленіе своихъ новыхъ обязанностей по должности Губернскаго Предводителя Дворянства, какъ пришлось тотчасъ же, 23 іюня 1905 года, подъ своимъ предсѣдательствомъ, открыть засѣданія Губернскаго Земскаго Собранія, явившагося продолженіемъ прерваннаго в январѣ. Предугадывая, что предстоящее собраніе готовится быть столь же бурнымъ, если еще не хуже, я рѣшилъ дѣйствовать иначе, чѣмъ мой предшественникъ, разсчитывая на свои силы и нервы, дававшіе мнѣ увѣренность, что при самой бурной стихійной обстановкѣ, я сохраню спокойствіе и хладнокровіе.

Началось съ того, что передъ пріѣздомъ Губернатора для открытія собранія, ко мнѣ подходитъ съ многозначительнымъ видомъ таинственнаго заговорщика Клафтонъ и предупреждаетъ меня, что ему случайно стало извѣстно о намѣреніи устроить при открытіи засѣданія грандіозную революціонную демонстрацію съ красными флагами... Я собираю Управу и, въ присутствіи Клафтона, сообщаю о только что доложенномъ мнѣ секретаремъ. При этомъ я заявилъ, что я намѣренъ на всѣ предстоящія засѣданія публику допускать на хоры, но водъ условіемъ соблюденія полной тишины и спокойствія. Наблюденіе за этимъ, а также огражденіе управскаго помѣщенія, гдѣ протекаютъ работы собранія, я предложилъ возложить на секретаря, и просилъ Управу дать на это ея согласіе. Вся отвѣтственность за все, клонящееся къ нарушенію нормальнаго порядка занятій, должна была, такимъ образомъ, лечь цѣликомъ на Клафтона. Я добавилъ, что ежели Управа со мной не согласится, я закрою двери не только для посторонней публики, но и для газетныхъ сотрудниковъ, и вызову для этого нарядъ полиціи. Послѣднее для либеральствующаго элемента Управы, и въ особенности для самого Клафтона, было непріемлемо, такъ какъ предполагалось внести на Земское Собраніе цѣлый рядъ докладовъ моднаго крикливаго содержанія, съ разсчетомъ должнаго воздѣйствія на публику черезъ газетныя сообщенія. Пришлось всѣмъ управскимъ согласиться. Я спокойно встрѣтилъ трепыхавшегося нервнаго Засядко въ залѣ Собранія. Хоры были переполнены публикой, но я былъ увѣренъ, что Клафтонъ не захочетъ себя уволить съ теплаго своего мѣста.

Порядокъ занятій мною былъ намѣченъ слѣдующій: въ первую голову — просмотръ смѣты и утвержденіе годового отчета. А уже затѣмъ будутъ заслушаны остальные доклады, часть которыхъ затрагивала вопросы грандіознаго соціально-экономическаго значенія, какъ напр. „націонализація земель” и. др.. ради которыхъ собственно публика и сгрудилась на тѣсныхъ хорахъ. Жара въ это время стояла въ Самарѣ исключительная; всѣ гласные изнывали. Наверху на хорахъ было, само собой, еще болѣе невыносимо. Тотчасъ же по принятіи Собраніемъ предложеннаго мною порядка занятій со стороны публики послышались возгласы протеста. Я круто обернулся въ сторону Клафтона, но его на обычномъ мѣстѣ не было. Очевидно, онъ поспѣшилъ принимать свои мѣры, оказавшіяся болѣе дѣйствительными, чѣмъ предсѣдательскія — вѣдь публика была ему сродни. Никакихъ демонстрацій, ни помѣхъ наша работа на пути своемъ въ дальнѣйшемъ не встрѣчала, и все шло совершенно гладко.

Покончивъ съ главнымъ и существеннымъ, произведя выборы Управы, я перешелъ къ заслушанію докладовъ и рѣшилъ въ отношеніи крайнихъ элементовъ изъ состава гласныхъ держаться тактики „непротивленія злу”— давать этимъ господамъ утопистамъ договариваться до конца. По практикѣ моего предшественника, всегда нервно перебивавшаго зарвавшихся въ своихъ либеральствованіяхъ гласныхъ, я замѣтилъ. что сіи послѣдніе казались публикѣ и прессѣ чѣмъ-то вродѣ „жертвы предсѣдательскаго насилія и произвола”. Такой ораторъ попадалъ въ выигрышную позицію.

