Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

10

Въ военной гимназіи было у меня въ то время много родныхъ и друзей въ другихъ отделеніяхъ и классахъ: годомъ старше учился мой двоюродный братъ кн. Михаилъ Ухтомскій, троюродный братъ Александръ, „Капка” Бѣляковъ, Михаилъ Валуевъ, братья Депрейсъ Михаилъ и Николай, Германъ Молоствовъ (послѣдніе трое всѣ Казанскіе), Языковы и. др.. Со всѣми ними у меня осталась тѣсная дружба и послѣ «перехода моего въ 1881 г. изъ военной гимназіи въ классическую въ томъ же Симбирскѣ.

Не безъ грусти узналъ я о рѣшеніи моихъ родителей перевести меня въ классическую гимназію. Трогательно было мое прощаніе съ военными товарищами. Праздники рождественскіе 1880-1881 г.г. я „прогулялъ” какъ слѣдуетъ. Учителями военной гимназіи задано было много по разнымъ предметамъ, особенно Рязановымъ по русскому языку, какъ разъ на эти каникулы; послѣ же рѣшенія моихъ родителей, я оказался свободенъ отъ прежнихъ обязательствъ и праздники провелъ воистину празднично, отъ всякихъ заданныхъ уроковъ отдыхая. Зато послѣ пришлось усиленно работать, главнымъ образомъ, по изученію и усвоенію совершенно для меня незнакомаго латинскаго языка. Въ 39 уроковъ я прошелъ основательно двухгодичный курсъ латинской грамматики и весной сдалъ благополучно свой вступительный экзаменъ, превратившись такимъ образомъ въ третьеклассника Симбирской классической гимназіи.

Перемѣна получилась для меня во всѣхъ отношеніяхъ огромная. Прежде всего, самое болѣе, чѣмъ скромное, зданіе новой гимназіи сильно отличалось отъ великолѣпныхъ аппартаментовъ прежняго военно-учебнаго корпуса, гдѣ самые классы, физическіе и др. рабочіе кабинеты, гимнастическія и рекреаціонныя залы на много были обширнѣе, свѣтлѣе, чище и лучше обставлены.

Составъ учительскаго персонала также былъ далеко не схожимъ съ тѣмъ, къ которому я за два съ половиной года успѣлъ привыкнуть. Начать съ директора: вмѣсто маленькаго генеральски-важнаго Якубовича, передо мной очутился человѣкъ среднихъ лѣтъ, одѣтый въ просторный синій вицмундиръ, большого роста, кряжистый, широкоплечій, съ огромной стриженой бобрикомъ головой, сильно скуластый съ маленькими стрижеными усамш подъ мясистымъ носомъ и небольшими, но умными глазами, пронзительно выглядывавшими изъ-подъ сильно развитаго лобнаго бугра. То былъ Ѳеодоръ Михайловичъ Керенскій, сравнительно недавно до моего поступленія въ гимназію назначенный изъ Казани, вмѣсто Ивана Васильевича Вишневскаго, отбывшаго чуть ли не 25-тилѣтіе своего директорства и оставившаго послѣ себя тяжелое наслѣдство въ смыслѣ порядка управленія.

Ѳеодоръ Михайловичъ, благодаря своей исключительной энергіи, быстро началъ все улучшать и подтягивать. Онъ былъ директоромъ активнымъ, отзывчивымъ, во все вникавшимъ, за всѣмъ лично наблюдавшимъ. Врагъ лжи и притворства, Керенскій былъ по существу человѣкомъ добрымъ и справедливымъ. Образованный и умный, онъ являлся вмѣстѣ съ тѣмъ, исключительнымъ по своимъ способностямъ педагогомъ. Мнѣ посчастливилось попасть въ классы пятый и шестой, въ которыхъ, помимо директорства, онъ несъ обязанности нашего воспитателя, одновременно состоя учителемъ словесности и латинскаго языка.

Ѳеодоръ Михайловичъ прекрасно владѣлъ русской рѣчью и любилъ родную литературу, причемъ система преподаванія его была для того времени совершенно необычная. Свои уроки по словесности онъ, благодаря присущему ему таланту, превращалъ въ исключительно интересные часы, во время которыхъ съ захватывающимъ вниманіемъ заслушивались своимъ лекторомъ, для котораго въ эти часы не существовало никакихъ оффиціальныхъ программъ и учебниковъ съ обычными отмѣтками чиновниковъ-педагоговъ: „отъ сихъ до сихъ”. Благодаря подобному способу живого преподаванія, мы сами настолько заинтересовывались предметомъ русской словесности, что многіе изъ насъ, не ограничиваясь гимназическими учебниками, въ свободное, время дополнительно читали, по рекомендаціи того же Ѳеодора Михайловича, все относившееся до г родной словесности. Девизомъ его во всемъ было: „поп multa, \ sed multum”. Такъ онъ требовалъ при устныхъ отвѣтахъ, того же онъ искалъ и при письменныхъ сочиненіяхъ, къ существу и формѣ коихъ онъ былъ особенно строгъ. Благодаря этому Ѳеодоръ Михайловичъ пріучилъ мыслить много, но высказывать и писать лишь экстрактъ продуманнаго въ краткой, ясной и литературной формѣ.

Уроки словесности Ѳеодоръ Михайловичъ преподавалъ съ Ѵ-го до послѣдняго класса, а латинскій языкъ, къ сожалѣнію, лишь въ Ѵ-мъ и ѴІ-мъ классахъ. Говорю: къ сожалѣнію потому, что Ѳеодоръ Михайловичъ и въ этомъ отношеніи оказался необычнымъ педагогомъ. Какъ это ни парадоксально, но мы охотно ждали уроковъ даже латинскаго языка, благодаря опять-таки незаурядной личности нашего педагога и его неказенной системѣ преподаванія. Дѣло въ томъ, что вмѣсто зазубриванія всѣхъ правилъ и частностей сложной латинской грамматики, мы ихъ усваивали попутно при чтеніи классиковъ, причемъ чтеніе это обставлено было Ѳеодоромъ Михайловичемъ опять-таки совершенно по-иному, чѣмъ обычно у другихъ учителей. Онъ не задавалъ намъ извѣстные уроки, а, приходя въ классъ, бралъ сочиненія Овидія Назона, Саллюстія, Юлія Цезаря или др. и давалъ кому-нибудь читать а Hvre ouvert, лично помогая, когда нужно, переводившему, и попутно объясняя содержаніе читаемого въ такихъ увлекательныхъ разсказахъ и яркихъ краскахъ, что всѣ мы въ концѣ концовъ сами напрашивались на подобное чтеніе. Вмѣсто мертвечины, получался интересный живой предметъ ознакомленія съ древней Римской исторіей и литературой по подлиннымъ источникамъ. Въ концѣ ѴІ-го класса мы легко читали Римскихъ классиковъ и знали все необходимое въ смыслѣ грамматическихъ требованій даже при исполненіи т. н. знаменитыхъ extemporalia.

Лично ко мнѣ Ѳеодоръ Михайловичъ относился очень хорошо, цѣнилъ мои успѣхи, а въ послѣдніе годы заставлялъ меня громко читать классу вмѣсто себя, чѣмъ, не скрою, я бывалъ немало гордъ и польщенъ.

Прошли года. Я окончилъ курсъ; послѣ этого вскорѣ Ѳеодоръ Михайловичъ получилъ повышеніе, будучи переведенъ Окружнымъ Инспекторомъ въ Ташкентъ. Болѣе мы съ нимъ никогда не встрѣчались. И вотъ, спустя 25 лѣтъ, на фонѣ взбаломученной рядомъ государственныхъ реформъ столичной жизни появился Керенскій, Александръ Ѳеодоровичъ, сначала въ качествѣ представителя крайней оппозиціонной партіи четвертой Государственной Думы, а затѣмъ, послѣ февральской революціи 1917 года, на роляхъ виднѣйшаго руководителя Временнаго Правительства... Конецъ его карьеры извѣстенъ.. Смотря, бывало, на него, странно и больно было мнѣ сознавать, что этотъ маленькій, худенькій, нервный политическій смутьянъ и болтунъ могъ быть сыномъ почтеннаго Ѳеодора Михайловича. *)

Продолжу свои воспоминанія про педагогическій персоналъ Симбирской классической гимназіи.

Особенно запечатлѣлась въ моей памяти типичная фигура Ивана Яковлевича Христофорова, новаго инспектора, кореннымъ образомъ непохожаго на бывшаго моего инспектора по военной гимназіи, образованнаго и благовоспитаннаго полковника Егора Ивановича Ельчанинова.

Происходя изъ духовнаго званія и окончивъ курсъ семинаріи, Иванъ Яковлевичъ продолжалъ говорить на „о” и преподавалъ греческій языкъ съ типичнымъ бурсацкимъ произношеніемъ. Въ непосредственномъ его вѣдѣніи былъ гимназическій пансіонъ, содержавшій въ себѣ до 40 гимназистовъ, которыхъ инспекторъ считалъ своей полной крѣпостной собственностью.

Ближайшимъ помощникомъ Христофорова по части инспекторскаго сыска и наблюденія былъ помощникъ классныхъ наставниковъ — Иванъ Николаевичъ Романовъ, по прозвищу „сычъ”. На самомъ дѣлѣ, рѣдко можно было бы найти человѣческую физіономію болѣе схожую именно съ упомянутой ночной хищной птицей, чѣмъ у этого Ивана Николаевича... При этомъ вся фигура его, костлявая, сутуло-согнутая дѣйствительно во многомъ напоминала ночного пернатаго хищника... Немало ему, бѣдному, пришлось переиспытать за свою долгую службу отъ безжалостныхъ школяровъ, чего-чего только не выдумывавшихъ для извода своего неказистаго и нелюбимаго сыщика-надзирателя.

Учитель Александръ Федоровичъ Пятницкій, подготавливавшій меня для вступленія въ классическую гимназію, вскорѣ скончался, и вмѣсто него, для преподаванія латинскаго языка былъ приглашенъ въ старшіе классы Павелъ Васильевичъ Ѳедоровскій, а въ младшихъ (до 5-го кл.) училъ означенному предмету Николай Михайловичъ Моржовъ, красивый, яркій брюнетъ, съ большой мелко-курчавой бородой, чрезвычайно симпатичный, взыскательный, но справедливый, а главное, интересный преподаватель. Не такъ приходится мнѣ вспоминать о Павлѣ Васильевичѣ Ѳедоровскомъ, къ которому попали мы послѣ Ѳедора Михайловича Керенскаго, перешедши въ 7-ой классъ.

Лучшіе ученики класса Ѳ. М. Керенскаго, попавъ къ Ѳедоровскому, за первую четверть еле-еле натянули среднюю тройку. Волей-неволей, пришлось всѣмъ намъ выучить на зубокъ конспектъ латинской грамматики, составленный бездарнымъ Ѳедоровскимъ, и бормотать ему, кстати и некстати, его латинскую мудрость. За полгода подобнаго преподаванія нашъ классъ сталъ неузнаваемъ: вмѣсто интереса къ чтенію классиковъ, мы стали смотрѣть на часы Ѳедоровскаго, какъ на неизбѣжное зло.

Всѣхъ насъ нервировало самое появленіе этого „чижа” (прозвище Ѳедоровскаго). Сѣменя и прискакивая своими маленькими ножками, Павелъ Васильевичъ стремительно „взлеталъ” на высокую кафедру и, не успѣвъ еще открыть журнала, какъ-то кряхтя и все время причмокивая, начиналъ вызывать кого-либо изъ учениковъ для отвѣта на заданный наканунѣ урокъ. Стоило ученику немного замяться, какъ „чижъ”, все время ерзая на стулѣ и мотая безпрестанно головой, сразу выкрикивалъ цѣлую серію фамилій на подмогу. Въ результатѣ получалась сплошная неразбериха отвѣтовъ, волненіе самого Ѳедоровскаго, и журналъ уснащался цѣлой фалангой всяческихъ отмѣтокъ.

