Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

19

Въ описываемое время Императорская оперная труппа изобиловала выдающимися артистами. Въ составѣ ея значились такія силы, какъ Хохловъ — общій любимецъ Москвы и особенно студенчества, Донской, Преображенскій, Корсовъ, Бутенко, Барцалъ, Муромцева, Коровина, Клямжинская, Збруева, Альма Фостремъ, Фелія Литвинъ и др. Пріѣзжали въ Москву и знаменитые гастролеры въ родѣ Котоньи, Мазини, Таманьо, Зембрихъ, Адель Борги и др.

Ложи верхнихъ ярусовъ, гдѣ мы обычно сиживали въ Большомъ театрѣ, были помѣстительныя и удобныя, такъ что вмѣщали всю нашу студенческую компанію: Толстыхъ, Ухтомскаго, Викторова, Афанасьева и Сахарова. Варламовъ же предпочиталъ драму..

Любилъ я съ Володей Варламовымъ посѣщать театры. Оба мы были страстными поклонниками драматическаго искусства, да еще въ той классической постановкѣ, какъ это было въ наше время на сценѣ Императорскаго Малаго театра, съ такими величайшими художниками сцены, какъ Ленскій, Южинъ, Садовскій, Правдинъ, Рыбаковъ, Музиль, Ермолова, Ѳедотова, Никулина, Садовская, Лешковская, или у Корша: Давыдовъ, потомъ перешедшій на Александрийскую сцену, Киселевскій, Андреевъ-Бурлакъ, Гламма-Мещерская и др.

Репертуаръ тѣхъ временъ на московскихъ сценахъ былъ удивительно разнообразный и интересный. Благодаря этому за пять лѣтъ моей жизни въ Москвѣ удалось мнѣ вдоволь набраться театральныхъ впечатлѣній, музыкальныхъ и художественныхъ знаній, на всю послѣдующую жизнь.

Театральная моя страсть, проявившаяся еще въ гимназическіе годы, приняла за время моего студенчества столь серьезный характеръ и оборотъ, что одинъ годъ, совпадавшій съ послѣднимъ курсомъ моихъ университетскихъ занятій, я не только „мечталъ” о сценѣ, но серьезно сталъ готовиться къ ней, особенно подъ вліяніемъ частыхъ моихъ посѣщеній Кашперовской семьи. Несмотря на старанія старика Кашперова меня направить на оперно-артистическую карьеру, я тяготѣлъ больше къ драматическому искусству, и въ этомъ отношеніи находилъ всегда горячую поддержку въ лицѣ моего друга и товарища по любви къ театру — Варламова.

Весь классическій репертуаръ нашихъ драматурговъ знали мы съ Володей въ совершенствѣ, часто другъ другу читая и декламируя, причемъ до тонкости изучили мы манеру и всю мельчайшую нюансировку исполненія современныхъ намъ драматическихъ артистовъ.

Вполнѣ понятно, что и Володя, и я не могли удержаться отъ участія въ спектакляхъ: онъ игралъ въ ученическихъ (на курсахъ Садовскаго), а я случайно и счастливо завязалъ знакомство въ Московскомъ обществѣ съ цѣлымъ рядомъ кружковъ, устраивавшихъ любительскіе спектакли.

Съ самаго начала, какъ только поселились мы съ мамой въ домѣ Базилевскаго, мы свели знакомство съ тѣми семьями, которыя издавна до насъ проживали въ этомъ домѣ, недаромъ писателемъ Боборыкинымъ прозванномъ „Дворянскимъ Гнѣздомъ”: Слезкины, кн. Туркестановы, Позенъ, Гартунгъ и др.

Въ семьѣ Слезкиныхъ я познакомился съ двумя сестрами, изъ которыхъ одна — Екатерина Михайловна, воспитанница Екатерининскаго Московскаго Института была красивой, статной барышней, близко дружившей съ Еленой Сергѣевной Яковлевой, дочерью камергера и Почетнаго Опекуна, Сергѣя Павловича Яковлева, которому въ Москвѣ принадлежало большое печатное дѣло. Елена Сергѣевна была очень живой, энергичной особой, страстно любившей театръ и часто устраивавшей у себя на дому любительскіе спектакли.

Въ Яковлевскомъ домѣ сходилось много молодежи, устраивались музыкальные вечера, засаживались играть въ модный тогда „винтъ”, а главное, что меня влекло въ этотъ домъ — это участіе въ устраиваемыхъ Еленой Сергѣевной любительскихъ спектакляхъ. Обычной моей партнершей была Екатерина Михайловна Слезкина, обладавшая чрезвычайно мелодичнымъ голосомъ и умѣніемъ завораживать слушавшую ее публику „жестокими” цыганскими романсами.

