Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

45

Съ осени 1898 года Самарская Губернская Земская Управа была завалена работой, какъ по сѣменнымъ заготовкамъ, такъ и по продовольственнымъ операціямъ. Небывалая засуха 1897 года, и послѣдующій недородъ 1898 года, повлекли за собой почти повсемѣстное недоѣданіе, а въ нѣкоторыхъ районахъ настоящій голодъ съ его тяжкими послѣдствіями — цынгой и тифомъ. Управѣ пришлось проявить сверхчеловѣческія усилія, чтобы наладить губернскую сѣменную и продовольственную организацію. Изъ дому я уходилъ обычно въ 9 часовъ утра, вазвращался къ 3 - 4 часамъ дня, а въ 7 вечера вновь спѣшилъ въ Управу, гдѣ нерѣдко приходилось засиживаться до 2 часовъ утра. Ко всему этому, захворалъ Карамзинъ, котораго я вынужденъ былъ замѣщать.

Одно время въ Управѣ я оставался въ сообществѣ одного I. А. Вельца, замѣщая Предсѣдателя и остальныхъ нашихъ членовъ — Тресвятскаго и Племянникова, командированныхъ въ разныя мѣста по продовольственнымъ закупкамъ и борьбѣ съ эпидеміей. Одновременно, за болѣзнью артельщика Блинова, я вынужденъ былъ вести также и кассу, сидя за особо загороженной рѣшеткой. За эти двѣ недѣли моего кассирства я воочію убѣдился, какъ легко допускать „кассовые просчеты”, даже при самомъ внимательномъ отношеніи къ Дѣлу.

1898 годъ былъ тяжелъ не только для одной нашей Самарской мѣстности, но также и для сосѣднихъ пострадавшихъ губерній: Саратовской, Симбирской, Казанской и Уфимской. Къ глубокому сожалѣнію, каждая изъ губерній дѣйствовала въ области закупокъ совершенно изолированно; операціи губернскихъ земствъ не были объединены и между собой согласованы. Отсюда получилась на рынкѣ убійственная конкуренція между ихъ уполномоченными, спѣшившими, особенно въ послѣдній мѣсяцъ волжской навигаціи, скорѣе закупить возможно большій запасъ продуктовъ и сѣмянъ.

Предсѣдательскій мой кабинетъ Губернской Управы, сплошь загроможденный пакетами и мѣшочками всяческихъ зерновыхъ и сѣмянныхъ мтробъ, а также присылаемыми изъ пострадавшихъ мѣстъ образцами т. н. „голодныхъ” хлѣбовъ, обычно изготовлявшихся изъ смѣси желудовой муки, лебеды и пр.., представлялъ собою въ описываемое время своего рода хлѣбную биржу.

Безотлучно, съ утра до поздняго часа, сидя въ немъ, я бывалъ вынужденъ, то по телефону, то по личному приказу, заканчивать закупочныя хлѣбныя Сдѣлки съ лицами, предлагавшими земству тѣ или другія партіи. Приходилось отдавать и срочныя распоряженія, во избѣжаніе перехвата хлѣбныхъ партій другими земствами. При подобныхъ условіяхъ цѣны взвинчивались невѣроятно, шли въ гору не по днямъ, а буквально по часамъ. Въ области хлѣбныхъ закупокъ царствовалъ бѣшеный ажіотажъ. За счетъ свирѣпствовавшаго въ Поволжьѣ голода г. г. комиссіонеры, не отходя отъ телефоновъ, умѣли быстро обогащаться.

Въ такомъ дикомъ водоворотѣ приходилось работать, пока не произошла памятная мнѣ исторія съ покупкой одного каравана солидной партіи пшеницы, шедшаго изъ Саратовскаго низовья вверхъ по Волгѣ.

Приходитъ ко мнѣ одинъ извѣстный комиссіонеръ Самарской хлѣбной биржи, съ предложеніемъ немедленно „покрыть” сдѣлку, т. е. купить четыре баржи доброй пшеницы, идущей вверхъ по Волгѣ близъ Саратова (приблизительно около 300.000 п.) Объ этой солидной партіи я слышалъ, имѣлъ пробу и зналъ ея цѣну. Я ему заявилъ, что — „подумаю”, на что получился отвѣтъ: „Прошу черезъ два часа сказать мнѣ Ваше рѣшеніе, въ противномъ случаѣ предложу эту партію другимъ”...При этомъ онъ мнѣ назначилъ цѣну на добрую треть выше той, о которой я слышалъ наканунѣ. Терпѣніе мое лопнуло. Я рѣшилъ дѣйствовать и начать борьбу, противъ воцарившагося лихорадочнаго закупочнаго хаоса.

Сказавъ что черезъ два часа я ему дам отвѣтъ, я приказалъ одному моему ловкому служащему не спускать глазъ съ названнаго комиссіонера, всюду за нимъ слѣдить, даже при телефонныхъ его переговорахъ. Тактика моя оказалась правильной.

Тотчасъ же по выходѣ отъ меня, Анисимовъ подошелъ къ будкѣ, гдѣ помѣщался общій управскій телефонъ, заперся въ ней и началъ переговоры — сначала съ Аннаевской гостиницей, а затѣмъ съ Ивановской. Въ той и другой онъ вызывалъ лицъ, съ которыми говорилъ, какъ со мной, диктуя условія и запугивая спѣшностью. Я сразу принялъ мѣры для выясненія лицъ, проживавшихъ въ упомянутыхъ гостиницахъ и заинтересованныхъ въ покупкѣ столь крупныхъ пшеничныхъ партій. Оказалось, что въ одной изъ нихъ остановился для закупочныхъ цѣлей уполномоченный Казанскаго Губернскаго Земства, а въ другой — для той же надобности — только что прибывшій представитель Уфимской Губернской Земской Управы.

Затѣм все было продѣлано быстро и своевременно. За предоставленные мнѣ Анисимовымъ два часа я успѣлъ все узнать и переговорить по телефону съ обоими моими земскими коллегами. Я убѣдилъ ихъ согласовать наши многомилліонныя закупочныя операціи. Оба они съ радостью согласились. Каково же было удивленіе г-на Анисимова, когда, вернувшись ко мнѣ въ Управу, онъ засталъ въ моемъ кабинетѣ всѣхъ насъ троихъ, дружно бесѣдовавшихъ и объявившихъ ему о рѣшеніи пріобрѣсти весь хлѣбный Саратовскій караванъ по первоначальной нормальной цѣнѣ, о которой я узналъ прежде моихъ земскихъ конкурентовъ. Къ общему нашему благополучію и къ великой досадѣ Анисимова, сдѣлка была завершена, партія была куплена по сравнительно нормальной цѣнѣ и распредѣлена соотвѣтственно между нашими тремя земствами.

Подобный образъ дѣйствій заинтересованныхъ земствъ болѣе или менѣе продолжался и въ послѣдующее время продовольственной кампаніи. Благодаря этому, начавшійся было пожаръ биржевой ажіотаціи самъ собой потухъ, а общее дѣло выиграло.

Приходилось по поводу хлѣбныхъ сдѣлокъ вести разговоры и съ „нашимъ братомъ”, съ мѣстными землевладѣльцами, и выслушивать отъ нихъ всяческія претензіи относительно расцѣнки и пріемокъ ихъ партій нашими агентами на мѣстахъ.

Самарскій голодъ, о которомъ въ то время много писалось во всѣхъ столичныхъ газетахъ, привлекъ въ зимніе мѣсяцы 1898 - 1899 г. г. многихъ пріѣзжихъ изъ Петербургскихъ благотворительныхъ организацій, которые напоавлялись въ голодающія деревни, для оказанія помощи обезсилѣвшему и больному населенію.