Павелъ Васильевичъ былъ до крайности пристрастенъ: были у пего любимцы, но были ученики, къ которымъ несправедливая придирчивость его не знала границъ, за что однажды онъ жестоко поплатился. Одинъ изъ моихъ товарищей, доведенный подобными придирками до состоянія лютаго озлобленія, передъ приходомъ его въ классъ, взялъ и воткнулъ въ сидѣнье учительскаго стула иголку. „Чижъ” прилетѣлъ и сразу же наскочилъ на предуготовленное орудіе мести. Пришлось бѣдному юношѣ покинуть гимназію.

Греческій языкъ съ 3-го класса и до окончанія курса преподавалъ намъ Иванъ Алексѣевичъ Ежовъ — крѣпкій мужчина среднихъ лѣтъ и роста, худой, у котораго вся наружность была рыжая. Походка и рѣчь его были всегда размѣренно-спокойными. Никогда не видали мы его чрезмѣрно раздраженнымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ никто Ежова не замѣчалъ когда-либо улыбавшимся. Дѣльный, обстоятельный преподаватель, Иванъ Алексѣевичъ былъ необычайно строгъ и требователенъ, считался грозой гимназіи и пятерки никому не ставилъ, шутя говоря, что онъ самъ на высшій баллъ своего предмета не зналъ. Въ старшихъ классахъ Ежовъ сдѣлалъ исключеніе лишь Вл. Ульянову (будущій Ленинъ).

Исторію и географію преподавалъ намъ милый, симпатичный Николай Сергѣевичъ Ясницкій — молодой, высокій, худой, съ умнымъ, рябоватымъ, почти безусымъ лицомъ и прекрасными, свѣтлыми, вьющимися волосами. Николай Сергѣевичъ знакомилъ насъ съ сущностью его предметовъ съ увлеченіемъ, часто не ограничиваясь краткимъ содержаніемъ оффиціальныхъ учебниковъ. Недостатокъ его заключался въ излишней торопливости рѣчи и крайней нервности всего его поведенія.

Новые языки преподавали намъ: нѣмецкій — Яковъ Михайловичъ Штэйнгауэръ; французскій — Адольфъ Ивановичъ Поръ. По поводу перваго надо сказать такъ: сколько лѣтъ существовала въ Симбирскѣ сама гимназія, столько и состоялъ при ней учителемъ нѣмецкаго языка почтеннѣйшій и милѣйшій Яковъ Михайловичъ, успѣвшій издать свой собственный учебникъ, очень распространенный во всемъ Казанскомъ Учебномъ Округѣ. Дослужившійся до статскаго совѣтника и шейнаго Владиміра, Штэйнгауэръ былъ настоящій ветеранъ по педагогикѣ, всѣми уважаемый и любимый. Его ученики мало боялись, но все же занимались его предметомъ въ общемъ добросовѣстно. Ко мнѣ лично старикъ относился особенно мило и сердечно, но, увы, слишкомъ снисходительно, никогда почти меня не спрашивая, въ силу чего за шесть лѣтъ гимназическаго курса я значительно перезабылъ языкъ.

Французскій языкъ проходили мы подъ руководствомъ Адольфа Ивановича Пора —• высокаго, здоровеннаго швейцарца, довольно красиваго брюнета съ тщательно расчесанными густѣйшими волосами на головѣ и раздвоенной плотной солидной бородой. Это былъ серьезный и дѣльный педагогъ, который умѣлъ насъ, школьниковъ, заставлять заниматься и слушаться.

Что было исключительно плохо поставлено въ гимназіи и чего еще не могъ или не успѣлъ Керенскій реформировать и улучшить — это преподаваніе математики, представителями коей были какіе-то ископаемые экземпляры, вродѣ старика Н. М. Степанова и полусумасшедшаго А. Э. Ѳедотченко, Первый былъ древній старикъ, еле ходившій, довольно благообразной внѣшности, бѣлый какъ лунь, съ широкой русской бородой. Преподавалъ онъ въ младшихъ классахъ скучно, нудно, заражая всѣхъ своей собственной нелюбовью къ преподаваемому предмету, который, видимо, надоѣлъ ему самому до тошноты. Благодаря этому, развлеченія ради, старикъ, вмѣсто преподаванія, вдавался въ разные посторонніе разговоры и препирательства съ малышами, а сіи послѣдніе, праздности ради, въ свою очередь, тоже не оставались въ долгу, приготовляя, время отъ времени, старику разныя бенефисныя представленія, вродѣ того, что запускали въ классъ передъ его приходомъ разныхъ пичужекъ, благодаря чему весь урокъ проходилъ въ ловлѣ таковыхъ подъ аккомпапиментъ изысканныхъ ругательствъ картаваго старика.

Отъ Степанова дѣти переходили къ учителю математики и физики въ старшихъ классахъ, А. Ѳ. Ѳедотченко (или „Ѳедотъ”, какъ его сокращенно именовали гимназисты). До сихъ поръ для меня является загадкой, какъ могли держать преподавателемъ, да еще математическихъ наукъ, такого до комизма страннаго, я бы сказалъ — душевнобольного субъекта, какимъ былъ Ѳедотченко. Начать съ того, что оиъ страдалъ болѣзнью — „боязнью пространства”.

Придя въ классъ, онъ, бывало, начнетъ спрашивать. Ученикъ давно кончитъ свой отвѣтъ, а „Ѳедотъ” все еще чего-то ждетъ, видимо думая совершенно о другомъ. Отмѣтки ставилъ онъ часто невпопадъ, въ несоотвѣтствіи съ справедливой оцѣнкой знаній. Урокъ задавалъ больше по учебнику, если же бывало начнетъ самъ объяснять, то обращаясь къ классу, онъ все время заглядывалъ въ тотъ же учебникъ, безъ помощи котораго онъ двухъ словъ не могъ связать...

Надо удивляться, какъ терпѣли такихъ учителей и какъ еще находились такіе товарищи, правда, единицы, вродѣ моего кузена гр. Вл. Толстого, которые по окончаніи Симбирской гимназіи, шли въ Университетъ на математическій факультетъ! Очевидно, къ этому влекло собственное ихъ природное призваніе, а не результатъ преподаваній Степановыхъ и Ѳедотченокъ!..

Послѣ дружной товарищеской семьи военной гимназіи мнѣ было на первыхъ порахъ нелегко привыкнуть къ новой весьма пестрой средѣ моихъ одноклассниковъ по классической гимназіи. Тамъ большинство было тѣсно связано единствомъ происхожденія (дѣти офицеровъ), воспитанія и возраста, въ результатѣ чего всѣ въ классѣ быстро сходились на товарищеское „ты”, остававшееся на всю послѣдующую ихъ жизнь. Здѣсь же, въ гражданской школѣ, я засталъ полное различіе во всѣхъ упомянутыхъ отношеніяхъ; поэтому замѣчалась нѣкоторая натянутость въ товарищескихъ взаимоотношеніяхъ, и если проявлялось какое-либо болѣе тѣсное сближеніе, то таковое усматривалось между юношами, имѣвшими между собой ту или другую лишь групповую, а не внѣклассную общность. Дѣти чиновниковъ всякихъ ранговъ, дворянскихъ, купеческихъ, мѣщанскихъ, крестьянскихъ семей, служащихъ всяческихъ профессій, чернорабочихъ — все это мѣшалось въ одномъ общемъ зданіи и классѣ, приурочиваясь къ одному совмѣстному обученію.

Въ нашемъ третьемъ классѣ я засталъ 30 учениковъ, изъ которыхъ дошло до выпускныхъ гимназическихъ экзаменовъ не болѣе половины.

Центральной фигурой во всей товарищеской средѣ моихъ одноклассниковъ былъ несомнѣнно Владиміръ Ульяновъ, съ которымъ мы учились бокъ-о-бокъ, сидя рядомъ на партѣ впродолженіе всѣхъ шести лѣтъ, и въ 1887 году, окончили вмѣстѣ курсъ. Въ теченіе всего періода совмѣстнаго нашего съ нимъ ученія мы шли съ Ульяновымъ въ первой парѣ: онъ — первымъ, я — вторымъ ученикомъ, а при полученіи аттестатовъ зрѣлости онъ былъ награжденъ золотой, я же серебряной медалью.

Маленькаго роста, довольно крѣпкаго тѣлосложенія, съ немного приподнятыми плечами и большой, слегка сдавленной съ боковъ головой, Владиміръ Ульяновъ имѣлъ неправильныя — я бы сказалъ — некрасивыя черты лица: маленькія уши, замѣтно выдающіяся скулы, короткій, широкій, немного приплюснутый носъ и вдобавокъ — большой ротъ, съ желтыми, рѣдко разставленными, зубами. Совершенно безбровый, покрытый сплошь веснушками, Ульяновъ былъ свѣтлый блондинъ съ зачесанными назадъ длинными, жидкими, мягкими, немного вьющимися волосами.

Но всѣ указанныя выше неправильности невольно скрашивались его высокимъ лбомъ, подъ которымъ горѣли два карихъ круглыхъ уголька. При бесѣдахъ съ нимъ вся невзрачная его внѣшность какъ бы стушевывалась при видѣ его небольшихъ, но удивительныхъ глазъ, сверкавшихъ недюжиннымъ умомъ и энергіей. Родители его жили въ Симбирскѣ. — Отецъ Ульянова долгое время служилъ директоромъ Народныхъ училищъ. Какъ сейчасъ помню старичка елейнаго типа, небольшого роста, худенькаго, съ небольшой, сѣденькой, жиденькой бородкой, въ вицмундирѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія съ Владиміромъ на шеѣ...

Ульяновъ въ гимназическомъ быту довольно рѣзко отличался отъ всѣхъ насъ — его товарищей. Начать съ того, что онъ ни въ младшихъ, ни тѣмъ болѣе въ старшихъ классахъ, никогда не принималъ участія въ общихъ дѣтскихъ и юношескихъ забавахъ и шалостяхъ, держась постоянно въ сторонѣ отъ всего этого и будучи безпрерывно занятъ или ученіемъ или какой-либо письменной работой. Гуляя даже во время перемѣнъ, Ульяновъ никогда не покидалъ книжки и, будучи близорукъ, ходилъ обычно вдоль оконъ, весь уткнувшись въ свое чтеніе. Единственно, что онъ признавалъ и любилъ, какъ развлеченіе, — это игру въ шахматы, въ которой обычно оставался побѣдителемъ даже при единовременной борьбѣ съ нѣсколькими противниками. Способности/ онъ имѣлъ совершенно исключительныя, обладалъ огромной памятью, отличался ненасытной научной любознательностью и необычайной работоспособностью. Повторяю, я всѣ шестъ лѣтъ прожилъ съ нимъ въ гимназіи бокъ-о-бокъ, и я не знаю случая, когда „Володя Ульяновъ” не смогъ бы найти точнаго и исчерпывающаго отвѣта на какой-либо вопросъ по любому предмету. Воистину, это была ходячая энциклопедія, полезно-справочная для его товарищей и служившая всеобщей гордостью для его учителей.

Какъ только Ульяновъ появлялся въ классѣ, тотчасъ же его обычно окружали со всѣхъ сторонъ товарищи, прося то перевести, то рѣшить задачку. Ульяновъ охотно помогалъ всѣмъ, но насколько мнѣ тогда казалось, онъ все-жъ недолюбливалъ такихъ господъ, норовившихъ жить и учиться за чужой трудъ и умъ.

По характеру своему Ульяновъ былъ ровнаго и скорѣе веселаго нрава, но до чрезвычайности скрытенъ и въ товарищескихъ отношеніяхъ холоденъ: онъ ни съ кѣмъ не дружилъ, со всѣми былъ на „вы”, и я не помню, чтобъ когда-нибудь онъ хоть немного позволилъ себѣ со мной быть интимно-откровеннымъ. Его „душа” воистину была „чужая”, и какъ таковая, для всѣхъ насъ, знавшихъ его, оставалась, согласно извѣстному изрѣченію, всегда лишь „потемками”.

Въ общемъ, въ классѣ онъ пользовался среди всѣхъ его товарищей большимъ уваженіемъ и дѣловымъ авторитетомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, нельзя сказать, чтобъ его любили, скорѣе — его цѣнили. Помимо этого, въ классѣ ощущалось его умственное и трудовое превосходство надъ всѣми нами, хотя надо отдать ему справедливость — самъ Ульяновъ никогда его не выказывалъ и не подчеркивалъ.