Послѣднее вечернее наше засѣданіе происходило въ жесточайшей духотѣ. На немъ долженъ былъ выступать главный застрѣльщикъ крайней лѣвой партіи, талантливый ораторъ, Георгій Николаевичъ Костромитиновъ, по громкому и „страшному” вопросу „о націонализаціи земли”.

Землевладѣлецъ Бузулукскаго уѣзда, Костромитиновъ слылъ за человѣка незаурядныхъ способностей и остраго ума, отличался болѣзненнымъ самолюбіемъ, способностью быстро на все обижаться и необычайной озлобленностью противъ всего существовавшаго правительственнаго строя, которая проявлялась у него столь сильно и такъ его захватывала, что временами затемняла его природный здравый разсудокъ. Такъ, по крайней мѣрѣ, случилось съ нимъ при обсужденіи возбужденнаго имъ вопроса о націонализаціи земель. Говорилъ онъ обычно хорошо, безъ пафоса, спокойно и обстоятельно. Въ прошломъ онъ являлся главной жертвой темперамента ненавидѣвшаго его Чемодурова, который ему хода не давалъ, отчего страсти во время костромитиновскихъ выступленій, да и во всемъ Собраніи, накипали до невѣроятной степени. Въ этотъ разъ я рѣшилъ дать ему полную волю высказаться до конца, вслѣдствіе чего Костромитиновъ говорилъ долго и пространно о такихъ революціонныхъ перспективахъ коренного измѣненія существовавшаго землепользованія, которыя сами по себѣ казались для участниковъ Земскаго Собранія — крѣпкихъ собственниковъ — чудовищными и нелѣпыми. Не ожидавшій, видимо, такого долготерпѣнія со стороны предсѣдателя, уставшій Георгій Николаевичъ, наконецъ, замолкаетъ, безъ какого-либо опредѣленнаго заключенія и реальнаго предложенія. А главное, безъ того эффекта, на который онъ и его единомышленники разсчитывали.

Передъ началомъ описываемаго мною вечерняго засѣданія меня проситъ къ телефону Губернаторъ; я беру трубку и слышу голосъ Засядко: „Надѣюсь, Ваше Превосходительство, Вы не допустите нѣкоторыхъ докладовъ къ обсужденію, во избѣжаніе возможныхъ эксцессовъ со стороны публики и случайнаго принятія постановленій, идущихъ вразрѣзъ съ существующимъ общественно-государственнымъ строемъ”... Онъ назвалъ три — четыре доклада, въ томъ числѣ о „націонализаціи земли”. На это я ему отвѣтилъ кратко: „Прошу, Ваше Превосходительство, не безпокоиться — всю отвѣтственность я беру на себя” и повѣсилъ трубку.

Не успѣлъ Костромитиновъ сѣсть, какъ одинъ за другимъ стали просить у меня слова и задавать вопросы гласные, изъ разряда лицъ хозяйственныхъ и серьезно-дѣловыхъ. Я сидѣлъ и терпѣливо ждалъ, предвкушая близкій конецъ этому „страшному” вопросу. Георгій Николаевичъ, припертый къ стѣнѣ, началъ отдѣлываться путаными поясненіями. Какъ умный человѣкъ онъ понялъ, что надо изъ создавшагося глупо-обиднаго для него положенія съ честью выйти, но было поздно. Его предложеніе сдать докладъ въ особую комиссію провалилось. Собраніе потребовало неотлагательной баллотировки по существу. Подчиняясь волѣ Собранія, я поставилъ возбужденный Костромитинозьшъ вопросъ на голоса. За принятіе доклада изъ всего Собранія всталъ лишь самъ Георгій Николаевичъ, озлобленный и красный, Протопоповъ и Племянниковъ... Часъ былъ поздній — всѣ отъ духоты окончательно изнемогали... Я предложилъ заслушать доклады мелкой земской единицы и др. Собраніе взмолилось и постановило все, какъ не относящееся до земской смѣты, отложить до слѣдующаго Собранія.

Награжденъ я былъ дружными апплодисментами. Подобнымъ же знакомъ вниманія мои земляки баловали меня и въ послѣдующихъ моихъ выступленіяхъ въ качествѣ предсѣдателя. Свой первый экзаменъ я сдалъ благополучно, несмотря ни на что. Но наши крайніе элементы, вродѣ Костромитинова и др., возненавидѣли меня куда яростнѣе, чѣмъ моего предшественника. Про Клафтона и говорить нечего.