Вставъ лицомъ къ лицу съ постигшимъ бѣдствіемъ, я воочію увидалъ всю слабость организаціи въ странѣ продовольственныхъ запасовъ, съ одной стороны, и съ другой, — отсутствіе соотвѣтствующаго законоположенія, которое регулировало бы дѣло продовольствованія на случай стихійныхъ бѣдствій. Прошло почти 20 лѣтъ. Въ 1915-1916 г. г., во время Великой войны, мнѣ, какъ Министру, предсѣдательствовавшему въ Особомъ Продовольственномъ Совѣщаніи, пришлось руководить отвѣтственнымъ дѣломъ продовольственнаго снабженія не только всѣхъ четырехъ нашихъ фронтовыхъ армій, но и почти всей Европейской Россіи. И что же пришлось мнѣ тогда встрѣтить и увидать? — Все тѣ же недостатки — отсутствіе правильно размѣщенныхъ по странѣ продовольственныхъ запасовъ и ихъ учета, а также полная неподготовленность административныхъ верховъ къ принятію экстренныхъ необходимыхъ мѣръ для налаживанія снабженія. Не было заранѣе предусмотрѣннаго и разработаннаго „мобилизаціоннаго” продовольственнаго плана..

Незамѣтно насталъ памятный день 14-го ноября ст. ст., день рожденія Вдовствующей Императрицы Маріи Ѳеодоровны и нашей милой Манюши.

46

Счастливая жизнь началась въ нашей квартирѣ съ появленіемъ милаго маленькаго существа, прелестной здоровенькой дѣвочки — Манички, общей любимицы — въ особенности ея крестнаго — дѣдушки Константина Капитоновича.*

Самарское общество отнеслось къ нашему пребыванію въ городѣ въ высшей степени привѣтливо, оцѣнивъ рѣдкія привлекательныя качества доброй, обходительной молодой хозяйки. Съ земской семьей, какъ я ранѣе упоминалъ, у меня установились со многими наилучшія отношенія; особенно сдружились мы съ Карамзиными и съ Надеждой Васильевной Батюшковой, урожденной Мѣшковой. Надежда Васильевна принимала дѣятельное участіе во многихъ общественныхъ дѣлахъ и всюду приносила не малую долю пользы своей практичностью и энергіей.

Проживалъ также въ то время въ Самарѣ, въ качествѣ Управляющаго отдѣленіемъъ Торгово-Промышленнаго Банка, Александръ Семеновичъ Медвѣдевъ, человѣкъ незаурядный по уму, прошлому общественному опыту и по выдающейся своей дѣловитости. Познакомился я съ нимъ на засѣданіяхъ нашего Кружка по оказанію дѣтской помощи, и, несмотря на ходившіе въ обществѣ о немъ „страшные” слухи, как о политически-озлобленномъ субъектѣ, я видѣлъ въ немъ всегда очень милаго, симпатичнаго и интереснаго собесѣдника.

Александръ Семеновичъ былъ тверякъ, много проработавшій у себя на земской нивѣ, превосходно знавшій всѣ отрасли земскаго хозяйства, и въ особенности увлекавшійся разумной постановкой страхового дѣла. На эти темы мы часто съ нимъ толковали. Оторванный отъ своей тверской земли, онъ, видимо, радъ былъ душу отвести при обсужденіяхъ всѣхъ этихъ вопросовъ; я же, новичокъ, страстно интересовавшійся задачами земскаго управленія, съ неослабнымъ вниманіемъ прислушивался къ умнымъ рѣчамъ и совѣтамъ знатока этого дѣла. Я не помню, чтобъ онъ когда либо высказывалъ приписываемую ему противоправительственную озлобленность.

Не скрою, изъ всего Самарскаго общества я считалъ его однимъ изъ наиболѣе интересныхъ для меня людей. Свое банковское дѣло Медвѣдевъ велъ отлично, завоевалъ обширную кліентуру среди мѣстнаго купечества и дѣлового люда, и все дѣлалъ быстро, точно и рѣшительно.

Спустя нѣсколько лѣтъ, Александръ Семеновичъ, не вытерпѣлъ и вернулся къ своимъ тверскимъ общественнымъ дѣламъ, играя видную роль въ эпоху октябрьскихъ свободъ 1905 г. и послѣдующихъ думскихъ выборовъ, но вскорѣ онъ умеръ.

Какъ я ни былъ занятъ въ описываемое время службой и своимъ молодымъ семействомъ, все же помыслы мои неотступно вѣщались вокругъ вдали проживавшихъ отъ меня, моихъ стариковъ, съ ихъ невеселыми думами и печальнымъ душевнымъ настроеніемъ. Не забыта была и бѣдная вдова — Олечка съ ея милымъ младенцемъ — моимъ крестникомъ Митюшей. Ольга обращалась ко мнѣ по всѣмъ вопросамъ осложнившейся ея жизни, видя во мнѣ главнаго совѣтчика и наставника; я же, со своей стороны, особенно цѣнилъ ея ко мнѣ обращенія и радъ бывалъ ей помочь въ память незабвеннаго брата Димитрія.

Своихъ головкинскихъ родныхъ я старался навѣщать. До сихъ поръ не могу забыть одну такую поѣздку, предпринятую мною передъ самымъ почти закрытіемъ волжской навигаціи, въ началѣ октября 1898 года. Ночью, подъ Сенгилеемъ, нашъ небольшой пароходъ быль застигнутъ сильнѣйшимъ штормомъ, быстро залѣпившимъ всю поверхность судна сплошнымъ бѣлымъ ледянымъ покровомъ. Все кругомъ неистово бушевало, стонало и завывало; пароходъ всѣмъ корпусомъ накренился и весь трещалъ... Команда отказывалась работать, боцмана наверхъ къ штурвалу не шли, пассажиры обрѣтались въ полной паникѣ... Въ запорошенномъ снѣгомъ углу пароходной рубки стояли на колѣняхъ почтенные супруги — Сенгилеевскіе коммерсанты и клали поклоны передъ иконой. Изъ трюмовъ раздавался стонъ, плачъ и отчаянная ругань. За рулевымъ колесомъ продолжалъ безстрашно стоять самъ молодчина капитанъ, которому то и дѣло носили „для подкрѣпленія” коньячную влагу. Какимъ-то чудомъ, навалившись со страшнымъ трескомъ всѣмъ бортомъ, нашъ утлый пароходикъ все же сумѣлъ пристать къ Сенгилеевской пристани, около которой и заночевали.

Утро встало ясное, солнечное и морозное. Волга со своими берегами представляла изъ себя изумительное и рѣдкое зрѣлище — все было покрыто густымъ слоемъ сверкавшаго своей яркой бѣлизной снѣга, граничившаго съ темной массой быстро несущейся волжской воды.

Этимъ злоключенія поѣздки еще не кончились. Черезъ два дня, возвращаясь изъ Головкина въ Симбирскъ, съ тѣмъ, чтобы сѣсть тамъ на пароходъ и спуститься по рѣкѣ къ себѣ въ Самару, — я попалъ вновь въ такую бурю, что перевоза изъ Часовни на Симбирскъ не оказалось.** На мое счастье — нашлась-таки артель, согласившаяся выручить „Головкинскаго барина”, предложившаго немалыя деньги.. Отчалили и вотъ... на самой „коренной” Волгѣ, когда огромные валы съ бурлящей пѣной на гребняхъ стали зехлестывать нашу лодку, гребцы „сробѣли” и заявили, что дальше не поплывутъ и повернутъ назадъ „по валамъ”.