Еще въ тѣ отдаленныя времена Ульяновъ казался всѣмъ окружавшимъ его какимъ-то особеннымъ... Предчувствія наши насъ не обманули. Прошло много лѣтъ и судьба въ самомъ дѣлѣ исключительнымъ образомъ отмѣтила моего тихаго и скромнаго школьнаго товарища, превративши его въ міровую извѣстность, въ знаменитую отнынѣ историческую личность — Владиміра „Ильича” Ульянова-Ленина, сумѣвшаго въ 1917 году выхватить изъ рукъ безвольнаго Временнаго Правительства власть, въ нѣсколько лѣтъ путемъ безпрерывнаго кроваваго террора стереть старую Россію, превративъ ее въ СССР-ію, и произвести надъ ней небывалый въ исторіи человѣчества опытъ — насажденія коммунистическаго строя на началахъ III-го Интернаціонала. Нынѣ положенъ онъ въ своемъ нелѣпомъ надгробномъ Московскомъ мавзолеѣ на Красной площади для вѣчнаго отдыха отъ всего имъ содѣяннаго...

Наслѣдство оставилъ Ульяновъ послѣ себя столь безпримѣрно-сложное и тяжкое, что разобраться въ немъ въ цѣляхъ оздоровленія исковерканной сверху до низу Россіи сможетъ лишь такой же недюжинный умъ и талантъ, какимъ обладалъ, отошедшій нынѣ въ исторію, геніальный разрушитель Ленинъ.

Недавно мнѣ принесли номеръ газеты „За свободу” отъ 2 іюня 1924 года, небезынтересный для характеристики Ульянова въ описываемое мною время. Въ статьѣ, озаглавленной: „Аттестатъ зрѣлости Ленина” (подлинный документъ, хранящійся въ Институтѣ Ленина въ Москвѣ), — помѣщенъ текстъ протокола о допущеніи къ экзаменамъ Владиміра Ульянова и его аттестатъ зрѣлости, а въ особомъ примѣчаніи къ упомянутому протоколу имѣется приписка: „Ульяновъ и Наумовъ подаютъ наибольшія надежды на дальнѣйшіе успѣхи. Оба заявили, что они желаютъ поступить на юридическій факультетъ. Ульяновъ — на Казанскій и Наумовъ — на Московскій”. Кромѣ того, директоръ Симбирской гимназіи Ѳ. Керенскій написалъ Ульянову обширную рекомендацію, въ которой, между прочимъ, говорится, что послѣ смерти отца, мать Ленина сама сосредоточила все свое вниманіе на воспитаніи сына. Основой воспитанія была религія и разумная дисциплина. Рекомендація Керенскаго кончается слѣдующей фразой: „Мать Ульянова предполагаетъ не оставлять сына безъ своего надзора и во время университетскихъ занятій”. Эта рекомендація была нужна для того, чтобы Ульяновъ, послѣ казни его брата Александра, былъ принятъ безъ подозрѣній въ Казанскій Университетъ.

Воистину — „пути Божіи неисповѣдимы”!

11

Въ дѣтствѣ я росъ довольно слабымъ ребенкомъ. Такимъ же оставался я и въ младшихъ классахъ, несмотря на мой видъ полненькаго, румянаго во всю щеку, мальчика. Какъ-то разъ, будучи въ 4 классѣ, вступивъ въ общее побоище съ противникомъ¹, я очутился лицомъ къ лицу съ непріятелемъ-гимназистомъ, котораго я терпѣть не могъ за постоянныя ко мнѣ приставанія, вышучиванія и издѣвательства. Воспользовавшись моментомъ военныхъ дѣйствій, я хотѣлъ, какъ говорится, свою душу отвести и закатилъ ему здороваго (такъ, по крайней мѣрѣ, казалось мнѣ) тумака, но увы, не успѣлъ опомниться, какъ самъ получилъ „сдачу”, да при этомъ такую сильную, „затрещину”, что очутился растянувшимся гдѣ-то въ углу подъ партой съ разбитой физіономіей... Раздался общій хохотъ и столь знакомый мнѣ отвратительный насмѣшливый голосъ моего счастливаго соперника: „Туда же дрянь лѣзетъ драться! Вотъ и валяйся теперь тамъ, барская косточка!”.

Съ ранняго дѣтства самолюбивый, я долго не могъ отойти отъ пережитыхъ подъ партой своихъ униженій, затаивъ въ дѣтскомъ маленькомъ обиженномъ сердчишкѣ неудержимое чувство мщенія, которое вылилось у меня вскорѣ въ опредѣленное сознаніе самой срочной необходимости начатъ вырабатывать изъ себя физически сильнаго человѣка. И вотъ, съ 14 лѣтъ началъ я надъ собой работать въ этомъ смыслѣ, пользуясь совѣтами опытныхъ людей, причемъ со стороны отца я встрѣтилъ полное сочувствіе и поддержку, благодаря чему рядомъ съ моей комнатой въ проходной большой комнатѣ, гдѣ раньше спали мои братья, отецъ устроилъ мнѣ всѣ необходимыя приспособленія для гимнастическихъ упражненій (лѣстницу, кольца, трапецію, турникъ, козлы и пр.).

Съ ранняго утра я сбѣгалъ внизъ во дворъ къ дворнику Ѳедору, кололъ, пилилъ дрова, затѣмъ продѣлывалъ разныя гимнастическія упражненія; въ этомъ отношеніи совѣтами много помогъ мнѣ братъ Николай — самъ прекрасный гимнастъ. Въ спальнѣ у меня на почетномъ мѣстѣ появились гири. Упражнялся я во всякое время, сильно увлекаясь своимъ новымъ спортомъ и, тихо про себя, радуясь несомнѣннымъ своимъ достиженіямъ.

Само собой, я рѣшилъ выступить на арену мщенія не торопясь, когда смогу почувствовать себя „силачемъ” (почетнѣйшее въ то время среди гимназистовъ наименованіе нѣкоторыхъ счастливцевъ). Лѣтніе каникулы тоже проходили у меня все время въ физическихъ упражненіяхъ: верховой ѣздѣ, ежедневной греблѣ, ходьбѣ, бѣганіи, рубкѣ, пилкѣ, работѣ въ разныхъ мастерскихъ, саду и пр.

Все это любовно и сознательно продѣлывалось мною. Впереди была одна мечта — быть „силачемъ”! Въ самомъ дѣлѣ, „крѣпъ” я самъ у себя на глазахъ и не только физически, но и духомъ — на самомъ себѣ испытывая правильность мудраго латинскаго изрѣченія: ,.mens sana in corpore sano”. Работая такъ надь собой, я въ классахъ сторонился отъ „братоубійственныхъ” стычекъ, предоставляя заклятымъ борцамъ продолжать считать меня въ этомъ отношеніи „ничтожествомъ”, „дрянью”...

Но вотъ въ 7-мъ классѣ, когда мнѣ минуло 17 лѣтъ, случилось нѣчто неожиданное для моихъ друзей и главное недруговъ, но очевидно заслуженное за многолѣтнюю мою упомянутую подготовку. Тотъ самый „задира”, которому я былъ обязанъ начатымъ своимъ физическимъ саморазвитіемъ, на глазахъ многихъ товарищей такъ сталъ ко мнѣ приставать, что я рѣшилъ нарушить, наконецъ, свое долготерпѣніе. Результатъ превзошелъ всѣ мои ожиданія и ошеломилъ присутствующихъ... Пораженіе моего давняго противника оказалось полное — подъ партой, вмѣсто меня, теперь очутился онъ самъ; разница была только въ годахъ: тогда мнѣ было всего 14 лѣтъ, а теперь валялся на полу 18-тилѣтній дѣтина.

Съ тѣхъ поръ я ощущалъ вокругъ себя миръ и благодать, прослывъ за „силача”.

Гимнастику свою послѣ описаннаго акта отмщенія я не только не забросилъ, но продолжалъ еще усиленнѣе ею увлекаться, особенно въ годы студенчества, не оставляя укоренившейся привычки къ ежедневнымъ физическимъ упражненіямъ до весьма почтеннаго возраста, чуть ли не до новаго своего званія „дѣдушки”...

Оглядываясь на много десятковъ лѣтъ назадъ, я не могу сказать, чтобъ у меня остались какія-либо плохія воспоминанія о моихъ бывшихъ товарищахъ-одноклассникахъ. Среди нихъ не было ни особенныхъ озорниковъ, ни особо досаждавшихъ „задиръ”. Въ общемъ, отношенія со всѣми ними лично у меня были самыя добрыя, а съ нѣкоторыми даже задушевно-дружескія, какъ напримѣръ, съ Владиміромъ Варламовымъ.

Съ нимъ объединяла насъ общая страсть къ театру. Вмѣстѣ участвовали мы въ любительскихъ спектакляхъ, читали другъ другу излюбленныя произведенія русскихъ классиковъ и пр. Дружба съ нимъ еще болѣе окрѣпла во времена совмѣстнаго нашего студенчества и оставалась на всю нашу жизнь. По окончаніи курса Московскаго Университета, Варламовъ пошелъ по Судебному Вѣдомству — сначала былъ судебнымъ слѣдователемъ, затѣмъ членомъ Симбирскаго Окружного Суда. При общей эвакуаціи въ 1917 — 1918 г., во время большевистской революціи, онъ, какъ и всѣ симбиряки, попалъ въ Сибирь, гдѣ спустя два года скончался отъ тифа.

Средняго роста блондинъ, худощавый, Володя Варламовъ обладалъ на рѣдкость подвижной физіономіей и несомнѣннымъ талантомъ забавнаго комика, умѣвшаго артистически пересказывать всевозможные анекдоты, имитировать, подмѣчать смѣшныя стороны людей и т. д. При всемъ этомъ, Володя обладалъ исключительно благодарнымъ голосомъ, модуляція коего не знала предѣловъ: то слышишь бывало низкій трескучій басокъ, то при пересказахъ „бабьихъ” разговоровъ звучали женскіе голоса. Трудно забыть, какимъ всеобщимъ хохотомъ обычно сопровождалась передача Володей всяческихъ анекдотовъ изъ обширнаго его „бабьяго” репертуара, хотя бы, напримѣръ, такого краткаго, кажется, изъ Горбуновскихъ разсказовъ, діалога,повстрѣчавшихся двухъ старушекъ изъ простонародья: — „Слышала?” — „Что?” — „Папа-то Римская!” — „Ну?” — Родила!” — „Охъ грѣхи тяжкіе!” Надо было при этомъ видѣть и слышать самого разсказчика, его мимику и „бабью” интонацію, чтобы понять неотразимость его комическаго дарованія.

Запасъ всяческихъ разсказовъ и прибаутокъ былъ у него неистощимый, но пошло-скабрезнаго онъ не любилъ, отдаваясь всей душой, главнымъ образомъ, чтенію и изученію русской классической драмы. Играли мы съ нимъ также „Горе отъ ума”: онъ — Фамусова, я — Чацкаго. Знали мы Грибоѣдова наизусть, часто его декламируя другъ другу въ свободное время. Любили мы и другихъ драматическихъ классиковъ — Пушкина, Алексѣя Тодстого. Само собой, „Ревизора” знали отъ слова до слова, причемъ въ исполненіи Хлестакова, мы съ нимъ сильно соперничали.

Попавъ въ Москву, Володя встрѣтился со своимъ дядюшкой — знаменитымъ артистомъ Императорской сцены К. А. Варламовымъ. Самъ Володя происходилъ изъ старой дворянской семьи. Отецъ его, Александръ Дмитріевичъ, чуть ли не полныхъ четверть вѣка служилъ въ г. Сенгилеѣ Симбирской губерніи исправникомъ и пользовался въ своей округѣ всеобщимъ уваженіемъ и любовью. По совѣту своего дядюшки, Володя, будучи студентомъ, поступилъ въ драматическую школу, находившуюся подъ управленіемъ тоже знаменитаго артиста Московскаго Малаго театра — М. П. Садовскаго. Школа эта помѣщалась въ театрѣ Мошнина въ Каретномъ Ряду. Варламовъ впрочемъ не долго пробылъ въ ней, разочаровавшись въ условіяхъ преподаванія и работы. Дарованіе осталось при немъ. Впослѣдствіи удовлетворялъ онъ себя, участвуя въ рядѣ любительскихъ спектаклей въ Москвѣ, а потомъ, состоя уже на службѣ по Судебному Вѣдомству, — въ своемъ родномъ Симбирскѣ, гдѣ былъ женатъ, но неудачно.

