Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

ЧАСТЬ IV

ЗЕМСТВО. ИЗБРАНІЕ ВЪ СОСТАВЪ САМАРСКОЙ ЗЕМСКОЙ УПРАВЫ. СЕМЕЙНОЕ ГОРЕ. ЖЕНИТЬБА. ЗАГРАНИЧНОЕ ПУТЕШЕСТВІЕ. УСТРОЙСТВО ГОЛОВКИНСКИХЪ ДЕЛЪ. САМАРА. УПРАВЛЕНІЕ УШКОВСКИМИ ИМЕНІЯМИ. ЗАБОЛЕВАНІЕ. КРЫМЪ. ФОРОСЪ. ЧЕРНОМОРСКАЯ ПОЕЗДКА. ОБЪЕЗДЪ ЮГА РОССІИ. ВОЗВРАТЪ ВЪ ГОЛОВКИНО. ХОЗЯЙСТВО. ЖИЗНЬ ВЪ ДЕРЕВНЕ.

40

Въ сентябрѣ 1898 года мнѣ минуло 25 лѣтъ — иначе говоря, я достигъ полнаго земскаго, возрастного ценза, благодаря чему, а также желанію моего отца, передовѣрившаго мнѣ свои выборныя полномочія, съ К94 года я былъ единогласно избранъ отъ землевладѣльческой куріи уѣзднымъ гласнымъ Ставропольскаго Земскаго Собранія.

Этимъ я былъ обязанъ доброму имени моего незабвеннаго отца, какъ сказано въ классической фразѣ безсмертнаго Грибоѣдова — „по отцу и сыну честь”...

Въ ту же осеннюю очередную сессію уѣзднаго собранія я попалъ въ число шести избранныхъ губернскихъ гласныхъ.

Съ этого года я сталъ участникомъ многосложной хозяйственной жизни Ставропольскаго уѣзднаго и Самарскаго губернскаго Земства. Это участіе продолжалось безпрерывно до конца существованія самихъ земскихъ учрежденій и моего пребыванія въ дореволюціонной Россіи, т. е., до памятнаго 1917 года.

Моя земская дѣятельность не ограничивалась положеніемъ рядового гласнаго; я прошелъ всю іерархическую лѣстницу отвѣтственныхъ земскихъ должностей, начиная съ секретаря уѣзднаго и губернскаго собранія и члена ревизіонныхъ и другихъ спеціальныхъ комиссій, и исполнялъ обязанности члена и председателя Губернской Земской Управы. Затѣмъ по должности Уѣзднаго и Губернскаго Предводителя Дворянства я состоялъ три года предсѣдателемъ уѣздныхъ земскихъ собраній; въ теченіе четырехъ послѣдующихъ трехлѣтій предсѣдательствовалъ въ губернскихъ земскихъ собраніяхъ и, наконецъ, съ сорокалѣтняго возраста до дня оставленія мною министерскаго поста (съ января 1909 г. по іюль 1916 г.), я безсмѣнно избирался Самарскимъ Губернскимъ Земствомъ въ члены Государственнаго Совѣта.

Съ самаго же начала большое земское дѣло, съ его разнороднѣйшей областью всевозможныхъ губернскихъ и уѣздныхъ „пользъ и нуждъ”, меня живо заинтересовало. Моей неопытной, юной еще головѣ нелегко было сначала справляться съ обширнымъ хозяйственнымъ масштабомъ земской уѣздной, а тѣмъ болѣе — губернской жизни, и лишь послѣ перваго трехлѣтія, бъ теченіе котораго мнѣ приходилось вести и редактировать всѣ почти журналы засѣданій и одновременно участвовать въ работѣ ревизіонныхъ комиссій, я болѣе или менѣе освоился съ многочисленными отраслями земскаго бюджета.

Созданное Царемъ-Освободителемъ Положеніе о Земскихъ учрежденіяхъ предоставило мѣстнымъ людямъ широкое поле дѣятельности для упорядоченія и развитія общественной нехозяйственной жизни. Полновластнымъ хозяиномъ всей земской дѣятельности являлось собраніе гласныхъ, исполнительнымъ же органомъ его постановленій служила избираемая имъ Управа. Ходъ земской работы и жизни зависѣлъ отъ качественнаго личнаго состава земскихъ учрежденій, а также и отъ самаго порядка веденія земскихъ собраній, руководимыхъ по закону на уѣздныхъ засѣданіяхъ — Уѣзднымъ, а на губернскихъ — Губернскимъ Предводителями Дворянства.

Какъ извѣстно, для права участія на земскихъ избирательныхъ собраніяхъ необходимо было имѣть, имущественный цензъ. Въ 1890 году, при Императорѣ Александрѣ III, было издано законоположеніе, видоизмѣнившее порядокъ избранія гласныхъ соотвѣтственно принадлежности имущественныхъ цензовиковъ къ тому или другому сословію, причемъ значительный перевѣсъ предоставленъ былъ классу дворянъ-землевладѣльцевъ. До двухъ третей Ставропольскаго Уѣзднаго Земскаго Собранія, при мнѣ, состояло изъ помѣстныхъ дворянъ-землевладѣльцевъ (около 18 человѣкъ). Остальная треть включала въ себѣ представителей крестьянъ-общинниковъ и лицъ другихъ группировокъ.

Я не буду здѣсь касаться критики Положенія 1890 года. Скажу лишь, что какого-либо антагонизма между большинствомъ гласныхъ, принадлежавшихъ къ помѣстному цензовому дворянству, и остальной ихъ частью за все время моего участія въ земской работѣ не замѣчалось.

Надо отдать справедливость — поведеніе гласныхъ-дворянъ на земскомъ поприщѣ въ отношеніи крестьянства проявлялось всегда въ самомъ благожелательномъ направленіи, отличаясь скорѣе забвеніемъ ими своихъ собственныхъ интересовъ ради удовлетворенія мѣстныхъ сельскихъ потребностей.