66

По окончаніи Собранія я былъ приглашенъ ставропольцами на прощальные проводы, которые состоялись въ помѣщеніи Ставропольскаго Уѣзднаго Съѣзда и носили удивительно теплый и задушевно-дружескій характеръ.

Вспоминая чередовавшіяся въ моей жизни событія, я лишь мысленно могу себѣ возстанавливать образы людей, встрѣтившихся на моемъ житейскомъ пути. Все безжалостно изъято чудовищной стихіей изъ долгими годами накопленной сокровищницы моего драгоцѣннаго семейнаго и служебнаго архива.

Среди разнаго фотографическаго матеріала, хранившагося въ моей библіотекѣ, имѣлась, между прочимъ, цѣлая серія цѣннѣйшихъ для насъ съ женой объемистыхъ альбомовъ въ великолѣпныхъ шагреневыхъ переплетахъ съ надписями золотыми тиснеными буквами: „А. К. и А. Н. Наумовымъ — въ знакъ признательности на память отъ служащихъ”. На каждомъ изъ четырехъ альбомовъ обозначалось наименованіе того имѣнія, отъ котораго эти служащіе намъ его подносили.

Наряду съ ними, въ особой, солидной, тоже объемистой, красно-шагреневой папкѣ, хранилось до 40 большихъ фотографій — снимковъ съ фасада и внутреннихъ помѣщеній нашего самарскаго дома. Какъ описать всю ту красоту линій, всю гармоничность пропорцій, которыя выявилъ на дѣлѣ съ огромнымъ художественнымъ чутьемъ талантливый архитекторъ — милѣйшій мой другъ Александръ Александровичъ Щербачевъ! Главный секретъ красоты заключался въ томъ, что, вопреки всяческимъ запугиваніямъ и отговариваніямъ, весь передній фасадъ дома былъ выложенъ изъ жигулевскаго камня, нѣкоторыя же части его, какъ напримѣръ, колонны на парадномъ подъѣздѣ, высѣкались изъ цѣльныхъ колоссальнѣйшихъ глыбъ. Изъ того же самаго камня, изъ котораго сложенъ былъ весь фасадъ, я велѣлъ сдѣлать большой, въ ростъ человѣка, каминъ для своего кабинета, отшлифовавъ его такъ же, какъ обычно это дѣлалось для выдѣлки мрамора. Получилось нѣчто исключительно красивое и импозантное, напоминавшее цѣннѣйшій матеріалъ далекой Италіи.

Домъ нашъ обращалъ на себя всеобщее вниманіе, имъ, бывало, постоянно любовались пассажиры съ проходившихъ мимо него пароходовъ, а городскіе извозчики неизмѣнно подвозили заѣзжую публику къ нему и показывали его, как свою городскую гордость, выпрашивая отъ своихъ сѣдоковъ лишнія чаевыя.

Многое этотъ домъ перенесъ со временъ революціоннаго 1917 года: немало перемѣнилъ онъ разныхъ хозяевъ и временныхъ обитателей, включая разные „ревкомы” и т. п. Но никто, надо думать, еще не стеръ того изображенія „Наумовскаго” герба, въ видѣ щита съ оленемъ и тремя стрѣлами, которое красуется вѣроятно и понынѣ на самой вышкѣ фасада, въ центрѣ верхней каменной балюстрады, и которое самъ первоначальный его хозяинъ собственноручно высѣкалъ изъ жигулевскаго „мрамора” при постройкѣ дома.

Купленное мною мѣсто равнялось 600 кв. саж. Большая часть отведена была подъ господскій домъ. На остальномъ участкѣ, вдоль всей задней границы, было выстроено двухэтажное каменное зданіе, въ которомъ размѣщены были разныя службы; квартиры для завѣдывающаго домомъ, кучера и др. Особое помѣщеніе для собственной электрической станціи (городского электричества въ то время еще не существовало), затѣмъ тамъ же находились: образцово оборудованная прачешная съ сушильней, каретникъ съ шестью стойлами, коровникъ, сѣновалъ, курятникъ и погребъ съ обширнымъ ледникомъ.