Не могу не вспомнить среди бывшихъ моихъ пріятелей-одноклассниковъ пѣвцовъ: Писарева, Прушакевича и Дардальонова — тенора, баса-октавы и баритона — которые считались главными устоями гимназическаго церковнаго хора. Дѣйствительно, всѣ они превосходно пѣли на клиросѣ и въ особенности отличались при исполненіи великопостнаго „Да исправится молитва моя”..

12

Осенью 1881 года, т. е., въ годъ вступленія моего въ 3-й классъ Симбирской классической гимназіи, я оставался въ нашемъ домѣ, на Большой Саратовской, у моихъ родителей одинъ. Старшій братъ Димитрій въ то время хворалъ, какъ объ этомъ ранѣе я упомянулъ, а братъ Николай поступилъ въ Петербургѣ въ Михайловское Артиллерійское Училище. Я жилъ наверху, имѣя въ своемъ распоряженіи три комнаты и двѣ боковыя галлереи.

Изъ одной изъ нихъ открывался рѣдкій по своей красотѣ и грандіозности видъ на долину Волги, вплоть до Сенгилеевскихъ горъ.

Великій слѣдъ на весь укладъ моего духовнаго нутра оставила эта незабываемая панорама, открывавшаяся изъ оконъ домовой нашей галлереи на Волжскую ширь и весь ея величественный просторъ.

Волга, Волга — мать родная! Съ тобой связана вся моя жизнь съ колыбели; на тебѣ я росъ и мужалъ; на твоемъ просторѣ развивалъ я свои силы и вольную душу; въ твоихъ стихіяхъ закалялъ свой характеръ и черпалъ запасы энергіи и неустрашимости!.. Безъ тебя я скучалъ и тосковалъ, привыкнувъ тобою всегда любоваться. Ушелъ Симбирскій домъ, я выстроилъ новый въ Самарѣ изъ твоихъ же Жигулевскихъ камней да такъ, чтобъ опять наслаждаться безъ конца твоей родной для меня безконечно чарующей стихіей и жизнью...

Въ небольшой „моей” комнатѣ, гдѣ я спалъ и занимался, все было просто, но уютно. Имѣлась небольшая, складная металлическая кровать, скромный столъ для занятій съ керосиновой лампой и этажеркой для книгъ, крашеный желѣзный умывальникъ съ ножной педалью, въ углу круглая желѣзная печь, выкрашенная въ золотую краску.

Усадебное городское мѣсто наше было огромное. Съ одной стороны дома имѣлся обширный дворъ, на которомъ были расположены конюшни, коровникъ, каретный и дровяной сараи, погребъ и пр. За перечисленными постройками простирался большой пустырь, заросшій бузиной и репейникомъ. По другую сторону дома шелъ, пространствомъ съ добрую десятину, если не больше, нашъ столь памятный мнѣ садъ, расположенный вдоль всей Старо-Театральной площади внизъ до начала „Петро-Павловскаго” спуска, ведущаго изъ города къ Волжскимъ пристанямъ.

Отецъ не держалъ особаго садовника, а имѣлъ для всего своего усадебнаго хозяйства одного служащаго - дворника Федора, удивительно осмысленнаго и работящаго человѣка, котораго я очень любилъ и отъ котораго я многому съ ранняго дѣтства научился по части дворовыхъ и садовыхъ работъ. Первая моя рубка, колка дровъ, копанье грядъ и пр. прошли подъ его руководствомъ. Средняго роста, кряжистый, смуглый, красивый, съ черными кудрями и небольшой русской бородкой, Федоръ отличался ровнымъ характеромъ и особаго рода, если можно такъ выразиться, благовоспитанностью по отношенію къ своимъ господамъ. Неразлучными спутниками его были двѣ собаки: одна цѣпная — большой, желтый съ розовой мордой „Гекторъ”, и другая маленькая, мохнатая дворняжка съ закорючкой вмѣсто хвоста, именовавшаяся „Мухтаркой”.

На конюшнѣ царствовалъ неизмѣнный кучеръ Иванъ, любившій себя величать Иваномъ Николаевичемъ Исподниковымъ. Средняго роста, плотный, краснолицый брюнетъ съ небольшой бородой, Иванъ, несмотря на свою природную дурковатость, любилъ распространяться на ученыя темы и говорить о политикѣ. По служебной части онъ былъ старателенъ, но предпочиталъ ѣздить на привычныхъ и покойныхъ лошадяхъ.

На кухнѣ хозяйничалъ поваръ „Михайло” подъ названіемъ „курносый” — мастеръ своего дѣла, особенно по части всевозможныхъ пироговъ, закусокъ и копченыхъ стерлядей.

Въ дому прислуживалъ тоже Михайло — небольшой блондинъ съ большими лакейскими усами, научившійся отъ братьевъ разнымъ юнкерскимъ выраженіямъ, изъ которыхъ излюбленнымъ у него было: „Энъ удовольствій” (выговариваемымъ имъ „іенъ удовольствію”). Женской прислугой была буфетчица Дуняша, на которой Михайло потомъ женился, а при мамѣ, въ качествѣ ея горничной и экономки, состояла Софья Трифоновна съ дочкой Надей, любившая всюду совать свой носъ, подсматривать и подслушивать. Худая, съ большими карими глазами за очками, прикрытая старомоднымъ кружевнымъ чепцомъ, Софья Трифоновна была всѣми нелюбима, что, впрочемъ не мѣшало ей неслышно всюду и всегда какъ бы невзначай появляться.

Будничный день мой начинался съ 7 ч. утра зимой и съ 6 ч. утра въ лѣтнее время. Умывшись, первымъ долгомъ продѣлывалъ обычныя свои упражненія на домашней гимнастикѣ. Одѣвшись, сбѣгалъ на дворъ къ Федору, успѣвалъ попилить, порубить дровъ, а въ теплое время поработать даже немного въ саду и огородѣ. Въ 8 часовъ утра пилъ чай съ молокомъ и бутербродами, любилъ яйцо въ смятку, особенно, когда милая моя Таташа жила съ нами по зимамъ. Бывало добрая моя старушка, сидя въ нижней столовой, сваритъ свѣженькое яичко въ любимый мой „мѣшочекъ”, очиститъ его кончикъ и ждетъ сверху своего Шушу...

Захвативъ въ ранецъ холодный завтракъ, изъ тѣхъ же\ бутербродовъ, садишься, чтобъ ѣхать въ гимназію, къ кучеру Ивану на дрожки или въ санки съ высокой ковровой спинкой, — каковыя я видѣлъ лишь въ Симбирскѣ въ помѣщичьихъ домахъ.

Уроки въ гимназіи начинались съ 9 часовъ утра. Предварительно за ¼ часа всѣ учащіеся собирались въ церковномъ залѣ на молитву; затѣмъ съ пятиминутными перерывами до 12 ч. проходило 3 урока, послѣ чего отъ 12 до 12½ была т. н. большая перемѣна, во время которой завтракали. Съ 12 ½ ч. по расписанію полагалось еще 2 урока, котроые къ 2 ½ ч. дня кончались, и мы возвращались домой обычно пѣшкомъ, гурьбой, съ шумомъ и гамомъ вываливая съ гимназическаго двора.

Обѣдали мы всѣ вмѣстѣ обычно въ 3 часа въ столовой.

Часто бывали гости, старшіе засиживались, а я, поблагодаривъ родителей, поднимался къ себѣ наверхъ и принимался за уроки, которые, кстати сказать, задавали намъ въ объемистыхъ размѣрахъ, такъ что до вечерняго чая еле-еле удавалось ихъ одолѣть. Репетиторовъ у меня никогда не было. Господь помогалъ мнѣ одному справляться съ школьнымъ дѣломъ, не обременяя и не безпокоя родителей, вносившихъ лишь ежегодно за меня сначала по 40 р., а затѣмъ по 60 р. за весь учебный годъ... Занятія мои шли удачно. Переходилъ я изъ класса въ классъ съ наградами, окончилъ, какъ я раньше сказалъ, съ медалью.

Два раза въ недѣлю, по вечерамъ, приходилъ ко мнѣ учитель скрипичной игры, Антонъ Осипозичъ Крыжевинскій. Музыку я любилъ съ ранняго дѣтства. Сначала обучала меня игрѣ на роялѣ гувернантка Изабелла Ивановна, но, увы, ея способъ занятій меня надолго отвратилъ отъ сего инструмента; и лишь спустя много лѣтъ, когда въ Москвѣ я сталъ брать уроки пѣнія, я сталъ самъ себѣ аккомпанировать и мало-помалу такъ пріохотился къ роялю, что къ 24 годамъ свободно разбиралъ ноты и могъ проигрывать а livre ouvert цѣлыя оперы. Въ 14 лѣтъ мнѣ очень хотѣлось научиться играть на скрипкѣ; родители пошли навстрѣчу и вотъ приглашенъ былъ ко мнѣ въ качествѣ учителя вышеупомянутый Антонъ Осиповичъ, въ то время дававшій въ Симбирскѣ уроки во многихъ домахъ — кому на скрипкѣ, кому на віолончели, и даже на роялѣ.

Самъ Антонъ Осиповичъ былъ превосходный скрипачъ, выступалъ нерѣдко въ концертахъ и доставлялъ слушателямъ своей игрой высокохудожественное наслажденіе. Будучи польскаго происхожденія, онъ въ числѣ многихъ, послѣ шестидесятыхъ годовъ, былъ высланъ изъ Польши и поселился въ Симбирскѣ со всей своей семьей.

Мало-по-малу, одолѣвъ всѣ первоначальныя техническія трудности, я потомъ сильно увлекся своимъ инструментомъ, тѣмъ болѣе, что благодаря тому же Антону Осиповичу, удалось почти за даромъ, по случаю, пріобрѣсти драгоцѣннѣйшую скрипку Антонія Гварнеріуса ², подлинную рѣдкость съ отмѣткой внутри: „Antonius Guarnerius faciebat in Cremone an. 1726”, съ которой я никогда потомъ не разставался и которую въ ноябрѣ 1917 года уничтожила все та же большевистская бѣсовщина.

Впослѣдствіи дошелъ до насъ слухъ, что музыкальные наши инструменты въ имѣніи: рояли Блютнера и Стэнвэй, отцовская віолончель Вильома, моя скрипка, чудная фисгармонія были въ томъ же году вдребезги разбиты, какъ „господская буржуйная” затѣя...

Помимо домашнихъ выступленій соло или тріо съ братьями Ухтомскими, Антонъ Осиповичъ меня выпускалъ подъ конецъ даже на большихъ благотворительныхъ концертахъ. Помню какъ приходилось въ качествѣ солиста участвовать въ парадномъ любительскомъ концертѣ въ губернаторскомъ залѣ у Долгово-Сабуровыхъ, въ которомъ я исполнялъ трудный концертъ Мендельсона. Затѣмъ я выступалъ совмѣстно съ отцомъ (віолончель), матерью (рояль) и Николаемъ Бѣляковымъ (фисгармонія) въ квартетѣ изъ послѣдняго акта оперы „Риголетто” на благотворительномъ концертѣ, дававшемся въ огромной красивой залѣ Симбирскаго Дворянскаго Собранія.

Воскресные и праздничные дни проходили у меня обычно въ сообществѣ моихъ сверстниковъ — родныхъ и друзей. Въ числѣ первыхъ, прежде всего, были двоюродные мои братья, князья Ухтомскіе, Михаилъ и Александръ; затѣмъ троюродные: Александръ Бѣляковъ, Михаилъ Валуевъ, гр. Толстые и наконецъ, въ качествѣ ближайшихъ друзей: Германъ Молоствовъ, братья Депрейсъ, Михаилъ и Николай, и Сергѣй Быковъ. Александръ Бѣляковъ или „Капка”, какъ его всѣ звали, рано насъ покинулъ навсегда, скончавшись 14 лѣтъ отъ аппендицита. Это былъ смуглый, живой, немного озорной, но милый мальчикъ, большой любитель ловли птицъ, каковымъ спортомъ мы нерѣдко съ нимъ занимались около ихъ сада на обширномъ въ то время совершенно запущенномъ, городскомъ мѣстѣ, около знаменитаго „Вѣнца” — обычнаго мѣста гулянья Симбирской публики, съ котораго открывался изумительный по красотѣ видъ на Волгу и далекое наше Заволжье.