Меня обуяла злобная досада: на той сторонѣ, у симбирскихъ пристаней, я видѣлъ стоявшій большой пассажирскій пароходъ, послѣдній, отходившій въ Самару. Я рѣшилъ дѣйствовать — мнѣ помогло съ дѣтства воспринятое „волжское” воспитаніе. Недаромъ проработалъ я въ рыбацкой средѣ чуть ли не цѣлый мѣсяцъ — всему научился. Взялъ я рулевое весло, выровнялъ какъ слѣдуетъ лодочный носъ, чтобы лодку не такъ захлестывало валами, и сумѣлъ крѣпкимъ словомъ да рублевымъ посуломъ „на водку” подбодрить гребцовъ... Черезъ два часа, съ цогъ до головы всѣ мокрые, причаливали мы къ городской пристани, гдѣ было сравнительна гораздо тише. На берегу собралось множество людей: они за нами давно слѣдили. Были даже предприняты нѣкоторыя мѣры на случай несчастья. Собравшійся народъ не мало волновался за насъ. При встрѣчѣ люди радовались, но и попрекнули за безразсудство. Какъ-никакъ, а я оказался на симбирскомъ берегу и бросился на первый попавшійся пароходъ, отходившій въ Самару.

Кто на Волгѣ родился и на ней — на великой рѣкѣ — всю жизнь проживалъ, — тотъ близко знаетъ ея нравъ, и долженъ во всѣ времена года, при встрѣчѣ съ волжской стихіей, ожидать риска. Буря могла застать въ широкое вешнее половодье. Ранней весной или поздней осенью могъ настигнуть ледоходъ. Зимой случались на той же „Матушкѣ-Волгѣ” вѣроломныя „полыньи”, снѣгомъ запорошенныя, или предательскія „теплыя” воды у береговъ... А лѣтнія мели, осенніе туманы, или весной еле примѣтныя на глазъ подводныя карши?! Со всѣмъ этимъ приходилось считаться, умѣючи бороться и... все же продолжать крѣпко любить родную свою, великую рѣку!

* Крестной матерью была сестра Анны — Наталья Константиновна.

** С. Головкино расположено было на „луговой” Волжской сторонѣ противоположной „нагорной”, на кручѣ которой находился г. Симбирскъ. Чтобы попасть въ этотъ городъ, необходимо было изъ Головкина на лошадяхъ проѣхать тридцать шесть верстъ до населеннаго мѣста, называемаго „Часовней”, расположенной у самаго берега лѣвой луговой стороны Волги, напротивъ самаго Симбирска. Переправа изъ Часовни въ городъ производилась на особыхъ паромахъ, буксируемыхъ пароходомъ. Въ описываемый мною день, вслѣдствіе шторма исключительной силы, перевозочные рейсы были отмѣнены.

47

Наступалъ 1899 годъ. На праздники и новогоднюю встрѣчу съѣхалась въ с. Рождественно вся Ушковская семья. Старшій изъ сыновей Константина Капитоновича — Григорій тоже успѣлъ обзавестись за это время молодой хозяйкой, взявъ въ жены дочь извѣстнаго казанскаго пивовара, Маргариту Эдуардовну Петцольдъ.

Врядъ ли я ошибусь, если скажу, что эта особа, съ первыхъ же шаговъ своихъ, принесла съ собой въ дружную дотолѣ семью Ушковыхъ разладъ и взаимные счеты.

Григорій Ушковъ, отпраздновавъ въ октябрѣ 1897 года совершеннолѣтіе, сдѣлался сразу же, согласно оставленному его дядей А. Г. Кузнецовымъ завѣщанію, богатымъ человѣкомъ. Къ глубокому, однако, сожалѣнію, это обстоятельство не послужило ему впрокъ, такъ какъ, въ силу своей крайней несдержанности, онъ сразу же сталъ бросать деньги безъ всякаго разсчета.

Но тутъ явилась передъ нимъ серьезная преграда, въ лицѣ стойкаго, разумнаго Корста, открыто упрекавшаго Григорія, котораго онъ зналъ съ малыхъ лѣтъ, въ преступномъ разбрасываніи доставшихся ему наслѣдственныхъ денегъ и опредѣленно заявившаго свой отказъ предоставлять ему какіе либо кредиты или ссуды, за счетъ имущества его сонаслѣдниковъ.

Со стороны Григорія и его ближайшихъ совѣтниковъ на Корста началось безпощадное наступленіе: стали распускаться про него разные слухи, порочившіе его дѣятельность. Науськиваемый своей хитрой „подругой жизни”, Григорій все громче и громче сталъ критиковать работу прежняго управленія, всячески загрязняя доброе и честное имя почтеннаго работника Оскара Карловича. Не имѣя болѣе силъ терпѣть возбужденную противъ него Григоріемъ съ его присными травлю, съ тяжелымъ сердцемъ онъ заявилъ искренне любимому имъ Константину Капитоновичу о своемъ вынужденномъ уходѣ со службы. Надо было видѣть въ то время ихъ обоихъ, чтобы понять, какъ они другъ друга успѣли полюбить и взаимно оцѣнить.

Такъ или иначе, но поднятая противъ Оскара Карловича кампанія достигла своей цѣли — Корстъ ушелъ...

Константинъ Капитоновичъ заговорилъ со мной о создавшемся положеніи вещей, и къ большому моему удивленію, обратился ко мнѣ съ неожиданной просьбой помочь ему въ томъ критическомъ положеніи, въ которомъ очутились всѣ ушковскія дѣла. Искренно любя Константина Капитоновича и желая посильно помочь ему, я, несмотря на исключительно сложную обстановку моей земской служебной дѣятельности и всѣхъ моихъ семейныхъ дѣлъ, рѣшилъ пойти ему навстрѣчу и далъ свое согласіе. Въ результатѣ мнѣ была выдана полная довѣренность по управленію всѣми дѣлами и нераздѣленными имуществами Н-ковъ М. Г. Ушковой и А. Г. Кузнецова со всѣми ихъ многомилліонными оборотами.

Въ связи съ уходомъ Корста, судьбой было мнѣ предопредѣлено ознакомиться съ совершенно новой для меня обширнѣйшей дѣловой областью по завѣдыванію крупными частными хозяйствами, съ разнообразнѣйшими развѣтвленіями торгово-промышленныхъ предпріятій и съ дѣятельностью банковскихъ учрежденій. Помимо этого, предстояло руководство большой конторской и бухгалтерской работой, составленіе смѣтныхъ исчисленій и отчетныхъ данныхъ.

Обращеніе ко мнѣ Константина Капитоновича застигло меня въ самое горячее время подготовительныхъ работъ нашей Управы, по составленію докладного матеріала къ очередному январскому собранію. Времени у меня оставалось мало, въ силу чего я намѣтилъ вплотную заняться ушковскими дѣлами лишь по окончаніи январской сессіи.

Какъ это мнѣ было ни жаль, но на предстоявшемъ очередномъ Земскомъ Собраніи я рѣшилъ категорически отказаться отъ продолженія моей земской выборной службы по нижеслѣдующимъ мотивамъ: во-первыхъ, въ силу необходимости быть при моихъ больныкъ старикахъ, во-вторыхъ, ради устройства личныхъ дѣлъ, и въ-третьихъ, ввиду предстоявшаго завѣдыванія ушковскими имуществами.

Земское январское собраніе прошло для меня и въ этотъ разъ не только благополучно, но и вовсе удачно: Собраніе относилось ко мнѣ чрезвычайно благожелательно. Когда подошли перевыборы состава Управы, то Собраніе единодушно обратилось ко мнѣ съ настойчивой просьбой вновь баллотироваться въ члены Управы. Но, вѣрный принятому рѣшенію, я, поблагодаривъ гласныхъ, заявилъ имъ, что вынужденъ временно отойти отъ общественнаго служенія. Раздались на это повторныя единодушныя настоянія со стороны всего Земскаго Собранія, превратившіяся, совершенно неожиданно для меня, въ сплошныя оваціи по моему адресу, къ которымъ присоединились также шумные апплодисменты многочисленныхъ управскихъ служащихъ, расположившихся въ качествѣ публики на хорахъ. То былъ первый мой публичный тріумфъ на аренѣ общественной дѣятельности. Вспоминаю я его не безъ чувства горячей признательности всѣмъ тѣмъ лицамъ, которыя своимъ единодушнымъ одобреніемъ моей работы наградили меня за понесенные труды и зародили во мнѣ увѣренность въ успѣхѣ всей дальнѣйшей моей общественно-служилой карьеры. Меня въ губерніи, видимо, узнали, и я съ ея дѣлами и людьми ближе освоился. Временный перерывъ работы не значилъ окончательный ея обрывъ — на этомъ мы всѣ въ Собраніи и разстались подъ лучшими взаимными впечатлѣніями.