Неся наиболѣе обременительные земскіе платежи, дворяне-гласные вмѣстѣ съ тѣмъ менѣе всего пользовались ими же самими созданными культурно-полезными учрежденіями помѣстной жизни, каковыми являлись школы, пріюты, больницы, агрономическія учрежденія, мелкія сельскія кредитныя товарищества и т. п. Въ этомъ отношеніи вся работа означенныхъ дворянскихъ представителей на земской нивѣ носила характеръ чисто-альтруистическій.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ, невольно приходило мнѣ въ голову слѣдующее соображеніе: если у законодателя, создавшаго Положеніе 1890 г., и былъ поводъ улучшить составъ земскихъ собраній путемъ привлеченія наиболѣе лояльнаго и культурнаго хозяйственнаго элемента, то все же, съ теченіемъ времени, слѣдовало бы, на мой взглядъ, постепенно вновь демократизировать составъ гласныхъ, привлекая крѣпкія хозяйственныя единицы изъ недворянскаго неселенія. Благодаря этому было бы достигнуто постепенное перевоспитаніе крестьянскихъ массъ, которые смогли бы, черезъ своихъ представителей, непосредственно знакомиться съ ходомъ работъ и взглядами опытныхъ и просвѣщенныхъ земцевъ. На почвѣ служенія общимъ интересамъ получилось бы большее сближеніе сословныхъ группъ съ крестьянами. Подобный ходъ постепенной „демократизаціи” состава уѣздныхъ земскихъ собраній былъ бы въ государственномъ отношеніи болѣе осторожнымъ и раціональнымъ, чѣмъ та полная перекройка всего земскаго строя, которая проектировалась въ духѣ господствовавшихъ тогда модныхъ тенденцій путемъ созданія т. н. „мелкихъ земскихъ едиицъ”.

Старѣйшимъ гласнымъ Ставропольскаго уѣзда былъ кн. Юрій Сергѣевичъ Хованскій, состояний въ свое время Предсѣдателемъ Ставропольской Уѣздной Земской Управы, служившій потомъ недолго земскимъ начальникомъ „перваго призыва”, а затѣмъ Управляющимъ отдѣленія Поземельнаго Крестьянскаго и Дворянскаго банка въ Симбирскѣ.

Онъ получилъ высшее образованіе въ Императорскомъ Александровскомъ Лицеѣ и затѣмъ всю свою жизнь провелъ въ деревнѣ, въ своемъ имѣніи при с. Старой Майнѣ, занимаясь сельскимъ хозяйствомъ и отдаваясь любимому своему земско-общественному дѣлу.

Въ порядкѣ возрастного старшинства за кн. Хованскимъ шли братья Виноградовы, Александръ и Андрей. О первомъ я имѣлъ случай говорить, когда описывалъ участниковъ уѣзднаго съѣзда. Его братъ Андрей Ѳедоровичъ получилъ университетское образованіе; онъ превосходно велъ свое хозяйство, устроилъ у себя въ имѣніи при селѣ Чердаклы винокуренный и крахмально-паточный заводы, скупалъ скотъ на Бузулукской и Сорочинской ярмаркахъ для откорма и перепродажи.

Умный и разсчетливый, Андрей Ѳедоровичъ умѣлъ на собраніяхъ хорошо говорить, однако онъ не пользовался ни уваженіемъ, ни тѣмъ болѣе любовью. Ему боялись вѣрить — слишкомъ онъ былъ человѣкъ хитрый и лживый, а главное — до мозга костей — эгоистъ. Избирали же его въ гласные потому, что въ земскомъ дѣлѣ его совѣты отличались расчетливостью и практичностью.

Лучшими ораторами на Ставропольскихъ земскихъ собраніяхъ были: Николай Александровичъ Шишковъ и Ипполитъ Александровичъ Сосновскій. Первый говорилъ увлекательно, красиво, но не убѣдительно.

Не то представлялъ собой Ипполитъ Александровичъ Сосновскій, выступавшій не такъ ужъ краснорѣчиво. Но своими, въ сжатой формѣ выраженными, дѣловыми и практически-разумными мнѣніями, онъ значительно вліялъ на ходъ работъ нашихъ уѣздыхъ собраній.

Въ общемъ, вся работа Ставропольскихъ земскихъ собраній шла болѣе или менѣе ровнымъ, чисто дѣловымъ, опредѣленнымъ рамками закона темпомъ, и не отклонялась въ сторону обсужденія политическихъ вопросовъ, не связанныхъ съ хозяйственной жизнью уѣзда. Само собой, на собраніяхъ по нѣкоторымъ отраслямъ земской компетенціи, особенно по вопросу школьнаго и т. н. внѣшкольнаго образованія, неоднократно возникали разнорѣчивыя сужденія и гласные раскалывались на два противоположныхъ лагеря. Одни — „либеральные” стремились скорѣйшимъ образомъ пріобщить населеніе къ благамъ всяческой культурности, другіе — „консервативные”, по разнымъ соображеніямъ, главнымъ образомъ, финансово-бюджетнымъ, старались сдерживать порывы первыхъ и проповѣдывали большую осторожность и постепенность....

Лидерами „либеральнаго” направленія обычно выступали Н. А. Шишковъ и Г. К. Татариновъ. Насколько первый былъ сладкорѣчивъ, настолько второй оказывался неудачнымъ защитникомъ своихъ идей, благодаря излишней нервности, путанному изложенію мыслей и всему своему суетливому поведенію, съ явнымъ заискиваніемъ передъ крестьянскими представителями. Къ нимъ можно пожалуй присоединить и ихъ обычнаго единомышленника кн. Ю. С. Хованскаго.

Представителями „консервативно-сдерживающаго” теченія надо назвать въ первую голову С. А. Сосновскаго и Наумовыхъ.

Въ общемъ, земская работа въ Ставропольскомъ уѣздѣ шла ровнымъ темпомъ, изъ года въ годъ расширяясь. Ко времени объявленія Великой Войны годовой бюджетъ Ставропольскаго земства разросся до солидной цифры въ 330 съ лишкомъ тысячъ рублей, причемъ было достигнуто осуществленіе въ уѣздѣ т. н. „нормальной сѣти”, какъ по насажденію школьнаго преподаванія, такъ и въ отношеніи оборудованія медицинскихъ участковъ.

За послѣднее десятилѣтіе Ставропольскимъ земствомъ было обращено усиленное вниманіе также на развитіе разумной и планомѣрной помощи населенію. Вопросъ этотъ меня горячо интересовалъ и я неоднократно выступалъ по нему на собраніяхъ докладчикомъ, проводя въ жизнь именно то, о чемъ хочу здѣсь сообщить.

Первоначально идея агрономической помощи возникла въ средѣ Губернскаго Земства, когда я сталъ членомъ Губернской Управы. Постепенно это дѣло децентрализирова-лось и перешло почти цѣликомъ въ руки уѣздныхъ земствъ, пользовавшихся лишь кредитной помощью со стороны Губернскаго Земства.