Ухтомскіе и Бѣляковы были наиболѣе близкими и дружными съ нами семьями. Съ Михаиломъ и Александромъ Ухтомскими я росъ, какъ-съ родными братьями; постоянно мы бывали другъ у друга, играли, веселились, совмѣстно занимались музыкой, съѣзжались по лѣтамъ, охотились и т. д.

Михаилъ былъ старше Александра на годъ и отличался съ раннихъ лѣтъ любовью къ хозяйству и ко всякой живности — лошадямъ, коровамъ, собакамъ и пр. Въ наукахъ зато онъ мало преуспѣвалъ и, въ концѣ концовъ, вынужденъ былъ выйти изъ старшихъ классовъ военной гимназіи, послѣ чего онъ весь отдался своему любимому призванію — хозяйству, тѣмъ болѣе, что къ тому времени его отецъ князь Николай Николаевичъ скончался, и Михаилъ сталъ естественнымъ помощникомъ своей матери.

Впослѣдствіи ему было выдѣлено имѣніе „Китовка” съ отличной землей и прекрасными луговыми угодьями по р. Свіягѣ, гдѣ онъ хозяйничалъ самостоятельно и вскорѣ обзавелся хозяйкой въ лицѣ миловидной свѣтлой блондинки — Клавдіи Михайловны (урожденной Есиповой), обладавшей прекраснымъ сопрано и мечтавшей одно время о сценѣ, но счастье ихъ недолго продолжалось.

Года черезъ два Клавдія покинула своего хозяйственнаго супруга и опостылѣвшую ей Китовку; вскорѣ простудилась и скончалась отъ злой чахотки, а Михаилъ мало-по малу превратился изъ сельскаго хозяина въ мелкаго торгаша и робкаго грошоваго спекулянта по разнообразнѣйшимъ отраслямъ. Все это отразилось невыгодно и на немъ самомъ, на складѣ его характера и умственномъ его кругозорѣ. На меня, по крайней мѣрѣ, въ послѣднее наше свиданіе съ нимъ (въ іюлѣ 1917 г.) онъ произвелъ впечатлѣніе человѣка замкнутаго и, я бы сказалъ, сильно опустившагося. Впослѣдствіи до меня дошли слухи, что онъ при большевикахъ скончался.

Князь Александръ рѣзко отличался отъ брата во всѣхъ отношеніяхъ. Начать съ того, что Михаилъ росъ крѣпышемъ, Александръ же съ ранняго дѣтства не могъ похвалиться своимъ здоровьемъ, былъ всегда худъ и блѣденъ.

Будучи по природѣ своей очень способнымъ, онъ не въ примѣръ брату своему, шелъ въ гимназіи однимъ изъ первыхъ учениковъ, много читалъ, любилъ музыку, игралъ хорошо на роялѣ. Перейдя въ Университетъ, сначала въ Петербургскій, а потомъ черезъ годъ — въ Московскій, Александръ поселился съ нами вмѣстѣ и съ этого времени, главнымъ образомъ, создалась и окрѣпла наша дружба.

Онъ отличался всегда широтой своихъ взглядовъ, идеаловъ и поступковъ, и эти качества и выдвинули его въ послѣдующее время его жизненной карьеры въ ряды наиболѣе вид.чыхъ мѣстныхъ общественныхъ дѣятелей. По сдачѣ государственныхъ экзаменовъ, Александръ поступилъ на должность Земскаго Начальника, женился на мѣстной состоятельной барышнѣ, Аннѣ Валерьяновнѣ Назарьевой, и вскорѣ, раздѣлившись съ братомъ Михаиломъ, получилъ въ свое полное распоряженіе при с. Репьевкѣ, въ 40 верстахъ отъ г. Симбирска, прекрасное материнское имѣніе, обширное, черноземное и благоустроенное. Спустя много лѣтъ, онъ былъ избранъ Предсѣдателемъ Уѣздной Земской Управы, и на этой должности застала его революція. Князю Александру со всей семьей (сынъ и двѣ дочери) пришлось эвакуироваться въ Сибирь, а затѣмъ, послѣ паденія Колчака, продвинуться дальше до Харбина.

Въ семьѣ Ухтомскихъ, кромѣ братьевъ, были двѣ сестры: княжна Евгенія, которая была старшая изъ дѣтей, и княжна Елизавета, самая младшая.

Княжна Елизавета вышла потомъ замужъ за кавалериста Пифіева, сына Симбирскаго полицмейстера — здоровеннаго, смуглаго, довольно красиваго молодого человѣка, оказавшагося вскорѣ грубымъ забулдыгой, безцеремонно третировавшимъ свою несчастную супругу, что не мѣшало ему одновременно весело проводить время на сторонѣ. Наплодивъ кучу дѣтей, Пифіевъ довелъ въ концѣ концовъ бѣдную Лизу до состоянія душевной болѣзни, и она покончила свою жизнь самоубійствомъ.

Княжна Евгенія осталась старой дѣвой и жила безразлучно со своей старухой матерью, сначала помогая ей по хозяйству, а подъ конецъ, ухаживая за ней во время ея старости и болѣзни. Это была прекрасная во всѣхъ отношеніяхъ дѣвушка — чистая, добрая и любящая, съ выдающимися хозяйственными способностями и отличавшаяся необыкновенной заботливостью о всѣхъ своихъ родныхъ и близкихъ. Послѣ смерти матери она унаслѣдовала городской домъ въ Симбирскѣ, на Покровской улицѣ, съ садомъ, съ аллеями изъ липъ, вязовъ и акацій, имѣвшій въ общемъ запущенный видъ

Съ домомъ Ухтомскихъ у меня связано немало воспоминаній, относящихся ко времени моей гимназической жизни. Живя любовно и дружно съ моими двоюродными братьями, Сашей и Мишей, и также съ обѣими моими кузинами, часто съ ними видаясь, я, бывало, цѣлыми днями по праздникамъ проводилъ у нихъ; вмѣстѣ бѣгали мы по саду, играли на дворѣ, любили ходить по конюшнямъ, вникать въ хозяйственные заботы и дѣла, танцовали въ небольшой квадратной домовой залѣ. Въ ней же устраивались нерѣдко домашнія сцены и разыгрывались наши любительскіе спектакли.

Бѣляковская семья состояла изъ отца, — дяди моего Ѳеодора Афанасьевича, его жены Марьи Ивановны (урожденной княжны Гагариной) и дѣтей: Николая, Михаила, Александра и дочерей: Маріи и Ольги.

Ѳеодоръ Афанасьевичъ приходился двоюроднымъ братомъ моей матери и троюроднымъ — отцу, такъ какъ мать его, Евгенія Алексѣевна была урожденная Наумова, родная сестра княгини Елизаветы Алексѣевны Ухтомской. Жили они въ большомъ бѣлокаменномъ двухэтажномъ особнякѣ, расположенномъ вблизи „Вѣнца”, на возвышенномъ мѣстѣ, надъ самымъ склономъ городской Симбирской горы, съ котораго открывался великолѣпный видъ на Волгу и Заволжье. Домъ былъ старинный и представялъ собой настоящую старопомѣщичью усадьбу со всяческими хозяйственными службами, конюшнями, коровниками и пр., причемъ отъ самаго дома спускался довольно круто къ Волгѣ огромный плодовый садъ. Дядя Ѳеодоръ Афанасьевичъ вспоминается мнѣ въ видѣ плотнаго, солиднаго мужчины довольно высокаго роста, съ выразительнымъ, умнымъ лицомъ, большими карими красивыми глазами и ровно подстриженными усами. Онъ служилъ въ Симбирскомъ Земствѣ въ качествѣ Члена Губернской Земской Управы, слылъ за дѣльнаго хозяина, а главное, за прекраснаго знатока-коннозаводчика.

Ѳеодоръ Афанасьевичъ скончался скоропостижно въ молодыхъ годахъ. У него было три брата: Николай Афанасьепичъ, бывшій гусаръ, женившійся на цыганкѣ; Петръ Афанасьевичъ — силачъ, жуиръ, съ внѣшностью старѣющаго Донъ-Жуана помѣщичьяго стиля, страстный охотникъ и игрокъ, необычайно темпераментный. Онъ „гдѣ-то” и „какъ-то” жилъ, незамѣтно съ горизонта Поволжскаго, въ концѣ концовъ, изчезнувъ. Привычнымъ восклицаніемъ его въ разговорахъ было странное слово: „Рамбацъ!”, которое нерѣдко употреблялось, по крайней мѣрѣ, въ нашемъ Ставропольскомъ уѣздѣ, въ видѣ клички самого его изобрѣтателя.

Я зналъ двухъ сестеръ покойнаго дяди Ѳеди: Евгенію Афанасьевну, бывшую замужемъ за Никаноромъ Александровичемъ Анненковымъ, Симбирскимъ помѣщикомъ, земскимъ гласнымъ, дворяниномъ и симпатичнымъ добрякомъ, и другую — вдову Леониду Афанасьевну Ратаеву — смуглую, крупную, полную женщину, необычайно темпераментную, съ большими, круглыми, карими глазами, удивительно добрую и симпатичную, бывшую наилучшимъ и ближайшимъ другом моей матери.

Тетя Леонида была хорошая музыкантша и обладала въ молодости прекраснымъ меццо-сопрано, часто выступая въ благотворительныхъ концертахъ и въ домашнемъ кругу своихъ знакомыхъ.

Супруга Ѳеодора Афанасьевича Бѣлякова, тетя Марья Ивановна,послѣ смерти мужа оказалась пожизненной владѣлицей оставшагося наслѣдственнаго имущества и продолжала жить въ томъ же Симбирскомъ домѣ.

Зимой 1918 года ей пришлось продѣлать тяжелый путь въ Сибирь, а затѣмъ, съ паденімъ Колчака, передвинуться съ ея дѣтьми и внуками дальше на Востокъ, въ Харбинъ, гдѣ она еще прожила нѣсколько лѣтъ, и лишь въ 1925 году, чуть ли не въ 90 лѣтъ, отошла въ иной, лучшій міръ.

Въ Симбирскѣ жили двѣ ея родныя сестры: Александра Ивановна и Прасковья Ивановна. Была еще третья — Вѣра Ивановна, постоянно обитавшая заграницей, въ Каирѣ. Обѣ Симбирскія сестры были замужемъ за Языковыми, тоже родными между собой братьями: Александромъ и Василіемъ помѣщиками, но въ общественной служилой жизни роли не игравшими.

Александра Ивановна была исключительно видной фигурой среди былой Симбирской аристократіи, всей своей импозантной внѣшностью позируя на нѣкоторое сходство съ самой Великой Екатериной, Въ высокомъ сѣдомъ парикѣ, статная, съ мелкими красивыми чертами слегка подрумяненнаго и припудреннаго лица, съ непремѣнными мушками на щекѣ или подбородкѣ, Александра Ивановна отличалась „парадностью” въ отношеніи костюмовъ и въ смыслѣ умѣнья жить.

Принимала ли она у себя дома, появлялась ли сама въ гостяхъ, она вносила всегда струйку какого-то особаго свѣтскаго подъема и салоннаго житейскаго изящества. Въ свое время ея пріемы, вечера, выѣзды и пр. считались лучшими, такъ же, какъ и кухня — самой изысканной. Супругъ ея, Александръ Петровичъ, и по характеру, и но внѣшности, мало общаго имѣлъ съ своей „прекрасной половиной”. Сестра ея, Прасковья Ивановна, послѣ веселой, свѣтской жизни какъ-то сразу съ ней порвала и поступила въ мѣстный женскій монастырь, тихо устроившись въ особой своей кельѣ.