Между домомъ, который вдавался во дворъ въ видѣ „глаголя” съ боковымъ проѣздомъ на улицу, и упомянутымъ зданіемъ для службъ, имѣлся небольшой, но совершенно достаточный для хояйственнаго обихода дворъ, отдѣленный красивой рѣшеткой отъ небольшого садика съ центральнымъ фонтаномъ. Въ садикѣ были разбиты клумбы съ розами и другими цвѣтами; посажены были кустарники и серебристыя пихточки, а вдоль дворовой рѣшетки, обвитой дикимъ виноградомъ, разсажены были высокіе японскіе клены. Выходъ въ этотъ палисадникъ былъ съ обширной, открытой, каменной террасы, со ступеньками на садовую дорожку.

Главный домъ состоялъ изъ двухъ этажей и третьяго, подвальнаго, в которомъ помѣщались людскія кухня и столовая, и нѣсколько комнатъ для разныхъ служащихъ, винный подвалъ, особое отдѣленіе для центральной топки (водяного-духового), склада дровъ, и наконецъ, вдоль всего уличнаго фасада, подъ домомъ была огромнѣйшая, сажень въ 8 длиной и 4 шириной, подвальная зала — высокая, съ толстыми колоннами подъ готическими сводами, свѣтлая и оказавшаяся совершенно сухою. Было гдѣ хозяйкѣ развернуться со всѣми ея полученными въ приданое безчисленными сундуками и не малымъ благопріобрѣтеннымъ домашнимъ скарбомъ!..

Передній фасадъ главнаго дома отстоялъ отъ улицы приблизительно сажени на полторы, отдѣляясь отъ нея массивной, красиваго рисунка, металлической рѣшеткой, и лишь парадный подъѣздъ, съ его цѣльными колоннами, величественно выступалъ непосредственно на Дворянскую улицу.

Изъ первыхъ дверей параднаго подъѣзда сначала былъ входъ въ небольшія квадратныя сѣни, устроенныя въ видѣ куполобразнаго фонаря съ четырьмя одинаковыми по всѣмъ сторонамъ массивными дверьми, верхняя половина которыхъ состояла изъ граненыхъ стеклянныхъ квадратовъ, вдѣланныхъ въ гонкій деревянный переплетъ, такъ что, когда вечеромъ зажигался внутри этого небольшого помѣщенія подъ куполомъ сильный электрическій свѣтъ, то весь подъѣздъ блисталъ, какъ искрящійся алмазами фонарь.

Расположенная прямо противъ входа дверь вела въ обширный вестибюль, отдѣланный въ томъ же стилѣ, какъ и весь домовый фасадъ. Вдоль его стѣнъ виднѣлись массивныя дубовыя вѣшалки, зеркала и пр. Направо, у двери, ведущей въ мой кабинетъ, стояло чучело матераго волка съ оскаленной пастью, а надъ нимъ, въ простѣнкѣ, висѣли удивительно красивые витые, тонкіе, длинные рога горнаго азіатскаго козла рѣдкой породы — подарокъ на новоселье моего шурина Григорія Ушкова.

Изъ вестибюля шла мраморная лѣстница наверхъ, а внизу, съ правой стороны, были двѣ двери: одна, ближняя, вела ко мнѣ въ кабинетъ, а другая — въ корридоръ. Двери, окна и паркетъ въ парадныхъ комнатахъ были сдѣланы изъ рѣдкаго по своимъ качествамъ казанскаго дуба, а сама работа была верхомъ столярнаго искусства.

Кабинетъ мой представлялъ собою обширную комнату съ двумя большими окнами на улицу и огромнымъ бѣлымъ каминомъ изъ жигулевскаго камня. Мебель для кабинета, смежной библіотечной комнаты, залы, двухъ гостиныхъ, бильярдной, столовой и нашей спальни была сдѣлана по особымъ рисункамъ и заказу извѣстной въ то время московской фирмой Левисенъ и Ко.

Весь мой кабинетъ (портьеры, обои и обивка) былъ отдѣланъ въ темно-оливковыхъ тонахъ, пріятно гармонировавшихъ съ краснымъ деревомъ, изъ котораго была вся комнатная мебель. Около оконъ стоялъ письменный столъ, за нимъ большой книжный шкафъ; въ простѣнкѣ виднѣлась спеціальная „конторка” съ цѣлымъ рядомъ выдвигавшихся отдѣленій для документовъ и бумагъ. Передъ столомъ стояли мягкія кресла, а ближе къ камину стояла изумительно удобная качалка или „дремашка”, какъ я ее называлъ. Въ противоположномъ концѣ кабинета расположенъ былъ большой диванъ съ высокой спинкой.