Послѣ оставленія мною службы, мы съ Константиномъ Капитоновичемъ отправились въ Москву, гдѣ мнѣ предстояла новая, тяжелая, отвѣтственная и мало благодарная работа по „замѣщенію” бѣднаго Корста. Но я сознательно пошелъ на нее, желая, прежде всего, помочь своему милому тестю и тѣмъ самымъ, хотя бы отчасти, отплатить, ему за все то доброе, что я постоянно видѣлъ отъ него по отношенію къ моимъ, въ частности, къ моему злосчастному брату Николаю.

Мнѣ хотѣлось лично разобраться въ тѣхъ злостныхъ нареканіяхъ по адресу Корста, которыя такъ безотвѣтственнолегко распускались досужими сочинителями. Я былъ убѣжденъ въ сплошной выдумкѣ всѣхъ возводимыхъ на него обвиненій; но мнѣ хотѣлось документально доказать и самымъ рѣшительнымъ образомъ пресѣчь недостойную кампанію Григорія со всѣми его окружающими, которымъ мое согласіе заняться дѣлами семьи свалилось, какъ снѣгъ на голову.

Надо, впрочемъ, оговориться: отношеніе ко мнѣ Григорія было всегда безупречнымъ; даже онъ никакого шума и протеста не проявилъ, предоставивъ мнѣ спокойно приняться за работу. Лишь впослѣдствіи, надо думать, подъ вліяніемъ Есе тѣхъ же своихъ совѣтчиковъ, онъ какъ бы началъ выказывать въ отношеніи меня нѣкоторую непріязнь, но потомъ, смѣнивъ Маргариту на другихъ женъ, онъ сталъ попрежнему относиться ко мнѣ хорошо.

Отъѣзжая въ Москву, я телеграфно вызвалъ всѣхъ четырехъ главныхъ управляющихъ, пригласивъ ихъ явиться въ опредѣленный срокъ въ Московскую контору Н-ковъ М. Г. Ушковой и А. Г. Кузнецова.

Первымъ долгомъ мы съ Константиномъ Капитоновичемъ довели до свѣдѣнія явившися Ушковскихъ довѣренныхъ объ уходѣ Оскара Карловича Корста, что громомъ поразило бывшихъ его сослуживцевъ, искренно его уважавшихъ. Всѣми собравшимися были высказаны горячія пожеланія уговорить Корста вновь вернуться на свою прежнюю работу.

Константинъ Капитоновичъ ознакомилъ служащихъ съ создавшимся положеніемъ вещей, въ связи съ выдачей мнѣ полной довѣренности по главному завѣдыванію всѣми Ушковскими наслѣдственными дѣлами и имуществами, и пригласилъ насъ всѣхъ къ дружному продолженію работъ.

Надо было отдать справедливость достойному подбору Константиномъ Капитоновичемъ главныхъ своихъ служащихъ.

Не менѣе двухъ недѣль пришлось прорабатать мнѣ въ Московской Ушковской конторѣ, почти безвыходно просиживая въ ней за дѣлами съ утра и до поздней ночи. Въ концѣ концовъ, все удалось завершить и наладить. Повидимому, управляющіе остались довольны нашей усидчивой и плодотворной работой. Константинъ Капитоновичъ тоже горячо благодарилъ меня за оказанную помощь и намѣченный на будущее время организаціонный планъ управленія, составленный мною на подобіе функціонированія обыкновенныхъ акціонерныхъ обществъ.

Хозяиномъ всего дѣла, по моему предположенію, должно было быть ежегодное собраніе владѣльцевъ, которое разсматриваетъ и утверждаетъ отчеты каждаго изъ отдѣльныхъ отраслей управленія и ихъ смѣты.

Основная схема личнаго моего руководства намѣчена была на слѣдующихъ основаніяхъ: прежде всего, полное довѣpie съ моей стороны къ завѣдующимъ тѣмъ или другимъ имуществомъ, но при условіи производства строжайшей планомѣрной ежегодной личной ревизіи всей ихъ хозяйственной дѣятельности на мѣстахъ, при содѣйствіи бухгалтера. Ввиду нѣкоторой сложности распредѣленія долей среди сонаслѣдниковъ, пришлось все имущество раздробить на 42 части, такъ что вся хозяйственная единица представляла собой 42/42, благодаря чему опредѣлялась вдовья часть Константина Капитоновича въ 6/42, части обѣихъ дочерей по 3/42 для каждой — и остальная сумма между сыновьями поровну каждому по 10/42.

Вся работа, произведенная мною въ Московской конторѣ совмѣстно съ довѣренными, была письменно оформлена и закрѣплена подписями. На все составлены были особыя инструкціи. Управляющіе были отпущены къ себѣ на работы, снабженные всѣмъ необходимымъ, и дѣло пошло ровнымъ, здоровымъ ходомъ... Близко ознакомившись за время моей кропотливой работы въ Москвѣ съ обширнымъ документальнымъ матеріаломъ по всѣмъ хозяйственнымъ и денежныъ дѣламъ Н-ковъ Ушковой и Кузнецова, я вынесъ сугубое подтвержденіе моец вѣрѣ въ кристальную честность Корста.

48

Вернулся я домой въ Самару въ началѣ марта, и стали мы готовиться къ переѣзду всей нашей семьи съ первыми весенними пароходами въ Головкино къ одинокимъ старикамъ и своему родному хозяйскому дѣлу.

Радостной представлялась намъ съ Анютой перспектива нашей будущей жизни въ деревнѣ, совмѣстно съ нашей Maнюшей, рѣдко симпатичной, здоровенькой, способной и привѣтливой малюткой, около которой всѣмъ бывало хорошо; при ней даже мои старики невольно отходили отъ своихъ горькихъ думъ и тяжелыхъ настроеній.

„Няня Маша”, на рукахъ которой росла наша милая крошка, оказалась удивительно хорошей, степенной и знающей свое дѣло женщиной. Любила она ребенка не на показъ, ходила за милой нашей Манюшей какъ нельзя лучше, называя ее излюбленнымъ своимъ словомъ: „коза!” Это была прекрасная ровная, безхитростная и умная старуха. Я любилъ заходить къ ней въ дѣтскую и сидѣть около „Козы” — очаровательной, розовенькой, с голубенькими прелестными, глазками Манюши. Миръ, покой и любовь наполняли въ эти мгновенья мою душу, успѣвшую уже извѣдать житейскую суету суетъ.

Возвращаясь подъ родительскій кровъ, женатый на невѣдомой для всей Головкинской родни и округи „богачкѣ” Ушковой, я отлично сознавалъ всю предстоящую для насъ сложность взаимоотношеній между нами, „молодыми”, и прежними — „старыми” хозяевами, а также со всѣмъ тѣмъ обжившимся мѣстнымъ міркомъ. Я не могъ вычеркнуть изъ своей памяти разговоръ, происходившій у меня съ женой одного моего близкаго родственника, спросившей меня, правда ли, что я собираюсь жениться на „дѣвушкѣ не нашего круга”, презрительно добавивъ: „какой-то Ушковой?!” Когда я сказалъ, что правда, надо было видѣть, съ какимъ возмущеніемъ эта особа сказала: „Ну, если такъ, то я надѣюсь, что ты не рѣшишься свою супругу привозить къ намъ сюда въ наше родовое Головкино?!”

Мы съ женой давали себѣ объ этомъ отчетъ, но я былъ увѣренъ, что природная скромность, простота и выдержка Анюты со временемъ возьмутъ свое и побѣдятъ всѣ кривотолки.