Старшимъ сыномъ въ семьѣ Бѣляковыхъ былъ Николай, сверстникъ брата моего Димитрія. Окончивъ вмѣстѣ съ нимъ Симбирскую Военную Гимназію, онъ поступилъ въ Петербургское Павловское Военное Училище, откуда вышелъ офицеромъ въ Лейбъ-Гвардіи Измайловскій полкъ. Съ ранней юности онъ проявлялъ музыкальныя способности, игралъ на роялѣ и пѣлъ. Впослѣдствіи, будучи офицеромъ и обладая довольно красивымъ баритономъ, Николай бралъ уроки пѣнія у знаменитаго Эверарди и готовился въ мечтахъ своихъ на оперную сцену, но судьба по своему рѣшила и повернула всю его карьеру на совершенно иной путь.

Выйдя въ отставку, Николай Ѳедоровичъ былъ избранъ, по памяти къ заслугамъ его дѣльнаго отца, въ члены Губернской Земской Управы, женился на дочери бывшаго Симбирскаго Губернскаго Предводителя Дворянства М. Т. Теренина, чрезвычайно симпатичной Елизаветѣ Михайловнѣ. Отъ этого брака у нихъ былъ единственный сынъ Михаилъ, потомъ превратившійся въ настоящаго красавца-мужчину. Спустя нѣсколько трехлѣтій, Николая Ѳедоровича выбрали Предсѣдателемъ Симбирской Губернской Земской Управы, а послѣ смерти В. Н. Поливанова, въ члены Государственнаго Совѣта отъ мѣстнаго Земства.

Помимо музыки, Николай Ѳедоровичъ, наряду со своими земскими занятіями, увлекался отцовской страстью къ лошадямъ и конскому спорту, и въ этомъ отношеніи онъ успѣлъ многое сдѣлать, улучшивъ составъ своего Ногаткинскаго завода и завоевавъ своимъ лошадямъ почетное мѣсто среди первоклассныхъ, рекордныхъ россійскихъ рысаковъ.

Братъ Николая, Михаилъ Бѣляковъ, тоже прошелъ курсъ военной гимназіи и затѣмъ Михайловскаго Артиллерійскаго Училища, по окончаніи котораго вышелъ въ офицеры 23-й Артиллерійской Бригады, гдѣ одно время служилъ вмѣстѣ съ моимъ братомъ Николаемъ. Вскорѣ онъ по болѣзни вынужденъ былъ выйти въ отставку и вернуться къ своимъ въ Симбирскъ. Это былъ человѣкъ серьезный, дѣльный, хозяйственный, точный и вѣрный на словахъ и въ поступкахъ. Высокій, худой (въ Училищѣ недаромъ звали его „палкой”), Михаилъ имѣлъ то, что принято называть „породистой” внѣшностью.

Совершенно еще юнаго Михаила Ѳедоровича избрали въ Симбирскіе Уѣздные Предводители Дворянства, гдѣ онъ сразу же проявилъ свои незаурядныя дѣловыя способности и привлекательныя душевныя качества. Вскорѣ онъ вынужденъ былъ покинуть эту службу за массой хозяйственныхъ обязанностей по управленію дѣлами и имуществомъ своей матери. Скромный, выдержанный, Михаилъ Ивановичъ пользовался всеобщимъ уваженіемъ и любовью симбирскаго общества, что и выразилось избраніемъ его въ 1910 году Губернскимъ Предводителемъ Дворянства. Но революція 1917 года захватила и его въ числѣ другихъ симбирцевъ, заставивъ бѣжать въ Сибирь вмѣстѣ съ матерью и другими родными.

Моимъ сверстникомъ въ семьѣ Бѣляковыхъ былъ Александръ или „Капка”, о которомъ я въ своемъ мѣстѣ упомянулъ. Неразлучной спутницей его дѣтства была его сестра, Маня, годомъ его моложе, постоянная участница нашихъ дѣтскихъ игръ въ ихъ обширной городской усадьбѣ. Самой младшей въ ихъ семьѣ была Ольга, на нѣсколько лѣтъ моложе насъ и рано отданная матерью въ Москву, въ Елизаветинскій институтъ. Съ ней мнѣ приходилось рѣдко встрѣчаться. Судьба столкнула насъ во время революціи въ Крыму, когда она, измученная болѣзнью своего мужа, лежавшаго въ чахоткѣ, имѣла видъ совершенно больной старухи. Похоронивъ мужа, она бѣдная вскорѣ ослѣпла, и въ такомъ состояніи добралась все же до своихъ семейныхъ въ Харбинъ.

Вернусь къ старшей ея сестрѣ — Маріи, игравшей въ годы моей юности исключительную роль, а по окончаніи Университета, волею судебъ, оказавшей на всю послѣдующую мою жизнь рѣшающее значеніе, но объ этомъ скажу позже...

Свѣтлая шатенка съ чудной косой, естественно вьющимися на лбу и вискахъ волосами, средняго роста, статная, крѣпкая, Маня имѣла рѣдко привлекательное лицо, не столько по внѣшнимъ красивымъ его очертаніями, сколько по выраженію ея умныхъ, искреннихъ, правдивыхъ глазъ, то искрящихся жизнерадостнымъ весельемъ, то бездонно-темныхъ въ минуты огорченія. Глаза ея безъ утайки отражали сложность ея темперамента и вмѣстѣ съ тѣмъ, всю красоту ея вольной, но хорошей души... Характера она была веселаго, но своенравнаго.

Кончина Александра Бѣлякова на Маню сильно повліяла, долго и много она о немъ тосковала, и это еще болѣе сблизило насъ съ ней, такъ какъ въ моемъ лицѣ она видѣла нѣкоторое отраженіе ея прошлой совмѣстной жизни съ братомъ.

Маня воспитывалась дома. Пробовали ее отдать въ одинъ изъ лучшихъ пансіоновъ столицы, но вскорѣ она вернулась въ свою семью и брала уроки на дому.

Домашняя обстановка Мани была самая патріархальная — масса старой прислуги и челяди, изъ которыхъ наиболѣе памятны двѣ Дарьи: Дарья Петровна — камеръ-фрейлина тети Маріи Ивановны, важная, малокровная персона съ бѣлой туго-накрахмаленной наколкой на тонкой головѣ; и другая — Дарья Андріановна — горничная Мани, рябоватая, большеглазая, чрезвычайно подвижная, худая женщина, смотрѣвшая на свою барышню, какъ на свою собственность, вникавшая и вмѣшивавшаяся во всѣ мелочи ея жизни. Въ общемъ, Дарья Андріановна была добрая и милая женщина, и мы всѣ ее любили.

Выросши изъ озорного „мальчика” въ 16-тилѣтнюю красивую, здоровую, смугло-краснощекую дѣвушку, Маня осталась по характеру своему „вольницей” и своенравной”. Ея любимое занятіе было общеніе съ хозяйствомъ, природой. Она обожала лошадей, собакъ, кошекъ, любила верховую ѣзду и охоту. Всѣ ея помыслы сводились къ деревнѣ, деревенскому быту, а жизнь въ городѣ она органически ненавидѣла... Тѣмъ не менѣе, по зимамъ, Манѣ приходилось жить въ Симбирскѣ, участвовать въ общей городской жизни. Общества и веселья она не чуждалась, но сходилась лишь съ тѣми, кто болѣе или менѣе отвѣчалъ ея природнымъ вкусамъ.

Маня Бѣлякова была центромъ вниманія всей пашей молодежи. Про себя могу лишь сказать одно: мои отношенія къ ней изъ дѣтскихъ дружескихъ вылились въ старшемъ возрастѣ, приблизительно къ 16-17 годамъ, въ чувство болѣе сложное и глубокое... Я ее полюбилъ такъ, какъ только можетъ полюбить впервые забившееся чистое юношеское сердце. Зародившееся чувство я хранилъ въ себѣ, какъ нѣкую святыню, не только не говоря объ этомъ ей, но стараясь всячески не выдавать себя. Надо думать, что чуткая Маня догадывалась объ этомъ. Временами казалось отвѣчала она мнѣ взаимностью, но вспоминаются и иные моменты, когда приходилось моему юному сердцу до извѣстной степени „страдать” — и виновникомъ тому былъ не кто иной, какъ Германъ Молоствовъ, мой лучшій другъ изъ всей компаніи моихъ гимназическихъ сверстниковъ.

Германъ, какъ и всѣ его семейные, былъ смуглый брюнетъ, средняго роста, статный и красивый. Одѣтый въ военную форму „съ иголочки”, онъ умѣлъ себя держать франтовски и молодцевато. Бодрый и жизнерадостный, онъ всегда приносилъ съ собой въ общество веселый подъемъ и задоръ, а своимъ пріятнымъ юношескимъ баритономъ, напѣвавшимъ чувствительные романсы, доставлялъ намъ всѣмъ немалое удовольствіе. Мы всегда дѣлились другъ съ другомъ самыми задушевными мыслями и сокровенными чувствами. Молоствовъ зналъ о своемъ увлеченіи, а онъ, въ свою очередь въ мельчайшихъ подробностяхъ сообщалъ мнѣ о своихъ нѣжныхъ симпатіяхъ къ сосѣдкѣ по Казанскому имѣнію Екатеринѣ Нератовой.

Въ обществѣ барышень Германъ пользовался большимъ успѣхомъ, ибо, помимо своей привлекательной внѣшности и природной жизнерадостности, онъ былъ еще искуснымъ, элегантнимъ танцоромъ, съ ума сводившимъ дамъ изумительнымъ умѣньемъ вальсировать и лихо гарцовать въ мазуркѣ. Недаромъ онъ готовилъ себя въ кавалеристы!.. На вечерахъ мы съ нимъ были почти постоянными визави, причемъ обычно поперемѣнно приглашали Маню Бьлякову съ ея любимой подругой Тосей Якубовичъ.

Германъ былъ въ послѣднемъ классѣ корпуса, когда мнѣ показалось, что Маня къ нему становится неравнодушной... Стало мнѣ грустно тогда и тяжело не только по отношенію къ любимой мною Манѣ, но и къ самому Герману, дружба съ которымъ готова была порваться... Кончилось, впрочемъ, все благополучно, причемъ благодѣтельную роль сыграла молодая наставница Мани — милая Варвара Никитишна, выяснившая всю неосновательность моихъ волненій и подозрѣній.

Окончивъ корпусъ, Германъ переѣхалъ въ Петербургъ, поступивъ въ Николаевское Кавалерійское Училище. Тяжело было съ нимъ разставаться, и тоскливо стало мнѣ безъ него. Волею судебъ, дороги наши разошлись. Сначала мы нѣжно и горячо переписывались, а затѣмъ мало-по-малу и эта сторона нашей прошлой дружбы заглохла.

Братья Михаилъ и Николай Депрейсъ были тоже Казанцы, принадлежа къ почтенной дворянской помѣщичьей семьѣ. Отецъ ихъ, Петръ Николаевичъ, былъ крупный землевладѣлецъ Казанской и Уфимской губерній и служилъ по Губернскому Земству. Такъ же, какъ и Германъ Молоствовъ, они воспитывались въ кадетскомъ корпусѣ и ходили къ намъ въ отпускъ но субботамъ, воскресеньямъ и праздникамъ. Позже Николай задѣлался Уфимскимъ земскимъ дѣятелемъ. Съ Мишей я болѣе дружилъ.

Самымъ безудержнымъ, и я бы сказалъ распущеннымъ, членомъ нашей компаніи былъ троюродный мой кузенъ Михаилъ Валуевъ, по прозванію „Мишонъ” Что бы онъ ни дѣлалъ —разсказывалъ ли, пѣлъ, хохоталъ, танцевалъ — все у него было какъ-то экспансивно, черезъ край, шумно и, подчасъ, вульгарно, за что и доставалось ему много разъ даже отъ барышень.

Мишонъ любилъ всѣмъ и каждому разсказывать всевозможные анекдоты и надъ всѣмъ потѣшаться, причемъ обладалъ выдающимся талантомъ быстро набрасывать удивительно схожіе портреты-шаржи на своихъ друзей и недруговъ. Отецъ его, Михаилъ Александровичъ, женатый на Вѣрѣ Михайловнѣ, урожденной Метальниковой, — сочинительницѣ знаменитаго романса „А изъ рощи...”, былъ крупнымъ Симбирскимъ помѣщикомъ и общественнымъ дѣятелемъ, несмотря на свой огромный недостатокъ — тяжелую форму заиканія.