Было время, когда я самъ сталъ чувствовать надъ собой силу ея чаръ и ,при взглядѣ цр ея отточенное красивое лицо и темные глаза съ выраженіемъ невинной ласки и ангельской доброты, въ моемъ воображеніи вставалъ неземной обликъ классической Мадонны, передъ которой хотѣлось съ благоговѣніемъ преклоняться.

Но вскорѣ судьба сыграла со мной злую шутку, натолкнувъ на житейскій эпизодъ, послѣ котораго моя „Мадонна” въ сердцѣ и мечтахъ была для меня развѣнчана навсегда... Надумали мы однажды со Слезкиной сыграть въ „винтъ”. Екатерина Михайловна, прежде чѣмъ сѣсть за зеленый столъ въ качествѣ моей партнерши, предупредила меня, чтобы я при назначеніи сильныхъ мастей смотрѣлъ на нее соотвѣтственно большими глазами и наоборотъ. Сѣли мы играть и сразу же на договоренной почвѣ стряслось недоразуменіе — назначивъ масть, я посмотрелъ на свою очаровательную партнершу столь неосторожно-восторженно, что она приняла мой пылкій взоръ за намекъ на сильную мою масть. Къ этому оказалась еще на ея картахъ хорошая поддержка, благодаря чему довинтились мы съ ней до „большого шлема” и... остались въ концѣ игры „безъ пяти”! Произошла невѣроятная метаморфоза: вмѣсто ангелоподобной Мадонны съ точенымъ ликомъ и ласковымъ взоромъ томныхъ глазъ, передо мной, правда лишь на мгновеніе, мелькнула взбѣшенная фурія съ искаженной отъ злобы физіономіей и сверкавшими отъ ненависти вытаращенными глазами... Сердце мое, при видѣ „подобной” Кати Слезкиной застыло и захлопнулось для нее, повторяю, навсегда.

Будучи на второмъ курсѣ, я познакомился съ семьями кн. Кудашевыхъ и кн. Урусовыхъ, въ составъ которыхъ входилъ многочисленный кружокъ симпатичныхъ барышень, очень любившихъ драматическое искусство, и у насъ быстро сорганизовался рядъ любительскихъ спектаклей.

Князь Сергѣй Сергѣевичъ Кудашевъ — отецъ, занималъ должность Управляющаго московскимъ отдѣленіемъ Дворянскаго Банка. Для нашихъ спектаклей онъ охотно предоставлялъ не только свою квартиру, но впослѣдствіи даже обширную залу въ помѣщеніи, занимаемомъ самимъ банкомъ, на Тверской, близь Англійскаго Клуба.

Княгиня Еликонида Ивановна была крупная, рыхлая женщина, очень гостепріимная и безъ ума любившая своихъ дѣтокъ-дочекъ, изъ которыхъ выдѣлялась среди другихъ своей внѣшностью и одаренностью средняя по возрасту, носившая материнское имя Еликониды. Небольшого роста, тонкая, изящная, Еликонида Сергѣевна обладала выдающимся драматическимъ талантомъ и удивительнымъ, въ душу проникавшимъ тембромъ голоса. Участвовать мнѣ съ ней приходилось часто, что доставляло мнѣ огромное удовольствіе — природная. ея чуткость и музыкальность подсказывали ей всегда вѣрь ность тона въ репликахъ.

Вмѣстѣ съ Кудашевыми, участвовали и другія барышни, въ частности, двѣ княжны Урусовы, дочери князя Сергѣя Ивановича Урусова, родного брата извѣстнаго присяжнаго повѣреннаго князя Александра Ивановича. Князь Сергѣй Ивановичъ былъ членомъ Дворянскаго Банка и служилъ въ одномъ и томъ же учрежденіи съ княземъ Сергѣемъ Сергѣевичемъ Кудашевымъ. Жили они на Пречистенкѣ, занимали хорошую квартиру и вообще вели открытую свѣтскую жизнь, несмотря на ограниченныя средства. У нихъ и Кудашевыхъ я встрѣтился съ двумя молодыми людьми, съ которыми впослѣдствіи связанъ былъ узами тѣснѣйшей дружбы — графомъ Владиміромъ Васильевичемъ Стенбокъ-Ферморъ и В. И. Фриде. Оба были студентами Петровско - Разумовской Академіи. В. Стенбокъ былъ тоже страстный любитель драматическаго¹ искусства и всегда участвовалъ съ нами въ любительскихъ спектакляхъ у Кудашевыхъ, въ амплуа „простаковъ”. Былъ онъ привѣтливымъ, душевнымъ человѣкомъ, интереснымъ собесѣдникомъ и хорошимъ товарищемъ.