Я не ошибся. Она произвела на всѣхъ окружающихъ такое впечатлѣніе, что сдѣлалась сразу же общей любимицей не только головкинской, но и губернской, завоевав, до конца нашего въ Россіи пребыванія, прочныя симпатіи всѣхъ, съ кѣм встрѣчалась. По ироніи затѣйницы-судьбы, одной изъ ея первыхъ поклонницъ оказалась та самая непримиримая „но своимъ взглядамъ” снобистка, посовѣтовавшая мнѣ въ качествѣ жены „какую-то” Ушкову въ заповѣдныя дворянскія мѣста не привозить!...

Тихая и деликатная, Анюта внесла немалое успокоеніе и утѣшеніе въ надломленныя сердца моихъ бѣдныхъ родителей, быстро оцѣнившихъ ея высокія душевныя качества. Они искренне къ ней привязались. Благодаря всему этому, жизнь наша не только „дома”, но и „на людяхъ” стала мало-помалу налаживаться самымъ благопріятнымъ образомъ.

Что же касается моихъ хозяйственныхъ заботъ и дѣлъ, то, несмотря на очевидную необходимость скорѣйшихъ реформъ въ головкинскомъ хозяйствѣ, я принялъ съ самаго же начала рѣшеніе крайне осторожно вмѣшиваться, ввиду явно выраженнаго желанія больного моего отца продолжать свое исконное дѣло руководительства Головкинскимъ имѣніемъ при содѣйствій прежняго управляющаго.

Единственное новшество, на которое я тотчасъ же по нашемъ пріѣздѣ рѣшился — это приспособить нашъ большой деревенскій домъ для нашей молодой семейной жизни, и ввести в него то, что именуется современнымъ комфортомъ.

Къ первому сентября предстояла мнѣ срочная поѣздка въ Москву по дѣламъ моей жены и всѣхъ Ушковыхъ.

Для оформленія нѣкоторыхъ нужныхъ документовъ требовалось личное присутствіе моей жены. Мы поѣхали въ Москву вмѣстѣ, и такъ какъ потомъ мы ѣхали въ Крымъ, то захватили съ собой и нашу малютку съ ея няней.

Попавъ въ Форосъ, я весь отдался изученію винодѣлія. Съ этой цѣлью я старался возможно подробнѣе осматривать наиболѣе интересные и показательные подвалы Южнаго Побережья — частные, удѣльные и казенные. Но здоровье мое было не въ порядкѣ. Разъ, на пути изъ Фороса въ Севастополь, я почувствовалъ себя очень худо: со мною случился припадокъ сильнѣйшей слабости и острый приступъ кашля.

Изъ горла показалась кровь и я сильно ослабѣлъ. Тотчасъ же меня перевезли домой, и тогда Константинъ Капитоновичъ взялъ меня окончательно подъ свое покровительство, позвавъ въ качествѣ консультантовъ извѣстныхъ въ то время врачей — Бокова и Щуровскаго.

Оказывается, добрѣйшій мой тесть давно, еще съ Крыма, не безъ опаски присматривался къ состоянію моего здоровья Его тревожныя подозрѣнія оправдались. Произведенный по приказу упомянутыхъ врачей анализъ далъ печальный результатъ: были найдены цѣлые очаги Коховскихъ туберкулезныхъ бациллъ. Весной слѣдующаго года опасность миновала, но врачи требовали, чтобы мы уѣхали на югъ, да еще на Принцевы острова.

Меня уложили въ постель. Температура все время держалась повышенная. Самочувствіе было прескверное. Я сталъ не въ мѣру раздражителенъ и не хотѣлъ слышать о поѣздкѣ на Принцевы острова, настаивая на томъ,чтобы меня отпустили домой къ себѣ — въ родное Головкино.

Въ концѣ концовъ, мы сговорились на томъ, что насъ со всей семьей тотчасъ же отправятъ не на острова, а обратно въ Форосъ, гдѣ за мнЬй будетъ установленъ надлежащій медицинскій уходъ, и гдѣ велѣно было мнѣ жить, одной лишь „животной” жизнью.

Въ Форосѣ намъ были отведены во дворцѣ лучшія солнечныя комнаты и предоставлено было для насъ все въ смыслѣ идеальнаго комфорта и самаго заботливаго ухода.

Условія Форосской жизни создались для насъ исключительно благопріятныя. Погода стояла превосходная. Яркое, теплое солнце, заливавшее своимъ свѣтомъ огромныя, прекрасныя комнаты дворца, кругомъ чудная растительность, масса хвои; передъ Форосомъ разстилалась безбрежная морская стихія со своими бризами и іодистыми испареніями — ни пылинки кругомъ — все чисто, красиво, благоуханно...

Попавъ въ благодатный Форосъ, я всѣми своими помыслами и силами старался все сдѣлать, чтобы достигнуть быстрыхъ и положительныхъ результатовъ.

Въ результатѣ я, черезъ три недѣли по моемъ пріѣздѣ, пересталъ кашлять, температура установилась нормальная, вернулось бодрое самочувствіе, а черезъ мѣсяцъ - другой я пользовался почти полной свободой здороваго человѣка.

Начались тогда мои интереснѣйшія горныя экскурсіи съ гончими и ружьемъ.

Одновременно я страстно увлекался морскимъ спортомъ — въ моемъ распоряженіи имѣлась парусная шлюпка съ двумя прикомандированными матросами-рыболовами — смѣлыми, опытными моряками. Мы уходили далеко въ синее море, пользуясь „свѣжимъ” вѣтромъ. Пробовалъ я охотиться и за сновавшими подъ самымъ носомъ шлюпки, или рядомъ около бортовъ выпрыгивавшими „морскими свиньями” — дельфинами: забавная была охота, но не добычливая.

Выходя изъ комнатъ, я бралъ всегда съ собой черезъ плечо складную винтовку, зная, что подъ берегомъ, да и въ самомъ „Райскомъ саду” на обширныхъ басссейнахъ можно было встрѣтить интересную пернатую „дичь” — дикихъ утокъ, гагаръ и лр. За одну эту зиму я наколотилъ столько бѣлогрудыхъ гагаръ, что впослѣдствіи изъ ихъ шкурокъ жена устроила воротнички, рукавчики, шапочки — однимъ словомъ полный гарнитуръ для нашихъ трехъ очаровательныхъ дочекъ подростковъ.

49

Наступилъ новый 1900 годъ, который пришлось намъ съ Анютой встрѣтить вдали отъ родного Головкина и дорогихъ для насъ престарѣлыхъ его обитателей...

Новый Годъ встрѣчали съ нами почти всѣ Ушковы, и во дворцѣ вновь ожило веселье и появилось многолюдье.

Съѣхалось и снова все такъ же быстро разъѣхалось, а мы сами, оставшись опять въ своемъ счастливомъ одиночествѣ, стали готовиться къ повторному великому нашему событію. Въ началѣ февраля ожидались роды. Все къ этому сроку было мною заранѣе приготовлено: пріѣхали заблаговременно изъ Москвы акушеръ Александровъ съ опытной женщиной.

Къ этому же времени относится также пріѣздъ ко мнѣ архитектора Александра Александровича Щербачева, спеціально вызваннаго мною изъ Самары, съ цѣлью обсудить прожектъ постройки мною городского дома, подъ который я имѣлъ въ виду пріобрѣсти въ г. Самарѣ полномѣрный, въ 500 кв. саж., участокъ въ превосходномъ мѣстѣ — на Дворянской улицѣ противъ Струковскаго городского сада.

Щербачевъ, окончившій однимъ изъ лучшихъ курсъ Императорской Академіи Художествъ, ученикъ Бенуа, попалъ въ городскіе архитекторы въ Самару, женился на дочери бывшаго извѣстнаго Самарскаго Головы Алабина и обжился тамъ, заплывая мало-по-малу провинціальнымъ жиркомъ. Познакомившись съ его бывшими работами, я увѣровалъ въ его способности и захотѣлъ предварительно оживить его несомнѣнный, но былой, нынѣ „осамарившійся”, талантъ.