Съ самаго начала былъ основанъ и оборудованъ при Самарской Губернской Земской управѣ центральный складъ земледѣльческихъ орудій и машинъ. Дѣло это стало развиваться гигантскими шагами. Выработанная форма снабженія сельскохозяйственнымъ инвентаремъ, съ предоставленіемъ покупателямъ льготныхъ кредитныхъ условій и установленіемъ за отпускаемый товаръ низкихъ фабричныхъ цѣнъ, оказалась настолько цѣлесообразной и выгодной для неселенія, что вскорѣ подобные склады образовались во всѣхъ уѣздахъ. Въ нашемъ Ставропольскомъ уѣздѣ стали широко работать три склада —въ г. Ставрополѣ, въ посадѣ Мелекессѣ и въ с. Старой Майнѣ.

Помимо этого, вниманіе земства, за послѣднее десятилѣтіе его существованія, было обращено на воздѣйствіе на населеніе въ смыслѣ улучшенія и интенсификаціи земледѣлія. Нелегкая была это задача, главнымъ образомъ, въ силу массовой некультурности крестьянскаго общиннаго населенія, его не столько консервативности, сколько инертности, а также вслѣдствіе укоренившагося у него мнѣнія, что у помѣщиковъ потому родится хлѣбъ лучше, что надѣлены они болѣе плодородной землей, а вовсе не потому, что обработка у нихъ выше. Крестьянское населеніе упорно придерживалось своего исконнаго способа веденія хозяйства, и ко всякому „господскому” совѣту относилось недовѣрчиво.

Первые шаги дѣятельности разъѣздныхъ земскихъ агрономическихъ отрядовъ ни къ какому реальному результату не приводили; получалось лишь ненужное обремененіе смѣтнаго бюджета, о чемъ неоднократно говорилось тогда на собраніяхъ, съ требованіемъ вовсе прекратить подобную организацію агрономической помощи. Между тѣмъ, какъ разъ въ описываемое время приходилось наблюдать только что вводившуюся удѣльнымъ вѣдомствомъ систему по сдачѣ имъ своихъ оброчныхъ статей, производившую благодѣтельный переворотъ во всемъ аграрно-экономическомъ укладѣ нашего Поволжья, Нуждавшемуся въ землѣ лицу участокъ сдавался въ аренду, но Удѣлы предъявили рядъ требованій, имѣвшихъ одну опредѣленную цѣль — заставить арендатора постепенно переходить съ первобытныхъ формъ пользованія землею къ болѣе совершенному многополью, травосѣянію, унавоживанію, пропашной обработкѣ и пр. Въ какое-нибудь десятилѣтіе въ мѣстностяхъ, хорошо мнѣ извѣстныхъ, огромныя удѣльныя степныя пространства совершенно преобразились, превратившись въ превосходно обработанныя пахотныя угодья, со всѣми признаками интенсивной культуры. Убѣдившись въ разумности удѣльной аграрной политики, я сталъ настойчиво выступать у себя на собраніяхъ съ предложеніемъ послѣдовать примѣру передового въ этомъ отношеніи вѣдомства. Такъ какъ это время совпало съ періодомъ начатыхъ, по иниціативѣ министра Столыпина, землеустроительныхъ работъ, земство наше, согласившись стать на предложенный мною путь насажденія среди населенія усовершенствованныхъ способовъ земельной обработки, воспользовалось случаемъ пріобрѣтенія по крайне сходной цѣнѣ нѣсколькихъ земельныхъ участковъ въ разныхъ наиболѣе типичныхъ мѣстахъ уѣзда, исключительно въ цѣляхъ эксплуатированія ихъ на условіяхъ аналогичныхъ, практикуемыхъ въ Удѣлахъ.

Земства ставили арендаторамъ тѣ же условія — примѣненія на арендуемомъ участкѣ преподанныхъ земской агрономіей улучшенныхъ способовъ землепользованія. Результаты сказались быстро: неселеніе, ранѣе глухое къ „господскимъ” совѣтамъ, воочію увидало всю реальную выгоду интенсивнаго хозяйства. Но — увы!... Безудержная революціонная стихія, разыгравшаяся на почвѣ грубыхъ людскихъ инстинктовъ, подогрѣтыхъ ленинскими лозунгами „чернаго передѣла”, всему начавшемуся культурно-агрономическому просвѣщенію земледѣльческихъ деревенскихъ массъ положила предѣлъ... Оборвалось великое творчество — государственное и земское дѣло!

Ставропольскіе земцы отличались рѣдкимъ постоянствомъ, избирая въ теченіе долгихъ трехлѣтій своимъ предсѣдателемъ управы почтеннаго, добраго и обходительнаго Владиміра Сергѣевича Тресвятскаго — зарекомендовавшаго себя экономнымъ, честнымъ и кропотливымъ работникомъ. Когда подъ конецъ, усталый и больной, онъ категорически заявилъ на собраніи о невозможности для него продолжать земскую службу, произошла рѣдкая и трогательная картина: на его мѣсто единогласно Предсѣдателемъ былъ избранъ его единственный сынъ Николай, молодой еще человѣкъ съ университетскимъ образованіемъ, сумѣвшій быстро снискать всеобщую симпатію и довѣріе. И вотъ, у предсѣдательскаго стола встрѣтились — бывшій и новый предсѣдатели, отецъ и сынъ — оба счастливые, со слезами на глазахъ, бросившіеся другъ другу въ объятія, при общихъ апплодисментахъ растроганныхъ гласныхъ..

Членами управы избирались обычно крестьяне, пользовавшіеся репутаціей хорошихъ хозяевъ. Приглашалось на земскую службу также немало спеціалистовъ — техниковъ, агрономовъ и пр. Медицинскій персоналъ въ нашемъ уѣздѣ отличался превосходнымъ составомъ. Среди земскихъ врачей были извѣстные хирурги, офтальмологи, къ которымъ пріѣзжали издалека для операцій.

Въ ходѣ работъ на земскихъ собраніяхъ, конечно, многое зависѣло также отъ личности и умѣнія ихъ предсѣдателей. Не могу не вспомнить добромъ дѣльнаго и властнаго на своемъ предсѣдательскомъ креслѣ Предводителя Дворянства — Бориса Михайловича Тургенева, хорошо освѣдомленнаго въ земскихъ дѣлахъ и пользовавшагося среди гласныхъ безусловнымъ авторитетомъ. При немъ дѣло шло безукоризненно.