Около дивана размѣщена была цѣлая серія мягкихъ стульевъ и кожаныхъ креселъ. Это былъ особый уютный уголокъ. Въ томъ же углу кабинета лежалъ, мордой къ входной двери, огромный черный медвѣдь, на которомъ такъ любила наша маленькая дѣтвора карабкаться и играть... По стѣнамъ были развѣшаны портреты и группы, а прямо передъ письменнымъ столомъ виднѣлась огромная рама изъ того же краснаго дерева, за стекломъ которой мною размѣщались фотографическіе портреты съ разными собственноручными надписями всѣхъ тѣхъ моихъ многочисленныхъ друзей, коллегъ и сотрудниковъ, которые встрѣчались на пути моего новаго служенія по губернскому предводительству, а затѣмъ также въ стѣнахъ Маріинскаго Дворца. Съ годами это представило собой рѣдкую и дорогую для меня коллекцію..., нынѣ затоптанную большевицкой грязью!

Рядомъ съ кабинетомъ расположена была т. н. библіотечная комната, вся устланная темно-оливковымъ ковромъ и заставленная вдоль стѣнъ мягкими диванами съ высокими спинками, на верху которыхъ придѣланы были разнаго размѣра шкафы и полки. Въ углахъ и нѣкоторыхъ промежуточныхъ мѣстахъ диваны соединялись большими книжными шкафами, съ дверками изъ граненаго стекла. Стиль комнаты и всей обстановки, включая всю электрическую арматуру, былъ выдержанъ въ скромномъ „модернъ”... Деревянная отдѣлка была вся дубовая, въ темно-зеленой съ сѣроватыми прослойками краскѣ. Мебельной обивкой служила рѣдко красивая бархатная матерія темно-коричневаго цвѣта съ еле-замѣтными узенькими золотыми продольными полосками.

Изъ библіотечной комнаты была дверь, соединявшая ее съ небольшой смежной комнаткой въ одно окно, называвшейся „оружейной”, представлявшей собою своего рода охотничій музей. Въ немъ хранилась цѣлая коллекція ружей, много рѣдкостныхъ чучелъ, до чернаго волка включительно; по стѣнамъ виднѣлись лосиныя головы съ широкими рогами и висѣвшими на нихъ кинжалами и охотничьими принадлежностями; стѣны были увѣшаны серіей картинъ съ охотничьими сюжетами. Нo наибольшій интересъ въ описываемой комнатѣ представляла собой спеціальная „охотничья”, изумительно искусно сдѣланная мебель, получившая на одной изъ выставокъ высшую награду и доставшаяся мнѣ совершенно случайно; въ этомъ отношеніи я могу смѣло примѣнить поговорку: „на ловца и звѣрь бѣжитъ”... Вся эта мебель была сдѣлана изъ оленьихъ роговъ и кабаньихъ клыковъ.

Эти три комнаты — кабинетъ, библіотечная и оружейная — были спеціально „моимъ” угломъ, гдѣ въ свое время перебывало много всякаго дѣлового и служилаго люда; гдѣ сходились на совѣщанія, въ тяжелые моменты нашей общественно-политической работы, мои единомышленники и испытанные друзья, и гдѣ рѣшались злободневные вопросы... Въ томъ же моемъ маленькомъ царствѣ происходило и нѣчто другое„ что нѣжило и ласкало мое любящее отцовское сердце, когда, бывало, жена приводила милую нашу дѣтвору къ „папочкѣ” картинки смотрѣть, или страшные его разсказы-„небылицы” послушать, а то и просто на полу по коврамъ поиграть. Тепло, уютно жилось тогда въ нашей семьѣ, несмотря на весь внѣшній ужасъ революціонныхъ событій начальнаго періода нашего самарскаго житья-бытья.