Въ общемъ, Михаилъ Александровичъ былъ человѣкъ неглупый, сердечный и высоко порядочный, и за эти качества его мѣстные люди уважали и любили, относясь снисходительно къ его временами болѣзненной несдержанности.

У Мишона Валуева была сестра Вѣрочка, воспитывавшаяся въ Казанскомъ Родіоновскомъ институтѣ. Это была высокаго роста хорошенькая шатенка, очень бойкая и кокетливая. Впослѣдствіи она вышла замужъ за сызранскаго помѣщика Алексѣя Александровича Толстого. Воспитанникъ Александровскаго Лицея, Алексѣй Александровичъ былъ человѣкъ образованный и неглупый, сумѣлъ послѣ кратковременной службы Сызранскимъ Земскимъ Предсѣдателемъ сдѣлаться Вице-Губернаторомъ. Дальнѣйшая его карьера была пріостановлена вспыхнувшей революціей, въ которой онъ, такъ же, какъ и бѣдный Мишонъ Валуевъ, погибъ отъ безпощадной кровавой расправы большевиковъ.

13

Всѣ мои друзья и товарищи, воспитывавшіеся въ военной гимназіи, окончили курсъ тогда, когда я лишь перешелъ въ седьмой классъ Классической Гимназіи, вслѣдствіе чего вся наша юношеская компанія силою вещей разстроилась.

Горько и тяжело было намъ всѣмъ другъ съ другомъ разставаться, а мнѣ же даже нѣсколько обидно, такъ какъ я невольно сознавалъ, что всѣ мои друзья-кадеты ѣдутъ въ столицы, надѣваютъ форму юнкеровъ, слѣдовательно становятся молодыми людьми, черезъ два года офицерами, а я еще надолго долженъ пребывать въ положеніи гимназиста — „синей говядины”!...

Итакъ, какъ ни грустно это было, но пришлось намъ всѣмъ другъ съ другомъ разстаться. Нарушилась наша тѣсная, веселая компанейская жизнь. Кончились уютные семейные вечера, концерты, спектакли и такъ удачно налаженное хоровое пѣніе. Какъ только собирались, бывало, мы вмѣстѣ, любимымъ нашимъ удовольствіемъ было пѣть хоромъ, подъ аккомпаниментъ Саши Ухтомскаго на роялѣ или моей двухрядной мелодичной гармоніи. Обычно начинали мы съ „Внизъ по матушкѣ по Волгѣ”, а затѣмъ исполняли рядъ другихъ народныхъ пѣсенъ, переходя затѣмъ къ репертуару „юнкерскому”, вродѣ „Наливай, братъ, наливай!”, или студенческому — „Тамъ, гдѣ тинный Булакъ”, „Быстры,какъ волны”, и пр. Первымъ теноромъ и запѣвалой былъ у насъ Германъ Молоствовъ, остальные были больше въ басахъ, кромѣ крѣпкаго медвѣженка, Миши Депрейса, который умѣлъ пѣть простонароднымъ высокимъ подголоскомъ.

Съ разъѣздомъ моихъ друзей-кадетъ, я сошелся ближе съ Толстыми и Варламовымъ, но прежней товарищеской жизни мнѣ было не воротить.

Семья гр. Толстыхъ состояла изъ вдовы графини Екатерины Александровны, моей тетки (по ея матери, Натальѣ Алексѣевнѣ, урожденной Наумовой) и ея дѣтей: старшаго Александра, сверстника моего брата Димитрія, Ратаева и Николая Бѣлякова, затѣмъ Владиміра, Петра и дочери Маріи. Послѣдніе трое были всѣ погодки и приходились мнѣ болѣе или менѣе сверстниками. Графъ Александръ Петровичъ поступилъ въ Казанскій Университетъ на естественный факультетъ и сошелся въ Казани съ моими двоюродными братьями Наумовыми. Потомъ, въ 1912 г., судьба насъ свела съ нимъ въ Государственномъ Совѣтѣ, гдѣ оба мы были избранниками своихъ земствъ — онъ — Уфимскаго, я — Самарскаго.

Съ Владиміромъ же и Петромъ мы, начиная съ гимназіи, продолжали нашу дружбу въ Москвѣ, гдѣ нѣкоторое время вмѣстѣ жили и одновременно слушали лекціи въ Университетѣ; Владиміръ числился на математическомъ, а Петръ — на естественномъ факультетѣ. Всѣ они такъ же, какъ и ихъ мать, графиня Екатерина Александровна, были весьма радушными, милыми и простыми людьми.

Средняго роста, широкій въ плечахъ, съ большой, продолговатой головой, густо покрытой курчавыми темными волосами, здоровенный, краснощекій Владиміръ Толстой имѣлъ одинъ существенный недостатокъ — косые глаза и привычку, остававшуюся у него до зрѣлаго возраста, — часто и громко всхлипывать черезъ зубы. Несмотря на свою кажущуюся грубую внѣшность, онъ былъ по существу добрымъ, подчасъ даже сантиментальнымъ юношей. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ отличался въ молодыхъ годахъ крайней неустойчивостью своего характера. Такъ, проходя успѣшно Университетскій курсъ своихъ излюбленныхъ математическихъ наукъ, онъ вдругъ, почти передъ самыми государственными выпускными экзаменами, увлекся велосипеднымъ спортомъ до такой степени, что вмѣсто сдачи экзаменовъ, совершилъ на своемъ стальномъ конѣ безпримѣрное по тѣмъ временамъ путешествіе до самой Швейцаріи.

Вернувшись и не получивъ Университетскаго диплома, онъ сталъ мотаться по разнымъ службамъ, и одно время я его совершенно потерялъ изъ виду. Лишь спустя много лѣтъ, вгь 1897 г. въ Самарѣ, будучи Предсѣдательствующимъ Губернской Земской Управы, я вышелъ однажды къ ожидавшимъ меня въ пріемной посѣтителямъ, и среди Другихъ, увидалъ какого-то оборванца, грязнаго, исхудалаго, но напоминавшаго своимъ обвѣтреннымъ, заросшимъ и видимо немытымъ лицомъ что-то давно знакомое изъ дорогого моего юнаго прошлаго. Отпустивъ всѣхъ, я подошелъ къ нему вплотную и только тутъ разглядѣлъ и узналъ въ упомянутомъ оборванцѣ своего стараго пріятеля Володю Толстого.

Само собой, забралъ я его съ собой на свою, тогда еще холостую, квартиру, обмылъ, накормилъ, одѣлъ и наслушался его разсказовъ о всѣхъ перенесенныхъ имъ житейскихъ передрягахъ. Какъ оказалось, Владиміръ, состоя одно время на службѣ по Министерству Финансовъ, увлекся женщиной бездушной и расточительной, заставившей его влѣзть въ долги и совершить растрату, послѣ чего онъ лишился средствъ и службы; особа же его бросила, и бѣдный Толстой предался съ отчаянія безпробудному пьянству, окончательно опустившись. Попавъ въ Самару въ качествѣ „золоторотца”, онъ услыхалъ про то, что въ этомъ городѣ живу я и работаю въ Земской Управѣ. Долго Толстой не рѣшался показаться мнѣ, но въ концѣ концовъ все же произошла описанная мною наша встрѣча.

Что сталось съ Владиміромъ Толстымъ во время революціи — не знаю.

Упомяну еще о двоихъ своихъ сверстникахъ — сосѣдяхъ — Михаилѣ Лентовскомъ и Дмитріи Волковѣ, съ которыми приходилось лѣтомъ въ деревнѣ мнѣ — гимназисту сталкиваться. Первый былъ единственный сынъ своей почтенной матери Екатерины Дмитріевны Лентовской, урожденной Ребровской. Отецъ его давно скончался. Имѣніе ихъ было при с. Старая Майна въ 9 верстахъ отъ Головкина. Лентовскій, будучи умнымъ и даровитымъ юношей, обладалъ незаурядными способностями главнымъ образомъ по части всяческихъ механическихъ издѣлій и выдумокъ.

Дмитрій Волковъ былъ тоже моимъ сосѣдомъ по имѣнію, учился въ Казанской гимназіи, гдѣ и окончилъ курсъ, такъ же, какъ и я, съ серебряной медалью. Судьба насъ свела лѣтомъ 1887 года отпраздновать вмѣстѣ наше окончаніе гимназическаго курса въ имѣніи его брата Николая при дер. Рузаново.

14

Въ Головкинѣ я увлекался главнымъ образомъ верховой ѣздой, рыбной ловлей, а съ 16 лѣтъ — ружейной охотой.

Мнѣ было лѣтъ 14, когда впервые отецъ разрѣшилъ мнѣ самостоятельно ѣздить верхомъ. До этого меня лишь сажали на осѣдланную смирную лошадь, которую конюха водили обычно подъ уздцы по расположенному передъ домомъ дворовому кругу. Но вотъ, наступилъ для меня счастливый день, когда отецъ подарилъ мнѣ почтеннаго башкира, крупнаго, костистаго, съ симпатичной головой и, что я особенно любилъ, — розовой мягкой мордочкой, которую я не разъ нѣжно цѣловалъ. Звали этого башкира „Милокъ”, я на самомъ дѣлѣ онъ вполнѣ заслуживалъ свое наименованіе. Крѣпкій, выносливый, непугливый, сообразительный,. Милокъ мой отличался хорошимъ, спокойнымъ нравомъ а послушаніемъ даже своему юному, неопытному новому хозяину.

Много удѣлялъ я времени въ гимназическіе мои годы другому моему любимому спорту — рыбной ловлѣ, условія для которой въ Головкинскомъ имѣніи были исключительно благопріятныя. Не стану я говорить о Волгѣ и Воложкахъ, гдѣ рыболовство находилось въ профессіональныхъ рукахъ и гдѣ рыба ловилась особыми рыбацкими приспособленіями (неводами, крючковыми снастями и пр.). Коснусь лишь ловли на удочку, главнымъ образомъ, по р. Уреню, впадавшей въ Воложку-Княгиньку.

Передъ самымъ домомъ находилась купальня, крытая холстомъ и поставленная на двухъ выдолбленныхъ лодкообразныхъ колодахъ.

Какъ внутри самой купальни, такъ и около нея, рыбная ловля представляла собой интересную и увлекательную забаву: окунь, ершъ, язь, сорожнякъ, плотва, густера, иногда I лини и щурята — все это шло на удочку, временами въ такомъ изобиліи, что не успѣвали бывало закидывать леску; нерѣдко попадались крупные экземпляры для вящаго восторга удильщика.

Ловили мы больше на червяка, находимаго въ перепрѣломъ навозѣ, а также на хлѣбный мякишъ, до котораго особенно жадны были язи и сорожняки. Болѣе серьезная ловля была около мельничнаго „вершника” и въ рѣчкѣ Уренѣ за мельницей, гдѣ на „малявку” (мелкая рыбешка, поддѣваемая сачкомъ) попадались огромные окуни и основательные щурята. Охота эта требовала ранняго вставанія и особо тщательнаго приготовленія рыболовныхъ снастей. Зато, бывало, съ какой гордостью возвращался я домой съ длиннымъ „куканомъ” сплошь насаженнымъ глянцевитыми окунями да еще вперемежку съ палкообразными зубастыми щурятами.

Обычно приходилось больше всего удить въ купальнѣ; или сядешь, бывало, на лодку, отъѣдешь по рѣчкѣ къ противоположному берегу, пристанешь къ кусту и тамъ расположишься на нѣсколько часовъ съ удочкой. Блаженное, юное, беззаботное время! Около купальни всегда находились на привязи нѣсколько нашихъ лодокъ, служившихъ для катанья; всѣ онѣ были хорошо обшиты досками, выкрашены, съ прилаженными сидѣньями и приспособленіями для веселъ. Я же всѣмъ имъ предпочиталъ свою легкую охотничью бударку³, доморощеннаго издѣлія, выдолбленную изъ своего же лугового лѣса, на которой съ ранняго дѣтства я научился грести и ею управлять однимъ лишь кормовымъ весломъ. Въ старшихъ классахъ гимназіи я считался хорошимъ и выносливымъ гребцомъ. Помню, какъ на каникулахъ я цѣлый мѣсяцъ прослужилъ на Волгѣ у одного изъ рыбаковъ въ качествѣ наемнаго „веселыцика”, день и ночь, почти безъ перерыва, сидя на рыбацкой лодкѣ, живя вмѣстѣ съ рыбаками въ шалашахъ и питаясь вмѣстѣ съ ними изъ одного котла ухой да кашицей. Вытренировалъ я себя тогда по части гребли основательно и близко освоился съ рыбацкимъ волжскимъ бытомъ и ремесломъ.