Въ 1897 году, въ первую же январскую очередную сессію Самарскаго Губернскаго Земскаго Собранія, я совершенно неожиданно, скажу больше — помимо моего желанія и согласія, былъ избранъ членомъ Губернской Земской Управы.

Произошло это событіе, кореннымъ образомъ отразившееся на всемъ укладѣ моей служебной и частной жизни, слѣдующимъ образомъ. Пріѣхавъ изъ с. Новаго Буяна въ Самару къ открытію очередного Губернскаго Земскаго Собранія, я, какъ обычно, остановился въ т. н. „Аннаевской” гостиницѣ и съ первыхъ же дней сильно захворалъ острой формой распространенной въ то время въ городѣ инфлуэнцы. Лечившій меня д-ръ Бодэ уложилъ меня въ постель. Земское собраніе шло въ это время своимъ чередомъ и отличалось нѣкоторой нервностью ввиду предстоявшихъ въ концѣ сессіи выборовъ дополнительнаго члена Губернской Управы, вокругъ которыхъ обычно разгорались партійныя и междууѣздныя страсти.

Самарскій уѣздъ, во главѣ котораго стоялъ гр. А. Н. Толстой, не глупый, но общеизвѣстный интриганъ, претендовалъ на полученіе мѣста члена управы для „своего” кандидата, противъ чего сильно возставали два в&гда дружественныхъ между собою уѣзда: Ставропольскій и Бугурусланскій, отрицательно относившіеся къ проискамъ Н. А. Толстого и его клики. Пока я лежалъ въ жару и въ больномъ одиночествѣ, происходили всевозможныя совѣщанія, намѣчались разныя кандидатуры и комбинаціи. Ставропольцы, по соглашенію съ Бугурусланцами, Бугульминцами и Новоузенцами, надумали выдвинуть мою кандидатуру въ противовѣсъ намѣченнаго Толстымъ кандидата.

Мое имя оказалось подходящимъ, прежде всего по доброй памяти земцевъ къ личности моего отца, а затѣмъ — мое имя было новымъ и безобиднымъ, я никому на собраніяхъ — никакимъ уѣздамъ, партіямъ или отдѣльнымъ гласнымъ, не успѣлъ причинить ни вреда, ни непріятостей...

Ближе меня знали одни лишь мои земляки — Ставропольцы, которые были заинтересованы имѣть въ составѣ Губернской Земской Управы „своего человѣка, въ силу чего старательно пропагандировали, отмѣчая мои заслуги по мѣстной службѣ и земской работѣ.

И вотъ, въ конечномъ результатѣ, я оказался заочно избраннымъ значительнымъ большинствомъ, вопреки всяческимъ махинаціямъ со стороны злобствовавшаго гр. Толстого.

Несмотря на протестъ врача, тотчасъ по окончаніи баллотировки, торжествующіе побѣдители — иниціаторы моей новой земской службы, ворвались ко мнѣ въ комнату и стали радостно меня, еще лежавшаго пластомъ въ постели, поздравлять. Я сначала принялъ ихъ слова за шутку, но потомъ пришлось повѣрить. Я не благодарилъ ихъ, но высказалъ искреннее свое негодованіе по ихъ адресу, и заявилъ, что я безусловно откажусь отъ навязанной мнѣ чести. Сдишкомъ я полюбилъ службу земскаго начальника и въ помыслахъ своихъ въ то время никогда не имѣлъ въ виду разставаться съ ней и со всей , счастливо сложившейся для меня, обстановкой.

Но обстоятельства оказались сильнѣе меня: мое намѣреніе отказаться отъ работы въ Губернской Управѣ встрѣтило серьезный протестъ не только со стороны моихъ Ставропольцевъ, но, главнымъ образомъ, представителей прочихъ уѣздовъ, поддержавшихъ мою кандидатуру. Пришлось волей-неволей подчиниться своей судьбѣ.

Вспоминаются горькія переживанія при разставаніи съ моимъ земскимъ начальничествомъ, съ многочисленными сотрудниками въ лицѣ волостныхъ старшинъ, старостъ, писарей, которые съ рѣдкой отзывчивостью и искреннимъ сожалѣніемъ отнеслись къ моему вынужденному уходу. Были составлены отъ всѣхъ волостныхъ и сельскихъ сходовъ особые приговоры, въ которыхъ высказана была лестная для меня оцѣнка четырехлѣтней моей службы. Постановили испросить разрѣшеніе повѣсить мой портретъ во всѣхъ волостныхъ правленіяхъ, но губернскимъ начальствомъ пожеланіе это было отклонено. Тогда мнѣ преподнесена была фотографическая группа волостныхъ старшинъ съ трогательной ихъ надписью. Я всегда бережно хранилъ ее у себя въ кабинетѣ на видномъ мѣстѣ, вплоть до послѣднихъ дней моего пребыванія въ Россіии...

Такимъ совершенно непредвндѣннымъ путемъ оборвалась моя БуяновСкая счастливая жизнь, полная дѣлового интереса и творческой работы на благо привыкшаго ко мнѣ населенія, которое, при моихъ проводахъ, оказало мнѣ такое исключительное вниманіе, что забыть этого я до сихъ поръ не могу.

Когда, разставшись съ болью въ сердцѣ съ моимъ уютнымъ коричневымъ флигелемъ, съ милыми сосѣдями — со всѣми этими „Ильюшами”, „Батями”, „Ваньчо”, „дядей Ваней” и другими Буяновцами, я на своей вѣрной испытанной тройкѣ подъѣхалъ къ выѣздной околицѣ — моимъ глазамъ представилась неожиданная картина... Ново-Буяновскій сельскій сходъ полностью, съ иконами и хоругвями, стоялъ и ждалъ моего появленія, чтобы отслужить мнѣ напутственный молебенъ. Горячо я молился тогда... Больно было разлучаться съ радостнымъ прошлымъ, пережитымъ въ Ново-Буяновской тихой дѣловой обстановкѣ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, жутко становилось за будущее... Мнѣ въ то время казалось, что, покидая Буяновскую околицу, я оставлялъ проторенную знакомую мнѣ дорогу и выѣзжалъ на новый, неизвѣстный путь, чреватый всяческими осложненіями и неожиданностями, что на самомъ дѣлѣ и оказалось...