Осматривая отъ Севастополя и до Алушты все побережье, мы восторгались всего болѣе дивнымъ Алупкинскимъ дворцомъ, любуясь его классическими пропорціями, строгими линіями и кладкой из вѣчнаго діорита.* Многое намъ также нравилось изъ архитектурнаго стиля самого Форосскаго дворца, выстроеннаго въ стилѣ итальянскаго ренессанса. Щербачевъ, какъ я и разсчитызалъ, дѣйствительно весь ожилъ и преобразился. Карандашъ его по-прежнему заходилъ смѣло и талантливо. Изъ всѣхъ эскизовъ я остановился на наброскѣ дома именно въ любимомъ мною стилѣ итальянскаго ренессанса, съ его красивыми колоннами, смѣлыми оконными очертаніями, уютными лоджіями и пр.

Все это, само собой, нами намѣчалось пока еще въ сыром первоначальномъ видѣ; предстояла еще длительная обстоятельная работа, которую онъ обѣщалъ выполнить по возвращеніи своемъ въ Самару, а пока, пользуясь его пребываніемъ, я радъ былъ съ нимъ проводить вмѣстѣ время, бесѣдуя на любимыя наши строительныя темы, и совмѣстно восхищаясь творчествомъ покойнаго А. Г. Кузнецова, сумѣвшаго оставить послѣ себя такую, созданную имъ, красоту, какую представляло изъ себя Форосское царство, съ его удивительнымъ дворцомъ и райскимъ паркомъ.

Трудно было себѣ представить что-либо лучшее, чѣмъ роскошный паркъ Фороса, съ его огромными лужайками, роскошными розаріями, причудливыми группами тропическихъ разнообразныхъ растеній, хвойными массивами, огромными клумбами пахучихъ цвѣтовъ, разбросанными то тамъ, то сямъ прудами, искусственными протоками въ затѣйливыхъ извилистыхъ берегахъ съ переброшенными черезъ нихъ легкими мостиками и т. п. Однажды гость спросилъ покойнаго А. Г. Кузнецова, дорого ли ему обошелся созданный имъ „Райскій” садъ?” на что получился отвѣтъ: „Во столько, во сколько сложится сумма всѣхъ радужныхъ сторублевыхъ билетовъ, если ими покрыть всю поверхность этого сада”!... И этому приходилось вѣрить!

Время ожидаемыхъ родовъ близилось и, наконецъ, — въ день рожденія самой матери: 3 марта 1900 г. у нея появилось новое маленькое существо женскаго рода. Въ силу подобнаго совпаденія, рѣшено было наименовать дѣвочку, въ честь новорожденной самой родительницы — также Анной. Все прошло благополучно, и крестины отпраздновали парадно, среди моря цвѣтовъ, въ Форосскомъ дворцѣ. Здоровье Анюты возстановилось быстро, и никто уже ей больше не мѣшалъ выкармливать самой свое новорожденное сокровище.

Въ концѣ того же марта мы съ Константиномъ Капитоновичемъ задумали предпринять интереснѣйшую поѣздку вокругъ береговъ Чернаго моря. Здоровье мое не оставляло желать лучшаго, такъ что докторъ Брюховскій разрѣшилъ осуществить мое намѣреніе, и мы съ милымъ моимъ тестемъ отправились изъ Севастополя сначала прямикомъ въ Константинополь на небольшомъ пароходѣ „Олегъ”.

Съ какимъ интересомъ, раннимъ утромъ второго дня нашего путешествія, встрѣчалъ я знаменитый Босфоръ, о которомъ столько слышалъ и читалъ.

При самомъ входѣ въ Босфоръ, передъ нашими глазами съ обѣихъ сторонъ стали проходить чудеснѣйшіе виды. Не успѣли мы налюбоваться одной панорамой, какъ передъ нами развернулась новая, еще болѣе грандіозная. Путь по Босфору оказался недологъ„ и вскорѣ открылся Стамбулъ во всей его исторической красѣ, Золотой Рогъ, Султанская резиденція и пр. Впечатлѣніе получалось ошеломляющее, но мечтать и созерцать всю эту красоту было некогда — насъ рвали цѣлыя своры подплывшихъ на своихъ „каякахъ” турокъ, другъ передъ другомъ спѣшившихъ перехватить пассажировъ и ихъ багажъ.

Вскорѣ добрались мы до очень хорошей гостиницы — „Пера-Паласъ”. Намъ дали отличный номеръ, и мы не успѣли внести наши вещи, какъ сейчасъ же бросились на улицу, съ жадностью осматривать интереснѣйшую и своеобразную турецкую столицу.

Описывая все это теперь, спустя много лѣтъ и переживъ тяжкую революціонную бурю, со всѣми ея ужасными послѣдствіями, задаешь себѣ вопросъ: могъ ли я тогда предполагать, что когда-нибудь придется мнѣ не только въ положеніи отца, но и дѣда, со всѣмъ своимъ многочисленнымъ потомствомъ,въ качествѣ бѣженца, нищенски проживать въ періодъ зимы 1920 - 1921 г. въ этомъ самомъ Константинополѣ, да еще въ турецкой его части на Стамбулѣ, ютясь сначала въ отвратительной грязной гостиницѣ, а затѣмъ — тамъ же въ частномъ домикѣ, гдѣ женѣ, сидя на корточкахъ, приходилось говить ѣду семьѣ?..

Пробывъ въ Константинополѣ всего дней пять, мы далеко не все успѣли осмотрѣть, но надо было торопиться, чтобы не упустить отходившій въ Батумъ пароходъ Итальянскаго общества Ллойда „Аврора”, который по расписанію долженъ былъ заходить во всѣ порты Мало-Азіатскаго берега. Объ этомъ мы только и мечтали.

Пароходъ нѣсколько разъ заходилъ въ турецкіе порты, и мы не безъ удовольствія сходили на берегъ, поразмять ноги и очутиться на „твердой землѣ”. Погода, на наше счастье, установилась тихая и такая продолжала держаться во все дальнѣйшее наше путешествіе, вплоть до возвращенія нашего въ Севастополь. Побывали мы въ Самсунѣ и въ Tpaneзундѣ, съ его замѣчательными греко-восточными церквями, многія изъ которыхъ передѣланы въ мечети. Навѣстили мы нѣкоторые монастыри, включая женскій Св. Георгія, расположенный среди горныхъ вершинъ, доминирующихъ надъ всѣмъ Трапезундомъ и его укрѣпленіями. Съ него открывался грандіозный видъ. Самый монастырь, сооруженный цѣлое тысячелѣтіе тому назадъ, имѣлъ характеръ вѣками освященной святыни. Особенно хорошо сохранилась живопись подъ входными аркадами. Удалось удачно сфотографировать нѣкоторыя иконы, которыя, въ увеличенномъ видѣ, могли бы служить мотивомъ для нашего возрождавшагося въ Россіи иконописнаго искусства. Но снимки эти, какъ и все прочее мое добро, сдѣлались достояніемъ большевицкаго варварства.

Побывали въ Батумѣ, гдѣ, несмотря на краткость времени, имѣвшагося у насъ въ распоояженіи пеоедъ отходомъ нашего парохода изъ Батума на Сухумъ — Новороссійскъ, мы все же рѣшили съ Константиномъ Капитоновичемъ осмотрѣть Чаквинскія чайныя плантаціи —- частныя (Поповскія) и удѣльныя. Удѣльныя чайныя плантаціи заведены были сравнительно недавно — кусты были всѣ еще молодые. При насъ какъ разъ происходилъ сборъ листьевъ. Затѣмъ мы присутствовали на всѣхъ манипуляціяхъ отбора, сортировки, прессованія и сушки чайныхъ лепестковъ — все это было для насъ ново, интересно и поучительно. Приходилось отдавать должное образцовой дѣятельности Удѣльнаго Вѣдомства, его иниціативѣ, энергіи и хозяйственной настойчивости. Рядомъ съ чайными, производились опыты по насажденію бамбуковыхъ зарослей для нуждъ мебельныхъ, корзиночныхъ и другихъ всяческихъ производствъ. И это новшество было, видимо, поставлено такъ же удачно.