Другая дверь изъ библіотечной комнаты вела въ корридоръ, а рядомъ съ ней была еще одна дверь, вдѣланная въ стѣну, опредѣленно указывавшая на спеціальное ея назначеніе: эта зеленая, необычнаго вида, металлическая дверь вела въ особое небольшое несгораемое помѣщеніе, размѣромъ приблизительно въ одну квадратную сажень, выложенное изъ толстыхъ стѣнъ, куполообразно сходившихся кверху. Въ этомъ помѣщеніи стоялъ большой несгораемый шкафъ, гдѣ хранились деньги, документы, всякія драгоцѣнности и ящики съ серебромъ. Секретъ вскрытія всѣхъ дверей и замковъ въ этомъ „святая святыхъ” нашего дома, кромѣ меня, зналъ только А. Д. Мещеряковъ и позже еще П. П. Бажминъ. Полъ былъ выложенъ цементными плитками. Въ октябрьскіе дни 1905 г., подъ вліяніемъ всякихъ революціонныхъ событій и распускаемыхъ слуховъ, началась среди населенія сильнѣйшая паника: длинные „хвосты” стояли передъ дверями Государственнаго Банка въ ожиданіи выдачи вынимаемыхъ изъ сберегательныхъ кассъ золотыхъ денегъ. Бывшій въ то время управляющимъ Самарскимъ отдѣленіемъ банка, почтенный Александръ Константиновичъ Ершовъ, умный, обстоятельный дѣлецъ, чрезвычайно ко мнѣ расположенный, самъ не увѣренный въ исходѣ нараставшихъ революціонныхъ событій, посовѣтовалъ мнѣ ваять нѣкоторую часть имѣвшихся у меня въ банкѣ денегъ, и собственноручно передалъ мнѣ черезъ Мещеряйова, на всякій случай, тысячъ тридцать золотомъ.

Вторая дверь изъ вестибюля вела въ корридоръ, изъ котораго, съ лѣвой стороны, можно было пройти въ двѣ комнаты — одну большую съ двумя окнами, и рядомъ другую поменьше — та и другая выходили окнами на дворовый садикъ. Комнаты эти занимала моя мать: въ большой она жила сама, а въ смежной, небольшой, обитала ея вѣрная прислуга Ольга Никифоровна. За ними шла внутренняя винтовая металлическая лѣстница, которая вела въ верхній этажъ.

Далѣе по корридору вправо были расположены т. н. „запасныя” комнаты, которыя впослѣдствіи были превращены въ спальню и классную комнату для сына Александра. Рядомъ съ ними, по направленію во дворъ, была контора съ особымъ наружнымъ ходомъ, вслѣдъ за которой шли комнаты для женской прислуги, лакея и семьи повара. Въ самомъ же концѣ корридора находилась обширная кухня со всѣми необходимыми удобствами, на которыя Щербачевъ, любившій самъ сладко покушать, обратилъ особое вниманіе. Около кухни, имѣвшей наружную дверь во дворъ, шла третья домовая лѣстница — каменная, соединявшая всѣ три этажа, считая подвальный.

Парадный вестибюль въ глубинѣ заканчивался мраморной широкой лѣстницей, упиравшейся въ видѣ площадки въ большое красивое окно въ дубовомъ солидномъ переплетѣ съ видомъ на садъ, дворъ и службы. Съ означенной площадки лѣстница раздваивалась и подымалась такимъ образомъ до бельэтажа, образуя верхнюю площадку, съ которой входъ былъ прямо въ залу. Дальше была бильярдная, гдѣ все, начиная съ обоевъ, арматуры и кончая самимъ бильярдомъ, было въ стилѣ своеобразно-красиваго модерна въ темно-бордовыхъ тонахъ. По всей комнатѣ, вдоль стѣнъ, стояли различныхъ формъ и назначенія столики для картъ и для шахматной игры съ креслами. Лучше всего былъ самъ бильярдъ, спеціально сдѣланный для нашего дома извѣстнымъ Фрейбергомъ, изъ темнаго орѣховаго дерева съ рѣзьбой и очертаніями въ соотвѣтствіи со стилемъ остальной обстановки. Не мало сраженій на нашемъ бильярдѣ происходило въ обстановкѣ, исключительно благопріятной для утоленія жажды.

Столовая была отдѣлана въ готическомъ стилѣ съ лѣпнымъ, художественно украшеннымъ потолкомъ и вышла удивительно красивой и, вмѣстѣ съ тѣмъ, чрезвычайно уютной. Устраивая ее, я не предполагалъ, что мнѣ когда-либо придется быть Губернскимъ Предводителемъ и принимать въ ней много народа. Въ ней умѣщалось за столомъ до 24 персонъ, а во время званыхъ вечеровъ приходилось разставлять для ужина дополнительные столы въ сосѣднихъ комнатахъ.