Въ Уѣздномъ Съѣздѣ ко мнѣ отнеслись также удивительно тепло. Организованы были въ мою честь трогательные проводы, на которыхъ я впервые услышалъ въ сказанныхъ моими бывшими сослуживцами дружескихъ рѣчахъ гласную оцѣнку моей прошлой дѣятельности. Не безъ слезъ я со всѣми съ ними разставался... То были слезы радости и печали вмѣстѣ.

Помню, какъ многіе изъ моихъ уѣздныхъ друзей, провожая меня на широкое поприще губернской земской работы, мнѣ говорили: „до свиданія”, прозрачно намекая на желательный мой скорѣйшій возвратъ обратно въ Ставрополь въ качествѣ Предводителя.

Объ этомъ ранѣе мнѣ никогда не думалось; но долженъ, однако, откровенно сознаться, что посѣянныя тогда моими друзьями сѣмена заманчивой перспективы предводительской службы глубоко запали въ мое воспріимчивое сердце.

Сдавъ участокъ моему замѣстителю и переѣхавъ въ Самару, я сначала поселился въ гостиницѣ П. Е. Аннаева, гдѣ я и ранѣе обычно останавливался, не столько въ силу удобствъ и комфорта, сколько изъ-за моихъ личныхъ симпатій къ ея хозяину — привѣтливому, тихому и доброму человѣку.

Благодаря его знакомству съ городомъ, я вскорѣ же нашелъ себѣ квартиру въ небольшомъ особнячкѣ на углу Троицкой и Алексѣевской улицъ, удобство которой заключалось въ близости къ Губернской Земской Управѣ.

Я занималъ весь верхній этажъ, заключавшій въ себѣ маленькую переднюю, рядомъ съ нею — довольно помѣстительную комнату, служившую мнѣ одновременно залой, гостиной и столовой; затѣмъ небольшой кабинетъ, спальню, широкій корридоръ, соединявшій мою половину съ помѣщеніемъ для прислуги, кухней и довольно обширной кладсивой.

Въ Сурнакинскомъ домѣ прислугой служила мнѣ все та же почтенная и заботливая старушка Анна Васильевна. Вмѣстѣ съ ней, я захватилъ съ собой изъ Новаго Буяна еще мальчика Порфирія Еремина въ качествѣ „казачка”, и вѣрнаго моего друга по дому и охотѣ пойнтера „Джека”.

Пріѣхалъ я изъ деревни, какъ говорится, „налегкѣ” — вещей было мало, мебель взялъ лишь ту, которая дана была мнѣ отцомъ изъ Головкина — его „оттоманку” и свою складную кровать. Все остальное, самое необходимое, пріобрѣлъ я на скорую руку въ самой Самарѣ только для того, чтобы можно было мнѣ сидѣть.. Дома бывалъ я мало, и объ излишнемъ комфортѣ смѣшно было думать.

Предсѣдателемъ Самарской Губернской Земской Управы былъ Владиміръ Николаевичъ Карамзинъ. Онъ принадлежалъ къ старинному дворянскому роду, прославленному принадлежностью къ нему знаменитаго Россійскаго исторіографа Н. М. Карамзина. Въ описываемое мною время семья Карамзиныхъ владѣла обширными помѣстьями въ Бугурусланскомъ уѣздѣ Самарской губ. и состояла изъ трехъ братьевъ: старшаго

Александра, затѣмъ Владиміра и младшаго Бориса Николаевичей. Всѣ они были примѣрными хозяевами, почти безвыѣздно работавшими въ своихъ имѣніяхъ и лишь въ силу крайней необходимости покидавшими свои насиженныя гнѣзда. Это были настоящіе представители того типа дворянъ-землевладѣльцезъ, которые денегъ по заграницамъ и городамъ не швыряли, отличались не показной, а дѣйствительной любовью къ землѣ — ихъ родной кормилицѣ, и умѣли въ своемъ хозяйствѣ не только сводить „концы съ концами”, но и получать солидные съ него доходы. Скромные, трудолюбивые Карамзины пользовались всеобщимъ уваженіемъ мѣстнаго населенія.

Старшій, Александръ Николаевичъ, никогда почти не снималъ своего деревенскаго „русскаго” костюма, лишь въ самыхъ исключительныхъ случаяхъ появляясь въ „нѣмецкомъ платьѣ.

Окончивъ въ свое время Военно-Инженерное Училище и Горный~Институтъ, онъ отличался рѣдкой любознательностью ко всему тому, что происходило вокругъ него въ мірѣ флоры и фауны. Особенно интересовался онъ метеорологіей, 25 лѣтъ велъ записи, свои наблюденія, которыя потомъ издалъ. Трудъ этотъ получилъ впослѣдствіи высокую оцѣнку со стороны Академіи Наукъ.

Помимо этого, извѣстны были его работы по лѣсонасажденію на его земельныхъ угодьяхъ, представлявшихъ ранѣе сплошныя степи.

Слѣдующій по старшинству братъ — Владиміръ Николаевичъ, избранный въ январскую сессію 1897 г. Предсѣдателемъ Губернской Земской Управы, въ молодости, какъ офицеръ Лейбъ Эриванскаго полка, участвовалъ въ Турецкой кампаніи 1877 г. г. на Кавказскомъ фронтѣ, и получилъ за проявленную храбрость рядъ боевыхъ отличій. Выйдя въ отставку, онъ поселился въ своемъ Бугурусланскомъ имѣніи и сталъ принимать дѣятельное участіе въ мѣстной общественной жизни.

Спокойный, разсудительный, Владиміръ Николаевичъ отличался невозмутимо-ровнымъ характеромъ и рѣдко вдумчивымъ отношеніемъ къ служебнымъ дѣламъ. Говорилъ онъ плавно, обстоятельно и логично, умѣлъ при самыхъ острыхъ столкновеніяхъ спорящихъ сторонъ вносить разумную примирительную ноту, благодаря чему смягчались личныя страсти и выигрывало само общественное и хозяйственное дѣло. Простой, общительный и страстно любившій природу, Владиміръ Николаевичъ быстро завоевалъ мою искреннюю и горячую симпатію, являясь для меня душевнымъ и добрымъ совѣтчикомъ въ моей одинокой городской жизни и новой губернской земской работѣ. По природѣ прямой и правдивый, Карамзинъ ненавидѣлъ ложь и интригу. Вслѣдствіе этого, ему трудно жилось въ губернскомъ центрѣ и нелегко переносилось отвѣтственное служеніе на предсѣдательскомъ мѣстѣ, вокругъ котораго скапливалось обычно множество всякихъ оцѣнокъ, нареканій, интригъ и злословій со стороны лицъ, претендовавшихъ занять этотъ видный земскій постъ. Въ концѣ концовъ, Владиміру Николаевичу переживать все это стало не подъ силу и, прослуживъ Самарскому губернскому земству два трехлѣтія, онъ отошелъ въ сторону, предоставивъ свое мѣсто старому боевому земцу В. А. Племянникову, о которомъ скажу ниже.