Въ домѣ Урусовыхъ произошло, какъ я упомянулъ раньше, мое знакомство съ знаменитымъ княземъ Александромъ Ивановичемъ, который чуть-чуть не сыгралъ въ моей жизни рѣшающую роль совѣтчика... Помню мое первое впечатлѣніе объ этомъ выдающемся дѣятелѣ. Былъ у Урусовыхъ вечеръ; въ большой, красиво убранной комнатѣ гости разбились въ разныхъ мѣстахъ небольшими группами. Всюду шелъ оживленный говоръ, какъ вдругъ появляется въ дверяхъ высокая, плотная фигура элегантно одѣтаго пожилого господина барской внѣшности съ зачесанными назадъ длинными волосами, небольшой, темной съ просѣдью бородкой и золотымъ пенснэ на крупномъ носу. Подойдя къ одной изъ дамскихъ группъ, этотъ господинъ черезъ нѣсколько времени сталъ съ ними оживленно бесѣдовать, а, спустя еще немного, вся гостиная превратилась въ одну аудиторію, восторженно внимавшую его звучному и красивому голосу. Господинъ этотъ и оказался княземъ Александромъ Ивановичемъ Урусовымъ, только что вернувшимся съ цыганскаго концерта. Спрошенный знакомыми его дамами о полученныхъ имъ впечатлѣніяхъ, князь, будучи самъ страстнымъ поклонникомъ цыганской пѣсни, увлекся въ своей бесѣдѣ, перейдя къ общему вопросу о значеніи и особой красотѣ „цыганизма” въ музыкѣ и пѣніи. Впервые слышалъ я его вдохновенное блестящее краснорѣчіе, дышавшее такимъ молодымъ и искреннимъ подъемомъ, что невольно всѣ слушавшіе его подпадали подъ неотразимыя чары его удивительнаго дара рѣчи.

Помимо Кашперовскаго дома и кружковъ Яковлевскаго и Кудашевскаго, съ которыми мои воспоминанія связаны, посколько въ ихъ средѣ я находилъ удовлетвореніе моимъ музыкально-драматическимъ склонностямъ и артистически-художественнымъ потребностямъ, — въ обширной и многолюдной Москвѣ имѣлся у меня рядъ другихъ,частью родственныхъ, а частью просто знакомыхъ семей, гдѣ приходилось бывать, танцовать и по-своему веселиться... Но, откровенно говоря, ни танцевъ, ни салонныхъ разговоровъ, ни бальной суеты и толкотни, а тѣмъ болѣе занимать банальнымъ свѣтскимъ остроуміемъ дамъ и барышень я не любилъ, предпочитая всему либо свою товарищескую компанію, или ту артистически-любительскую среду, о которой я говорилъ раньше. Въ былой Москвѣ встрѣчались еще такія семьи и дома, гдѣ простота и радушіе создавали полную иллюзію домашней родственной обстановки. Такими были весьма симпатичныя семейства дальнихъ нашихъ родственниковъ (съ маминой стороны): Столпаковкхъ, Толстыхъ и Загряжскихъ, жившихъ всѣ вмѣстѣ въ своемъ типично-московскомъ барскомъ особнякѣ за оградой среди обширнаго двора на Тверскомъ бульварѣ.

Связанные между собой тѣсными узами родства, быта и воспитанія, семьи эти представляли собою въ небольшомъ своемъ фокусѣ ту прежнюю стародворянскую Москву временъ генералъ-губернаторства князя В. А. Долгорукова, которая жила широко, гостепріимно, по-барски весело, но вмѣстѣ съ тѣмъ, по сложившимся традиціямъ и навыкамъ, отмежевываясь отъ остальной шумной, пестрой и многолюдной Первопрестольной, изъ года въ годъ завоевываемой новымъ классомъ т. н. „денежной аристократіи”.

Въѣздъ въ широкій дворъ типично-помѣщичьяго особняка; стоящіе у его подъѣзда „московскіе” старо-барскаго стиля солидные экипажи; выдержанная прислуга; спокойно величавый видъ комнатъ съ ихъ старинной, изъ поколѣнія въ поколѣніе унаслѣдованной обстановкой, и, наконецъ, простой радушный, безъ всякихъ условныхъ аффектацій, пріемъ въ насиженномъ салонѣ милыхъ, гостепріимныхъ хозяекъ, родныхъ сестеръ: Марьи Алексѣевны Столпаковой и Надежды Алексѣевны Толстой (вдовы), урожденныхъ Козловыхъ, — все это вмѣстѣ взятое, создавало то особое настроеніе, которое лично я ощущалъ только въ одной Москвѣ и лишь въ рѣдкихъ домахъ уцѣлѣвшей подлинной стародзорянской ея аристократіи.