Величайшее наслажденіе испытывали мы съ моимъ милымъ спутникомъ, когда, послѣ грязной и голодной итальянской „Авроры”, попали на одинъ изъ лучшихъ пароходовъ Русскаго Черноморскаго Общества, съ его великолѣпными, просторными каютами и обильнымъ вкуснымъ столомъ. Мы шли почти Есе время въ виду живописнѣйшаго Кавказскаго побережья.

Погода стояла превосходная — море было спокойно, и нашъ мощный пароходъ, весь сверкая на ослѣпительномъ солнцѣ, плавно скользилъ по зеркальной водной поверхности, сопровождаемый безчисленнымъ количествомъ выскакивавшихъ, фыркавшихъ и лоснившихся отъ жира дельфиновъ.

Пріятно было цѣлыми днями прогуливаться по широкой палубѣ или; лежа въ удобномъ шезълонгъ, любоваться горными очертаніями. Не забуду, какую исключительно красивую и красочную панораму изъ себя представляли окрестности Новаго Аѳона. Пароходъ остановился довольно далеко отъ берега и простоялъ не болѣе часа. Сойти намъ не удалось — капитанъ спѣшилъ. Пришлось ограничиться лишь фотографированіемъ замѣчательнаго по своей живописности мѣста.

Бросалась въ глаза удивительная красота горныхъ очертаній, начиная съ береговыхъ начальныхъ возвышенностей и кончая амфитеатромъ расположенными, грозными хребтами, съ цѣпью бѣлоснѣжныхъ вершинъ, виднѣвшимися на заднемъ планѣ Ново-Аѳонскаго поселка. Южное небо, подъ нимъ ослѣпительно-бѣлая полоска снѣгового хребта, за ней — темные силуэты горныхъ массивовъ разныхъ оттѣнковъ, впереди — ярко-зеленое плоскогорье, на которомъ бѣлыми и иными цвѣтными точками вкраплены колокольни и зданія обширнаго монастыря, окруженныя со всѣхъ сторонъ густыми апельсиновыми и мандариновыми рощами... и наконецъ, въ видѣ нижняго фона — бирюзово-синеватая широкая полоса самого моря, пересѣченная ярко-ослѣпительнымъ солнечнымъ бликомъ. Все это, вмѣстѣ взятое, представляло собой рѣдкое по силѣ и красотѣ зрѣлище.

В дальнѣйшемъ нашемъ путешествіи наибольшій интересъ представилъ для насъ заѣздъ въ Сухумъ, гдѣ успѣли осмотрѣть паркъ съ ботаническимъ садомъ, и гдѣ намъ показывали огромный мощный чайный кустъ, перевезенный изъ Китая и отлично здѣсь акклиматизировавшійся. Тамъ же подвели насъ къ эвкалиптовому дереву, метровъ десять высотой, пояснивъ, что подобный его ростъ получился въ результатѣ всего лишь пяти лѣть (по 2 метра въ годъ). Эвкалиптовыя посадки въ то время только-что были начаты въ Сухумѣ и другихъ мѣстахъ Кавказскаго побережья, въ цѣляхъ осушенія нездоровой, по своей излишней влажности» почвы.

Послѣ Сухума останавливались мы въ Новороссійскѣ; заходили въ Феодосію, гдѣ успѣли осмотрѣть музей Айвазовскаго. Послѣ этого попали въ веселую, нарядную Ялту, заполнившую нашъ пароходъ оживленной публикой.

Циклъ нашей круговой черноморской поѣздки заканчивался. Финальнымъ зрѣлищемъ для насъ оказался ни съ чѣмъ несравнимый нашъ родной милый Форосъ, названный мною „второй моей родиной”, въ знакъ признательности чудодѣйственному его воздѣйствію на мой организмъ.

Видъ на всю Форосскую мѣстность открывался съ парохода изумительный. Прежде всего, бросались въ глаза отвѣсныя скалы Яйлы съ промежуточнымъ Байдарскимъ переваломъ, подъ которымъ, во всей своей величавой красѣ, на красно-мраморномъ утесѣ высился великолѣпный Божій храмъ, сооруженный А. Г. Кузнецовымъ.

Внизу разстилалась живописная зеленѣющая долина, съ прекрасными зданіями и заманчивыми уголками „Райскаго” сада.

Все это медленно, какъ грандіозная кинематографическая лента, проходило передъ нашими очарованными глазами. Взглянувъ на нашу церковь, мы оба, словно сговорившись, сняли шапки и истово перекрестились, возблагодаривъ Господа за милость его и наше благополучное совмѣстное путешествіе.

Дома мы застали всѣхъ въ добромъ здравіи и полномъ благополучіи. Лично я чувствовалъ себя превосходно, и съ разрѣшенія доктора Брюховскаго ,предпринялъ вскорѣ другое путешествіе, уже дѣлового характера, совмѣстно съ нашимъ Форосскимъ коммивояжеромъ Вальтеромъ. Предстоялъ намъ объѣздъ южнаго рынка по сбыту винограднаго вина — Одессы, Харькова, Кіева и др.

Мнѣ самому хотѣлось на мѣстѣ разобраться въ условіяхъ виноторговли и нащупать возможность наибольшаго распространенія Форосскаго вина, сбытъ котораго, за время моего пребыванія на югѣ, мнѣ удалось почти удвоить въ предѣлахъ лишь ближайшихъ рынковъ спроса — Севастополя, Ялты, Алушты съ ихъ окрестностями. На такой же успѣхъ g разсчитывалъ и въ названныхъ густо-населенныхъ районахъ, извѣстныхъ своимъ широкимъ спросомъ на виноградное вино.

Начали мы свою поѣздку съ Севастополя, избравъ отличный пароходъ того же Русскаго Общества „Цесаревичъ Георгій”.

Послѣ бурнаго перехода доѣхали мы до Одессы, гдѣ остановились въ лучшей тогда гостиницѣ „Лондонъ”, славившейся своей ѣдой — особенно знаменитой ухой изъ морскихъ „бычковъ”.

Одесса показалась мнѣ большимъ культурнымъ городомъ, красиво застроеннымъ многоэтажными солидными зданіями и украшеннымъ превосходными памятниками, садами и бульварами.

Жизнь города сосредоточена была, главнымъ образомъ, въ его огромномъ порту съ многочисленными крытыми платформами, конторами и спеціально приспособлеными зданіями. Неоднократно, пользуясь близостью моей гостиницы, я заходилъ въ него и любовался кипящей тамъ работой.

При мнѣ какъ разъ шла разгрузка китайскихъ чаевъ, и я случайно познакомился съ Одесскимъ довѣреннымъ Товарищества „Губкина-Кузнецова, С. О. Сыромятниковымъ, любезно пригласившимъ меня на ихъ „развѣсную”. Это было огромное зданіе, приспособленное подъ разныя манипуляціи, совершаемыя спеціалистами съ пробой чаевъ, ихъ купажированіемъ, расцѣнкой, развѣской, укупоркой и пр. По случайному и счастливому для меня совпаденію, за сравнительно недолгій промежутокъ времени, мнѣ удалось видѣть — сначала въ Чаквѣ — сборъ и производство чая, а затѣмъ здѣсь, въ Одессѣ, — познакомиться со всей сложной процедурой подготовительныхъ операцій для розничной его продажи. Все это было для меня ново и чрезвычайно интересно.