Младшаго Карамзина звали Борисомъ Николаевичемъ. Онъ рѣдко появлялся на губернскихъ собраніяхъ и отличался крайней нетерпимостью въ отношеніи своихъ политическихъ противниковъ.

Всѣ Карамзины были убѣжденными монархистами — Александръ и Борисъ крайне праваго направленія, Владиміръ же скорѣе примыкалъ къ конституціоналистамъ. Обращикомъ его нетерпимости можетъ служить слѣдующій эпизодъ. Давній другъ Карамзиныхъ, А. А. Чемодуровъ, бывшій до меня губернскимъ предводителемъ дворянства, послѣ избранія его отъ дворянскихъ обществъ членомъ Государственнаго Совѣта, проживалъ часто въ Петербургѣ и вотъ однажды, справляя свое шестидесятилѣтіе — (въ 1907 г.) позвалъ на обѣдъ въ Европейскую гостиницу случайно оказавшихся въ столицѣ своихъ близкихъ бугурусланцевъ и нѣкоторыхъ Самарцевъ, въ томъ числѣ и меня. Зашелъ разговоръ на политическія темы, и перешли къ оцѣнкѣ видной въ то время фигуры министра Столыпина. Нѣкоторые изъ обѣдавшихъ стали высказывать опасенія за принятый имъ правительственный курсъ, критикуя намѣченныя имъ реформы по реорганизаціи губернской и уѣздной администраціи, земства и пр. А. А. Чемодуровъ, опредѣленно правый монархистъ, сталъ завѣрять присутствующихъ, что ихъ опасенія преувеличены, что Столыпинъ честный монархистъ, преданный царю и своему долгу... Сидѣвшій рядомъ со мною Борисъ Карамзинъ обращается ко мнѣ и уныло-отчаяннымъ голосомъ говоритъ мнѣ на ухо: „что дѣлаетъ гнилой Питеръ съ людьми! Не узнаешь теперь нашего Александра Александровича (Чемодурова) — до чего онъ полѣвѣлъ!”

Перейду къ характеристикѣ другихъ моихъ коллегъ по Губернской Управѣ, изъ которыхъ наиболѣе старымъ по годамъ давнимъ по земской службѣ былъ Василій Андреевичъ Племянниковъ.

Опытный земскій работникъ, знавшій хорошо свою губернію, честный и въ душѣ добрый, отзывчивый человѣкъ, Василій Андреевичъ отличался необычайной вспыльчивостью, упрямствомъ и болѣзненнымъ самолюбіемъ, а главное имъ руководилъ присущій его характеру духъ противорѣчія, благодаря чему ладить съ нимъ бывало нелегко.

Несмотря на это, Василій Андреевичъ былъ видной фигурой въ земской средѣ, главнымъ образомъ, въ силу его огромной земской освѣдомленности, давняго служилаго опыта и рѣдкой работоспособности. Съ губернскими властями жилъ онъ не въ ладахъ, находясь въ отношеніи къ нимъ въ состояніи „хронической” оппозиціи, съ земскимъ же всѣмъ персоналомъ ладилъ хорошо.

Іосифъ Августиновичъ Вельцъ былъ землевладѣльцемъ Бугурусланскаго уѣзда, по происхожденію изъ обрусѣлыхъ чеховъ. Вельцъ представлялъ собою неутомимую машину, съ ранняго утра до поздней ночи занимаясь въ своемъ управскомъ кабинетѣ дѣлами по взятымъ на себя отраслямъ земскаго губернскаго хозяйства.

Четвертымъ управскимъ моимъ коллегой былъ Николай Сергѣевичъ Тресвятскій, юристъ по образованію, бывшій судебный слѣдователь. Какъ работникъ, это была несомнѣнно полезная сила — большинство его за это и цѣнило, но... не любило. Ему вредила приторная слащавость въ сношеніяхъ съ лицами высшаго порядка и дѣланная надменность въ отношеніи людей подчиненнаго ему ранга.

По состоявшемуся взаимному соглашенію управской коллегіи всѣ дѣла губернскаго земскаго хозяйства были распредѣлены между членами Управы. Мнѣ было поручено сорганизовать и вести только-что, въ январскую сессію 1897 года, образованные два отдѣла: санитарный и статистико-оцѣночный съ почвеннымъ подотдѣломъ. Также мнѣ передано было завѣдываніе пенсіонной кассой. Ко всему этому, на одномъ изъ первыхъ же нашихъ управскихъ засѣданій, несмотря на мой упорный отказъ, я былъ избранъ своими коллегами заступающимъ мѣсто Предсѣдателя Управы. Не соглашался я на принятіе этой должности, потому что былъ недостаточно еще знакомъ съ обширнымъ губернскимъ земскимъ хозяйствомъ. Но управа настояла на своемъ, и я вынужденъ былъ подчиниться.

Въ общемъ ходѣ занятій въ Губернской Управѣ играло первостепенную роль лицо,занимавшее должность ея секретаря. Онъ являлся ближайшимъ довѣреннымъ сотрудникомъ Предсѣдателя, редактировалъ всю обширную его переписку съ внѣшнимъ міромъ и составлялъ по его порученію доклады для земскихъ собраній.

При моемъ вступленіи въ составъ Самарской губернской управы секретаремъ состоялъ Александръ Степановичъ Пругавинъ — извѣстный литераторъ-публицистъ народническаго направленія, которымъ я въ свое время, на старшихъ курсахъ университета, зачитывался наряду съ Успенскимъ, Златовратскимъ и др. Высокій, стройный, всегда элегантно одѣтый, изысканно-вѣжливый Александръ Степановичъ, со своей выхоленной, плотной, съ легкой просѣдью, бородой и золотыми очками на профессорскаго типа лицѣ, внѣшнимъ своимъ видомъ мало походилъ на апостола народнической идеологіи и опальнаго автора зловредныхъ по тому времени политическихъ исповѣданій... Импозантная вылощенная фигура Пругавина, съ щегольскимъ портфелемъ подмышкой и лоснящимся цилиндромъ на головѣ, напоминала собой скорѣе столичнаго завзятаго бюрократа привилегированныхъ министерскихъ департаментовъ, и рѣзко выдѣлялась на общемъ фонѣ остальныхъ земскихъ служащихъ по найму, заслужившихъ съ легкой руки одного изъ Самарскихъ вице-губернаторовъ (В. Г. Коидоиди — въ 1904 г.) крылатое наименованіе „третьяго элемента”.