Хороша была наша столовая днемъ, но еще эффектнѣе она казалась при вечернемъ освѣщеніи, когда разставленный по всѣмъ полкамъ и шкафамъ хрусталь, фарфоръ и художественное серебро, вперемежку съ призовыми кубками, рельефно выдѣлялись на темномъ фонѣ.

Рядомъ со столовой была буфетная съ подъемнымъ аппаратомъ, по которому подавались кушанья снизу изъ кухни.

По переднему фасаду дома расположенъ былъ рядъ комнатъ: зала, съ обѣихъ сторонъ которой примыкали двѣ гостиныя — одна была сравнительно небольшой, съ выходившей на обширную террасу стеклянной дверью вмѣсто окна; другая — большая, высокая комната съ двумя окнами на улицу и стеклянной дверью для выхода на примыкавшій къ ней крытый балконъ.

Огромная зала была отдѣлана въ строгомъ стилѣ „Ампиръ”; общій тонъ былъ палевый съ еле замѣтной позолотой. Все въ ней было парадно и красиво. Стильная мебель, — характерные, съ овальными сплошными спинками и ручками диваны, легкія банкетки, кресла и изящные стулья были изъ свѣтлаго клена съ позолотой и обивкой изъ палеваго оттѣнка шелковой матеріи съ золотымъ узоромъ строгаго стильнаго рисунка. Въ углу стоялъ передъ однимъ изъ дивановъ около окна большой круглый столъ изъ розоватаго мрамора, надъ которымъ висѣла картина Судковскаго, а у внутренней стѣны находился рояль Блютнера, спеціально заказанный мною для нашей залы, изъ того же бѣлаго клена. Надъ нимъ висѣла картина Лагоріо съ Венеціанскимъ видомъ. Чрезвычайно красивыми казались сами стѣны, съ глянцевитымъ, подъ розоватый мраморъ, „стюккомъ” и стильными колоннами.

Малая, т. н. „угловая” гостиная была вся отдѣлана въ стилѣ Людовика XV.

Другая гостиная — большая, служившая вмѣстѣ съ тѣмъ моей женѣ будуаромъ, была выдержана въ стилѣ Людовика XVI. Благодаря мастерству и природному таланту архитектора Щербачева, недаромъ бывшаго одимъ изъ любимѣйшихъ учениковъ академика Бенуа, будуаръ этотъ въ общемъ имѣлъ чрезвычайно парадный, красивый и уютный видъ. Онъ былъ отдѣланъ весь въ розоватыхъ тонахъ, — въ особенности хороши были обои (изъ Парижа полученные), шелковистаго вида съ тонкими гирляндами небольшихъ розочекъ. Много въ этой гостиной-будуарѣ въ свое время перебывало на пріемахъ у Губернской Предводительши разнаго рода гостей и добрыхъ знакомыхъ. Немало порѣзвилась въ этой комнатѣ и дѣтвора — своя и чужая...

Изъ залы былъ выходъ на балконъ. На бумагѣ рѣшительно невозможно пересказать всю красоту этого балкона и описать тотъ исключительный по живописности видъ, который раскрывался передъ нимъ на огромную ширь Волги, съ проходившими по ней безчисленными пароходами, и на всю ея зарѣчную Жигулевскую темно-гористую даль. Пріятно было, сидя на этомъ балконѣ, любоваться расположеннымъ на противоположномъ Волжскомъ берегу Рождественскимъ имѣніемъ, столь дорогимъ для насъ съ Анютой по воспоминаніямъ. Даже осязать руками, всѣ эти балюстрады, колонны и стѣны, сложенныя изъ камня Рождественскихъ же Жигулей...

Много этотъ балконъ за нашу самарскую жизнь перевидалъ всяческаго народа, не мало слышалъ онъ всевозможныхъ бесѣдъ. Съ балкономъ этимъ связаны у меня и другія воспоминанія.