Близость морского порта, съ его безчисленными дымящими пароходными трубами, оказалась, совершенно неожиданнымъ образомъ, непріятнымъ для меня сосѣдствомъ: окна мои из гостиницы „Лондонъ” выходили на Николаевскую набережную и Одесскій портъ. Въ первый же день, покидая свой номеръ, я забылъ закрыть окна. Вернувшись лишь къ вечеру, я увидалъ все свое платье, бѣлье, бумаги и пр. покрытымъ толстымъ слоемъ черной копоти... Конечно, на послѣдующее время пришлось быть предусмотрительнѣе.

Времени я съ Вальтеромъ не терялъ. Мы встрѣчались съ нужными для сбыта нашего вина людьми, изъ числа коихъ наиболѣе интересными оказались: грекъ А. А. Трапани, глава большой транспортной конторы, и нѣкій Кочетковъ. При ихъ посредствѣ мнѣ удалось запродать большую партію Форосскаго вина на Дальній Востокъ — въ Ханькоу и Манчжурію. Ради этого пришлось просиживать съ упомянутыми лицами въ отдѣльныхъ кабинетахъ уютнаго Лондонскаго ресторана, угощать и самому угощаться вкусными яствами. Имѣлъ я случай отвѣдать и пресловутую уху изъ бычковъ, о которой такъ много говорили. Она оказалась удивительно вкусной.

Оставшись доволенъ результатомъ моего одесскаго посѣщенія и налаженныхъ коммерческихъ знакомствъ, отправился я, въ сообществѣ того же Вальтера и стараго моего пріятеля графа Владиміра Стенбокъ Фермора, въ дальнѣйшій свой объѣздъ. Горѣлъ я превеликимъ нетерпѣніемъ увидать „мать городовъ Русскихъ” — старопрестольный Кіевъ, съ его тысячелѣтними историческими воспоминаніями, восходившими къ днямъ зачатія русской государственности и православной вѣры. Многаго я ждалъ, но дѣйствительность превзошла всѣ мои чаянія.

Попавъ въ Кіевъ, я долго стоялъ очарованный раскрывшимся съ конца Крещатика видомъ на днѣпровскую безграничную даль и на Кіевскій „Подолъ”. Немного спустившись, очутился я около обелиска, съ крестомъ наверху, напоминавшаго о мѣстѣ крещенія Руси. Пройдя дальше по косогору вправо, мы подошли къ „Аскольдовой Могилѣ”... Однимъ словомъ, — на что ни взглянь, куда ни зайди — все отзывалось давними вѣками, и я проникался чувствомъ благоговѣнія передъ историческими памятниками сѣдой нашей старины... Нѣсколько дней мы со Стенбокомъ, не разставаясь, обходили, объѣзжали все, что только было наиболѣе для меня интереснаго. На это время Вальтеръ былъ мною откомандированъ въ Бахмутскій районъ, по дѣламъ той же нашей коммерціи, съ тѣмъ разсчетомъ, чтобъ, по его возвращеніи, вмѣстѣ заняться Кіевскимъ рынкомъ.

Одинъ день мы почти цѣликомъ посвятили подробному осмотру Кіево-Печерской Лавры, посѣщеніе которой совпало съ днемъ Лазаревой субботы и скопленіемъ массы богомольцевъ. Когда мы спустились въ безконечный подземный лабиринтъ т. н. „ближнихъ” и „дальнихъ” пещеръ, мы очутились среди безпрерывной вереницы посѣтителей святыхъ мѣстъ, проходившихъ другъ за другомъ по мрачнымъ туннелямъ. Впечатлѣніе я вынесъ тогда двоякое — съ одной стороны, несомнѣнно внушительное и положительное, воочію видя явныя доказательства былого величайшаго религіознаго подвижничества; но невольно зарождалось во мнѣ и иное впечатлѣніе. При встрѣчѣ на нашемъ пещерномъ пути всякихъ сомнительныхъ „мироточивыхъ головъ”, около которыхъ шла самая беззастѣнчивая торговля за писанье разныхъ здравицъ и моленій, я ловилъ себя на чувствѣ возмущенія передъ проявленіями цинично-наглаго вымогательства и кощунственнаго одурачиванія простыхъ людей, на почвѣ ихъ религіознаго фанатизма. Владиміръ Стенбокъ оказался одного мнѣнія со мною, добавивъ, что немало „людей общества” одинаково съ нами мыслятъ, но сознаютъ свое безсиліе въ борьбѣ съ вкоренившимися обычаями и снисходительностью іерархическихъ верховъ.

Изъ общей массы осмотренныхъ нами городскихъ мѣстъ и зданій, остался у меня также въ памяти Кіевскій дворецъ, очень понравившійся мнѣ своимъ скромнымъ, но пріятнымъ, уютно-помѣщичьимъ видомъ.

Не безъ сожалѣнія разстались мы съ Стенбокомъ, успѣвъ за проведенное нами время многое перебрать изъ сравнительно недавняго прошлаго нашего совмѣстнаго московскаго житья-бытья.

Мы съ Вальтеромъ торопились къ праздникамъ покончить наши дѣла въ Кіевѣ и Харьковѣ, гдѣ особенно много было получено нами заказовъ, именно ввиду наступавшей Пасхи. Намъ хотѣлось поспѣть въ Форосъ къ пасхальной заутренѣ и домашнему разговѣнью, что и удалось осуществить.

Пасху — радостную, свѣтлую, яркую и благоуханную, встрѣтили мы въ „райскомъ” Форосѣ. Въ видѣ краснаго яичка я преподнесъ владѣльцамъ, какъ результатъ своей поѣздки, огромное количество заказовъ на форосское вино со всего юга Россіи, такъ что нѣкоторыхъ сортовъ винъ, какъ напр. Бордо № 1, въ нашихъ подвалахъ нехватило; пришлось въ спѣшномъ порядкѣ закупать выдержанные сусла, купажировать и выпускать подъ форосской этикеткой.

За короткій срокъ удалось увеличить сбытъ вина болѣе, чѣмъ вдвое: вмѣсто 8.000 ведеръ, проданныхъ за весь истекшій отчетный годъ, за одну лишь первую половину операціоннаго (1900) года отпущено было изъ форосскихъ подваловъ около 10.000 ведеръ, и заказовъ получено было на такое же количество. Несомнѣнно, Форосъ переходилъ на положеніе доходнаго имѣнія, такъ какъ, по моему разсчету, при реализаціи 12.000 ведеръ, весь владѣльческій расходъ (содержаніе дворца, парка и пр.) сполна покрывался, а все, что выручалось при продажѣ за годъ свыше 12.000 ведеръ, являлось уже чистой прибылью съ имѣнія.

Здоровье мое настолько возстановилось, что со стороны доктора Брюховскаго воспослѣдовало давно желанное мною разрѣшеніе вернуться къ себѣ — въ Россію, на Волгу, къ старикамъ и родному дѣлу.

Пріѣхавъ со всѣми своими семейными и домочадцами въ Москву, я подвергся тщательному докторскому осмотру и изслѣдованію. Результатъ получился самый благопріятный, и лишь тогда Константинъ Капитоновичъ и докторъ Щуровскій разсказали намъ съ Анютой страшную правду, которую они отъ насъ скрывали, что въ ноябрѣ прошлаго года у меня былъ туберкулезъ.

Горячо поблагодарили мы моего истиннаго спасителя Константина Капитоновича, своевременно обратившаго вниманіе на мое заболѣваніе и принявшаго противъ него рѣшительныя мѣры.

Перенесенная мною болѣзнь впослѣдствіи никогда у меня больше не проявлялась, и здоровьемъ я потомъ пользовался исключительно хорошимъ, обладая немалымъ запасомъ физическихъ и душевныхъ силъ, въ которыхъ я постоянно нуждался во всей послѣдующей моей жизни, протекавшей въ условіяхъ напряженной работы и тяжкихъ испытаній.

* Діоритъ — въ геологіи (петрографіи) — кристаллическая, скалистая порода. Ред.