Плавать научили меня братья „по-военному” быстро. Однажды взяли они меня, маленькаго еще мальчишку, съ собой въ лодку, отъѣхали на середину рѣчки Уреня и сбросили меня въ воду. Инстинктивно забарабанилъ я по водѣ рученками и ногами... Продержался немного на поверхности, а тамъ сталъ тяжелѣть и потянуло меня ко дну... Братья тотчасъ же меня выхватили, подвели къ купальнѣ, спустили въ нее и сказали: „Ну, теперь ты плавать научился”; и они были правы — я быстро освоился съ малыхъ лѣтъ съ этимъ новымъ для меня спортомъ, а впослѣдствіи такъ полюбилъ его, что позналъ въ совершенствѣ, умѣя плавать на всѣ лады.

Любя съ дѣтства природу, просторъ и вольныя прогулки, съ годами я стремился уходить за предѣлы своего обширнаго двора и красиваго сада. Въ концѣ послѣдняго находился плетень, отгораживавшій садъ отъ т. н. „ближняго” выгона — большого пустыря, гдѣ на зиму свозились сѣно и дрова, а ранѣе, въ дѣдовскія времена, были кирпичные сараи. На этомъ выгонѣ, среди всяческой заросли и глубокихъ ямъ, заросшихъ бузиной, крапивой и репейными кустами, я любилъ воображать себя охотникомъ и играть въ Майнъ-Ридовскаго героя, отдаваясь по тому времени со всей дѣтской рѣзвостью охотѣ лишь на бабочекъ.

За ближнимъ выгономъ черезъ улицу слѣдовалъ другой, еще большій выгонъ т. н. „дальній”, при входѣ въ который расположенъ былъ „житный” дворъ, гдѣ хранились запасы сѣмянъ, разныхъ крупъ и мучныхъ продуктовъ. Все это оберегалось жившимъ при этомъ дворѣ ключникомъ — лицомъ, пользовавшимся особымъ хозяйскимъ довѣріемъ. Таковымъ въ описываемое время былъ благообразный и всѣми уважаемый старикъ съ большой сѣдою бородой Аѳанасій, любившій меня и позволявшій мнѣ ходить по амбарамъ съ его огромной связкой ключей, отпирать и засматривать въ закрома. Любилъ я особенно горохъ и пшено; захватывалъ, бывало, рученками сколько могъ этого добра и бѣжалъ потомъ къ птичьему двору, расположенному невдалекѣ отъ амбаровъ, гдѣ разбрасывалъ зерно и любовался возникавшему оживленію среди пернатаго царства. Забавно казалось, какъ куры, индѣйки, утки и гуси, всѣ съ гамомъ и шумомъ, смѣшавшись вперемежку, другъ у друга изъ-подъ клюва спѣшили перехватить вкусный мой гостинецъ.

За линіей амбаровъ начинался выгонъ, въ давнія времена представлявшій собой опушку того лиственнаго лѣса, остатки котораго замѣтны были еще и теперь въ видѣ разбросанныхъ на немъ рѣдкихъ огромныхъ перестойныхъ березъ, изъ года въ годъ за ветхостью отмиравшихъ или погибавшихъ подъ напоромъ бурь. Тутъ же находился колодезь — предметъ особаго моего дѣтскаго любопытства, тѣмъ болѣе, что Аѳанасій строго всегда мнѣ наказывалъ не залѣзать на срубъ и не смотрѣть внизъ на колодезное дно. Далѣе выгонъ шелъ чистый — весной зеленый, а къ августу изжелта-выжженный. За нимъ начиналось наше поле, окаймленное сначала небольшимъ дубовымъ лѣсочкомъ, расположеннымъ на пригоркѣ, съ котораго открывался превосходный видъ на всю нашу усадьбу съ возвышавшейся надъ нею красавицей-церковью. Лѣсочекъ этотъ мы дѣтьми очень любили: весной мы собирали въ немъ массу фіалокъ, ландышей и другихъ цвѣтовъ, а въ концѣ лѣта забирались на горку и съ нея стремглавъ скатывались, или попросту сломя голову кувыркались. Называли мы его „нашимъ лѣскомъ”, и первые мои вольные выходы за предѣлы усадьбы направлялись именно туда, въ его таинственную, какъ мнѣ тогда казалось, чащу...

Съ годами я рвался дальше, и въ этомъ отношеніи братья мои, страстные охотники, шли мнѣ навстрѣчу и стали мало-помалу брать меня съ собой на охоту на наши привольные, безграничные луга съ массой обитавшей въ нихъ разнообразнѣйшей дичи.

Собственное свое ружье я получилъ лишь послѣ окончанія университетскаго курса. Отецъ тогда далъ мнѣ 100 рублей на покупку ружья и необходимыхъ охотничьихъ принадлежностей. На эти деньги я купилъ въ московскомъ магазинѣ только что полученное изъ заграницы ружье — франкоттъ марки „Чемпіонъ” 12 калибра, лѣвый стволъ „чокъборъ”. Ружье это, за которое я заплатилъ 85 рублей, оказалось превосходнымъ и сдѣлалось моимъ любимымъ и самымъ надежнымъ спутникомъ во всей дальнѣйшей многолѣтней моей охотничьей жизни.

За время моего гимназичества первыми учителями моихъ любимыхъ лѣтнихъ спортивныхъ увлеченій были мои братья. До 16 лѣтъ мнѣ не разрѣшали стрѣлять, а съ наступленіемъ этого возраста, братъ Дмитрій впервые далъ мнѣ свое ружье, подарокъ дѣда Михаила Михайловича — великолѣпное по виду и отличное по бою — старинное, шомпольное еще, „Лебеду”.

Вспоминаю свой первый дебютъ: на „Полетаевской” дачѣ изъ-подъ берега выплыла гагара съ вытянутой шеей и мохнатой головой. Братъ Дмитрій шепнулъ: „стрѣляй!” — Я потянулъ собачку. Грянулъ выстрѣлъ. Сильно толкнуло меня въ щеку и плечо. Слышу братнинъ возгласъ: „Молодецъ,.

Сашка! Толкъ изъ тебя будетъ! — Фидель, пиль, аппортъ иси!” Радости не было конца, когда мы переняли отъ стараго сеттера первую мою дичь, увы, — несъѣдобную гагару, но потомъ я понялъ, почему меня братъ горячо похвалилъ, ибо не такъ-то легко бывало сшибить эту проворную водяную птицу, умѣвшую обычно передъ самымъ выстрѣломъ во время нырнуть въ воду. Стрѣлялъ я сначала изъ ружья брата Димитрія, а затѣмъ завелась у меня и своя двустволка, шомпольная, съ которой я не разставался до покупки централки/ Франкотта, о которой я ранѣе упоминалъ.

Охотничьей собакой былъ почтенный бѣлый съ палевыми пятнами сеттеръ „Фидель”, доставшійся мнѣ послѣ Димитрія. Отличный онъ былъ утятникъ, но съ притупившимся чутьемъ. Послѣ него появился у меня „Шамиль” — тоже сеттеръ — темно-рыжій, здоровенный, идеальный охотничій песъ, прекрасно подававшій убитую дичь изъ любого мѣста, какъ бы оно ни было трудно и глухо.

Въ описываемое мною время всѣ наши мѣста еще изобиловали благородной дичью — дупелями и бекасами. Много приходилось бывало „палить” по нимъ, особенно по увертливому бекасу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ ихъ попадалось такая масса, что мы положительно не успѣвали заряжать свои шомпольныя ружья, и сколько разъ сгоряча, бывало, насыпешь въ стволъ сначала дроби вмѣсто пороха!

Домой въ тѣ времена возвращались мы со сказочной добычей; на кухнѣ не знали даже, что дѣлать съ такой дичью, какъ вкусные дупеля.

Особенно часто, если можно такъ выразиться, „запоемъ” охотился я въ лѣто послѣ окончанія моего гимназическаго курса, на радостяхъ полученія мною аттестата зрѣлости.

Къ этому времени, между прочимъ, относится одинъ памятный для меня случай на охотѣ. Сговорились мы съ сосѣдомъ моимъ, сверстникомъ, также только что окончившимъ курсъ классической казанской гимназіи, Дмитріемъ Волковымъ, вмѣстѣ поохотиться на дупелей недалеко отъ имѣнія его отца, на знаменитомъ Чердаклинскомъ болотѣ.

Огромная, въ нѣсколько десятковъ десятинъ низина,* была покрыта большей частью мягкой, чрезвычайно привлекательной на видъ, зеленоватой травкой, но кое-гдѣ она представляла собою мѣстность съ сплошными, высокими, тоже обросшими мелкой травкой, кочками, среди которыхъ попадались и ровныя мѣста, съ налетомъ ясно обозначенной ржавчины. Дупель главнымъ образомъ держался именно этого кочкарника.

Зная это, но будучи впервые на этомъ болотѣ, и не слыхавъ ничего объ опасности имѣвшихся на немъ засасывающихъ т. н. „оконъ”, съ бодростью 18-тилѣтняго крѣпкаго юноши, сталъ я вышагивать по просторному болоту, разойдясь съ Волковымъ на далекое разстояніе. Дичи было масса.

То и дѣло вырывались нервные бекасы и степенные кофейно-сѣрые дупеля.

Послѣ одного изъ выстрѣловъ собака бросилась за подбитой птицей, которая трепыхалась среди кочекъ. Я поспѣшилъ въ этомъ направленіи, и чувствую вдругъ, что почва подъ моими ногами заколыхалась. Я остановился какъ разъ на предательскомъ „окошкѣ”, и сразу же почувствовалъ, какъ ноги начали втягиваться въ ржавую почву. Инстиктивно я сталъ ихъ вытаскивать, но безрезультатно. Черезъ нѣсколько минутъ меня засосало по колѣна. Зная по наслышкѣ, какъ подобныя мѣста гибельно-опасны, и будучи отдѣленъ отъ Волкова огромнымъ пространствомъ, я сталъ стрѣлять, чтобы обратить на себя его вниманіе. Но увы! До этого стрѣльба была тоже частая благодаря попадавшейся массы дичи.

Подъ руками у меня не было ничего, обо что можно было бы опереться, чтобы вытянуть увязавшія ноги. Положеніе становилось критическимъ.... Пробовать кричать было также тщетно — кругомъ никого не было. Къ счастью, у Волкова не хватило мелкой дроби — все успѣлъ разстрѣлять. Благодаря этому пришло ему въ голову идти мнѣ навстрѣчу, чтобы у меня раздобыть дроби... По мѣрѣ продвиженія ко мнѣ сначала небольшой отдаленной точки, превратившейся потомъ въ обликъ моего сотоварища, въ моей груди росла радость надежды на спасеніе... Кто никогда ничего подобнаго не испыталъ, тотъ не знаетъ настоящей цѣны жизни! Когда Волковъ, наконецъ, разобралъ еще издали то неладное, что со мной стряслось, и увидавъ на поверхности лишь половину моего туловища и машущія съ призывомъ къ спасенію мои руки, онъ бросился стремительно ко мнѣ на помощь, но самъ онъ одинъ ничего со мной сдѣлать не смогъ. Тогда онъ рѣшилъ сбѣгать за необходимой помощью на село, отстоявшее отъ насъ въ полутора верстахъ. На счастье, попалась ему встрѣчная телѣга. Вскорѣ показался народъ — принесли доску, веревки и пр. И я былъ спасенъ.

1

Обычно враждовали два отдѣленія одного и того же класса, т. и. „нормальные и „параллельные”, которые послѣ VI класса сливались въ одинъ.

2

1683 — 1745. Ред.

3

Родъ челна, приспособленнаго для рыбной ловли на Волгѣ и въ Каспійскомъ морѣ. Ред.