Въ смутные дни революціоннаго октября 1905 года я игралъ со своей милой дѣтворой наверх въ залѣ, и вышелъ на балконъ отдохнуть и освѣжиться. Не успѣлъ я встать у одной изъ боковыхъ колоннъ, какъ послышались изъ сосѣдняго Струковскаго сада одинъ за другимъ три выстрѣла. Пули просвистѣли мимо меня. Я отошелъ, перекрестился, вернулся къ своимъ ребятишкамъ и съ особой радостью поднялъ съ гіими забавную возню. Могло бы быть хуже! Это могло кончиться трагически. Встаетъ въ памяти и водевиль въ связи все съ той же революціонной эпохой 1905—1906 г. г. Въ поздній лѣтній вечеръ 1906 года, послѣ одного изъ засѣданій, сидѣла наша предводительская кампанія на томъ же балконѣ. Несмотря на царствовавшій въ то время въ Самарѣ терроръ, жертвами котораго только что пали нашъ губернаторъ Блокъ и жандармскій полковникъ Бобровъ, мы — предводители, держали себя бодро. Тревожная обстановка лишь содѣйствовала нашему большему сближенію и служебной дружбѣ. Была чудная ночь. Засидѣлись мы на балконѣ, бесѣдовали и угощались крюшономъ, который дѣлали сами, отпустивъ за позднимъ временемъ прислугу. Кто-то изъ насъ выкинулъ съ балкона на улицу плохой апельсинъ. Занималась утренняя заря. Пора было расходиться. И вдругъ съ нашего балкона увидали мы кучку городовыхъ, осторожно, не безъ опаски подкрадывавшихся къ лежавшему на улицѣ небольшому кругленькому предмету. Видимо ихъ служебное вниманіе привлекъ нашъ гнилой апельсинъ. Надо впрочемъ оговориться, что въ описываемое время на меня то и дѣло готовились покушенія, о чемъ, само собой, знала мѣстная полиція, чѣмъ и объясняется ея служебное рвеніе.

Какъ я ранѣе упоминалъ, изъ женинаго будуара дверь вела въ нашу спальню — большую высокую комнату, съ обоями и портьерами свѣтлаго цвѣта и мебелью изъ великолѣпнаго бѣлаго клена. Въ ней было три окна, из которыхъ два выходили на дворцовый проѣздъ, а третье на балконъ, примыкавшій къ гостиной. Дальше по корридору были двѣ дѣтскія комнаты, съ ихъ кроватками, веселыми занавѣсками и игрушками, а еще дальше — огромная, солнечная игральная или „классная” комната. Рядом съ ней была комната воспитательницы всѣхъ нашихъ дѣтокъ, почтенной мадамъ Дюбюргэ. Я былъ еще юнымъ мальчикомъ, когда встрѣтилъ ее въ семьѣ Бѣляковыхъ въ Симбирскѣ, гдѣ она была гувернанткой при моей кузинѣ и сверстницѣ — Манѣ. Затѣмъ она жила долгое время у кн. Трубецкихъ въ Москвѣ. Въ 1906 году мадамъ поступила къ намъ, и почти 14 лѣтъ прожила съ нами, какъ самый близкій членъ семьи. Она питала самую искреннюю любовь къ нашимъ дѣткамъ и, по мѣрѣ ихъ подрастанія, по очереди занималась со всѣми шестерыми.

Въ описываемое время мадамъ Дюбюргэ представляла собой высокую, сутулую, сѣдую старуху съ красивыми, правильными чертами энергичнаго лица.

Заботливая, добрая, но вмѣстѣ съ тѣмъ, строгая, она отлично справлялась со всѣми своими воспитанниками. Лѣтомъ пріучала ихъ любить природу и землю, своимъ примѣромъ показывая дѣтямъ, какъ надо ходить за садомъ, и особенно за ея любимыми цвѣтами. Ей и ея маленькому пансіону я предоставилъ въ нашемъ Головкинскомъ саду цѣлый уголъ. За нѣсколько лѣтъ онъ сталъ неузнаваемъ: появились великолѣпныя клумбы цвѣтовъ, зацвѣли рѣдкіе сорта розъ, флокусовъ и пр. Всегда можно было видѣть почтенную мадамъ, съ головой, прикрытой огромной соломенной шляпой, въ ея саду, усердно работающей надъ своими грядками и клумбами, окружавшими ея любимую зеленую, обвитую ипомеей, бесѣдочку, гдѣ она, въ тѣни березъ, акацій и вязовъ, занималась съ дѣтьми и читала имъ вслухъ.