Александру Степановичу приходилось бывать съ докладами у меня, какъ замѣстителя Предсѣдателя. На первыхъ порахъ совмѣстной съ нимъ работы я бывалъ смущенъ, видя передъ собой, въ качествѣ подчиненнаго лица, человѣка, имя котораго такъ еще недавно представлялось мнѣ непререкаемымъ литературнымъ авторитетомъ. Нынѣ же, въ силу сложившихся обстоятельствъ, я бывалъ вынуждаемъ нерѣдко его доклады — своего рода литературу — сокращать, видоизмѣнять, въ соотвѣтствіи съ требованіемъ земскаго дѣла и моего пониманія. Пругавинъ не подавалъ вида какого-либо недовольства или задѣтаго авторскаго самолюбія.

Но надо сказать правду: если Пругавинъ дѣйствительно владѣлъ прекраснымъ перомъ, излагалъ порученную ему переписку и доклады въ смыслѣ стиля и слога красиво-литературнымъ языкомъ, то все же для занятія должности земскаго секретаря у него многаго не хватало. Прежде всего, онъ былъ далекъ отъ пониманія главной основы земской жизни — ея хозяйственности. Это мѣшало ему во всѣхъ его секретарскихъ работахъ

Служащихъ по найму в Губернскомъ Земствѣ было немало. Такіе отдѣлы, какъ страховой, благотворительный, дорожно-строительный представляли собой цѣлые министерскіе департаменты; бухгалтерія изъ года въ годъ тоже разросталась по мѣрѣ роста губернскаго земскаго бюджета, доходившаго передъ войной 1914 года до трехъ съ половиной милліоновъ рублей.

Во главѣ каждаго отдѣла стоялъ особый завѣдующій, выборъ котораго намѣчался всѣмъ составомъ Управы. Большинство изъ нихъ были настоящими ветеранами земской службы. Такія лица, какъ главный бухгалтеръ съ его помощникомъ служили въ Управѣ чуть ли не съ основанія Самарскаго земства.

Съ особой симпатіей вспоминаю я губернскаго земскаго агронома, милѣйшаго Михаила Алексѣевича Трофимова и его способнаго помощника Александра Владиміровича Тейтеля, оказавшаго мнѣ впослѣдствіи неоцѣнимыя услуги своимъ сотрудничествомъ по веденію всего дѣлопроизводства въ комитетѣ по устройству въ Самарѣ политехникума, а послѣ объявленія войны 1914 года по сбору пожертвованій на нужды самарскихъ воиновъ. Превосходный былъ составъ врачебно-административнаго персонала въ нашемъ земствѣ: старшимъ врачемъ былъ В. М. Рожанскій — спеціалистъ по дѣтскимъ болѣзнямъ, д-ръ Вертель — извѣстный акушеръ, д-ръ П. П. Крыловъ — завѣдывавшій образцовой бактеріологической и Пастеровской станціей, и, наконецъ, знатокъ своей профессіи — Степанъ Александровичъ Бѣляковъ, директоръ прекрасно оборудованной психіатрической колоніи-лечебницы, расположенной въ 7 верстахъ отъ города.

Избраніе меня въ дополнительные члены Управы находилось въ прямой связи съ состоявшимся на томъ же январскомъ собраніи 1897 года постановленіемъ объ образованіи при Самарской Губернской Земской Управѣ новыхъ двухъ отдѣловъ: санитарнаго и статистико-оцѣночнаго. Формированіе перваго подсказывалось самой жизнью, ввиду непрекращавшихся въ Самарской губерніи періодическихъ вспышекъ разнаго рода эпидемій — тифа, холеры и, временами, даже чумы, главный очагъ которой гнѣздился на окраинахъ Новоузенскаго уѣзда, граничившихъ съ Астраханской губерніей.

Что же касается статистико-оцѣночнаго отдѣла, то его необходимо было организовать въ силу особаго правительственнаго распоряженія, иниціаторомъ котораго былъ министръ С. Ю. Витте, и которое устанавливало опредѣленныя правила переоцѣнки всѣхъ земельныхъ имуществъ въ губерніи и составленія на основаніи ея соотвѣтствующаго кадастра для налоговаго обложенія съ недвижимостей.

Тотъ и другой отдѣлы базировались, главнымъ образомъ, на счетной части, на переработкѣ тѣхъ статистическихъ данных^ которые затребовались нами изъ всѣхъ уѣздовъ, и на основаніи которыхъ производились извѣстные выводы и давались тѣ или иныя распоряженія. Разумѣется, въ отношеніи системы собиранія необходимыхъ статистическихъ данныхъ,несравненно проще обстояло въ первомъ отдѣлѣ, гдѣ свѣдѣнія получались по особо выработаннымъ т. н. „санитарнымъ карточкамъ”. Гораздо сложнѣе и отвѣтственнѣе было съ дѣломъ организаціи статистико-оцѣночныхъ работъ въ связи съ почвеннымъ учетомъ земельныхъ имуществъ губерніи, требовавшихъ многочисленнаго штата спеціалистовъ и значительное количество болѣе или менѣе интеллигентныхъ лицъ на мѣстахъ, для толковаго производства намѣч>ченныхъ опросовъ. На мѣстахъ обслѣдованія земельныхъ имуществъ агрономами брались образцы почвъ, которые подвергались, въ особо устроенной лабораторіи, спеціальному анализу для установленія качества земли, и ея соотвѣтствующей оцѣнки.

Приведеніе въ ясность собраннаго обширнаго матеріала; выработка кадастраваго распредѣленія; составленіе плановъ и почвенныхъ картъ, — вся эта работа требовала необыкновеннаго напряженія, тѣмъ болѣе, что законъ указывалъ сроки этихъ заданій, а населеніе было очень заинтересовано въ добросовѣстности и справедливости произведенныхъ земствомъ счетныхъ выводовъ.

Приходилось списываться со всѣми культурными центрами Россіи, вызывать спеціалистовъ, которыхъ брали въ то время на расхватъ благодаря тому, что переоцѣночный законъ вводился почти повсемѣстно въ земской Россіи одновременно. Въ этомъ отношеніи не могу не вспомнить съ чувствомъ особой благодарности извѣстнаго проф. Докучаева, давшаго намъ нѣкоторыхъ превосходныхъ сотрудниковъ по статистикѣ и почвовѣдѣнію.

Существенное затрудненіе встрѣчалъ я при формированіи „летучихъ статистическихъ отрядовъ” для собиранія данныхъ на мѣстахъ. Требовались люди, не только хорошо грамотные, но болѣе или менѣе смышленые и образованные, которые могли бы объяснять темному населенію, чего отъ нихъ хотятъ.

Первыя статистическо-оцѣночныя работы управой намѣчены были въ Новоузенскомъ уѣздѣ, сравнительно мало заселенномъ и съ ограниченнымъ числомъ мѣстной интеллигенціи. Нами составлялись списки приглашаемыхъ въ отряды работниковъ и представлялись на утвержденіе губернской власти.

Помимо того, что въ губернской канцеляріи подолгу задерживалось все это производство, съ самаго начала всѣ мои представленія почти цѣликомъ отклонялись по причинѣ „политической неблагонадежности” упоминавшихся въ нихъ кандидатовъ. Работа, однако, была срочная, время шло и положеніе очень осложнялось отсутствіемъ персонала. Приходилось лично говорить на эту тему съ начальникомъ губерніи А. С. Брянчаниновымъ, который мнѣ категорически заявилъ, что онъ „всѣхъ статистиковъ” считаетъ опасными соціалистами, и разсылку ихъ по губерніи ни въ какомъ случаѣ не допуститъ.

Создавался какой-то заколдованный кругъ: съ одной стороны, столичное Правительство приказывало приступить къ срочной работѣ, а губернское начальство чинило тому препятствіе.

Надо отдать справедливость нашему милѣйшему А. С. Брянчанинову, что его губернаторскія способности въ отношеніи политическаго сыска и наблюденія за ввѣреннымъ ему краемъ отличались крайней простотой и апріорностью въ распознаваніи дѣйствительнаго, зла и блага. Такъ, у него, въ его начальнической сановной головѣ, заранѣе установленъ былъ взглядъ на извѣстныя категоріи людей въ отношеніи ихъ политической „благонадежности” въ зависимости отъ принадлежности ихъ къ той или другой профессіи, тому или другому обществу. Подобный взглядъ я испыталъ на себѣ. Пока я служилъ земскимъ начальникомъ, я былъ „на хорошемъ счету” у Его Превосходительства. Стоило мнѣ перейти на земскую службу, какъ я попалъ у него подъ великое подозрѣніе. Такъ, А. С. жаловался И. А. Сосновскому на меня послѣ перваго моего появленія въ губернскомъ городѣ въ качествѣ члена Управы, за то, что, предствляясь Губернатору по утвержденіи меня въ новой должности, я явился къ нему не въ мундирѣ, а въ штатскомъ сюртукѣ. Въ этомъ Брянчаниновъ усмотрѣлъ „демонстративный” мой уклонъ въ сторону политической оппозиціонности къ власти.

До моего „земства”, постоянно принятый въ семьѣ Брянчаниновыхъ я, не стѣсняясь присутствіемъ того же А. C., позволялъ себѣ высказывать много непочтительнаго по адресу далекаго чиновнаго Петербурга, глухого ко всему мѣстному, и мечталъ вслухъ о необходимости установленія живой связи между столицей и провинціей, въ лицѣ выбранныхъ отъ губернскаго земства людей... Но тогда я былъ „земскимъ начальникомъ”, слѣдовательно, человѣкомъ „надежнымъ”, а теперь сталъ „земцемъ”, да еще позволившимъ себѣ представляться начальству въ сюртукѣ, вмѣсто мундира... Такова психологія была у нашего Губернатора, много горя и бѣдъ причинившаго въ отношеніи набора упомянутыхъ мною выше статистическо-оцѣночныхъ отрядовъ.

Пришлось мнѣ обратиться, помимо самаго Брянчанинова, къ всесильному И. А. Протопопову — Правителю его же губернаторской канцеляріи, фактически державшему губернію въ своихъ рукахъ. Онъ снесся съ Петербургомъ, указавъ съ одной стороны, на необходимость срочнаго формированія отрядовъ по новому законоположенію, и съ другой, — на вынужденность со стороны Начальника губерніи допущенія въ ихъ составъ нѣкоторыхъ т. н. „поднадзорныхъ”, въ силу крайней затруднительности для земства найти достаточное количество служащихъ для статистическо-оцѣночныхъ отрядовъ.

Министерство разрѣшило Губернатору встать на этотъ путь. Дѣло было наконецъ сдвинуто съ мѣста.

Протопоповъ сталъ пропускать списокъ за спискомъ — отряды формировались и отсылались.

Другое бюро, которымъ я руководилъ, было санитарное. Непосредственное завѣдываніе имъ было поручено д-ру Моисею Марковичу Грану, талантливому работнику и дѣльному организатору.

Составъ земскихъ служащихъ въ губернской Управѣ за время моего въ ней пребыванія оставилъ во мнѣ наилучшія воспоминанія: всѣ они были честными исполнительными работниками, искренне любившими свое дѣло и ревниво къ нему относившимися.

Въ описываемое мною время 1897 — 1898 г. г. о какихъ-либо политическихъ теченіяхъ среди нихъ не было слышно и стали они выявляться лишь позднѣе, послѣ печальной памяти Японской кампаніи 1904 г.

Знакомство мое съ самимъ земскимъ дѣломъ въ его широкомъ губернскомъ масштабѣ шло быстро, благодаря создавшейся для меня благопріятной служебной обстановкѣ, а также въ силу необходимости отправлять въ нужныхъ случаяхъ обязанности Предсѣдателя Управы. Работать въ общемъ приходилось много, дѣло было исключительнаго объема и интереса. Представлялся немалый просторъ для проявленія творчества и иниціативы. Это въ особенности, понадобилось въ 1898 году, когда Самарскому земству пришлось бороться съ послѣдствіями неурожая 1897 года и заняться продовольственно-семенными операціями. Но я долженъ въ хронологическомъ порядкѣ упомянуть о нѣкоторыхъ событіяхъ, сыгравшихъ въ 1897 году въ моей личной и семейной жизни исключительную роль.