Обѣ почтенныя сестры — хозяйки, Марія и Надежда Алексѣевны были рады встрѣтиться съ моей матерью. Безъ конца вспоминали онѣ свою молодость, общихъ родныхъ и знакомыхъ, меня назвали сразу же „Сашей”, и тутъ же перезнакомили меня съ цѣлымъ цвѣтникомъ симпатичныхъ барышень — „кузинъ”: Маріей Алексѣевной (Мусей) Столпаковой, Екатериной Алексѣевной (Катусей) Загряжской и Маріей Алексѣевной (Марусей) Толстой. Удивительно миловидныя, съ прекраснымъ цвѣтомъ лица, веселыя, родственныя — всѣ онѣ любили танцовать „до упаду”, а зимой ежедневно кататься на конькахъ на Патріаршихъ прудахъ.

Къ этому же времени относятся мои воспоминанія о раутѣ, который ежегодно устраивалъ у себя во время зимняго сезона князь В. А. Долгоруковъ въ бытность свою московскимъ Генералъ-Губернаторомъ. На этотъ раутъ удостоился и я получить приглашеніе, благодаря Свербеевымъ и Столпаковымъ. Затянувшись въ новенькій парадный студенческій съ золотыми галунами мундиръ, не безъ робости вошелъ я въ ярко освѣщенный парадный подъѣздъ всѣмъ знакомаго генералъ-губернаторскаго дома на Тверской.

Огромная толпа приглашенныхъ медленно двигалась, подымаясь по широкой лѣстницѣ, великолѣпно декорированной коврами, зеленью, цвѣтами и ведущей прямо въ огромную, красивую, „а-джіорно” освѣщенную залу. Всюду шпалерами стояла прислуга въ парадной придворной формѣ. На хорахъ играла музыка, а посрединѣ залы стоялъ, окруженный свитой, и встрѣчалъ приглашенныхъ самъ гостепріимный, столь любимый „всей” Москвой, хозяинъ Генералъ-Адъютантъ князь Владиміръ Андреевичъ Долгоруковъ. Маленькаго роста, въ темномъ парикѣ, съ красноватымъ старческимъ бритымъ полнымъ лицомъ, на которомъ ярко выдѣ" лялись небольшіе нафабренные темные усики, князь Владиміръ Андреевичъ, одѣтый въ конно-гвардейскую бальную форму съ Андреевской лентой, генералъ-адъютантскими аксельбантами и маленькой каской въ лѣвой рукѣ, находилъ для всѣхъ ласковое слово и всѣхъ встрѣчалъ съ привѣтливой улыбкой. Въ его лицѣ_< объединялась вся безъ исключенія Москва.

На его раутахъ сходилась старая помѣщичья дворянская аристократія и именитое купечество; высшіе представители воинскихъ частей и чиновная знать; мѣстный ученый и учебный міръ и прочій разнородный столичный людъ. Парадные мундиры, фраки, бальные туалеты нарядныхъ московскихъ дамъ и барышень — все это разливалось шумнымъ и пестрымъ потокомъ по обширнымъ заламъ и гостинымъ красиваго генералъ-губернаторскаго помѣщенія...

Но вотъ грянулъ оркестръ и раздались знакомые бравурные звуки мазурки изъ „Жизни за Царя”, призывавшіе къ открытію бала. Въ большой залѣ начались оживленные танцы и старикъ князь удалился во внутренніе покои, перекидываясь любезными фразами то съ одной, то съ другой группой своихъ многочисленныхъ гостей.

Не могу не занести въ свои записки одного эпизода, оставшагося до сихъ поръ у меня на памяти: кончилась мазурка, сыгранъ былъ „ритурнель” для „контръ-данса”. Пришелъ смотрѣть на танцы и самъ хозяинъ, усѣвшись на свое обычное мѣсто около стѣны между двумя дверьми въ гостиную. Въ залѣ слышался мѣрный гулъ и шумъ отъ говора и движеній наполнявшей ее публики и танцующихъ паръ, разсаживавшихся по своимъ мѣстамъ для кадрили.

Вдругъ, словно по мановенію волшебнаго жезла, все въ залѣ замолкло. Съ удивленіемъ вокругъ себя оглянувшись, я сразу понялъ въ чемъ дѣло: изъ боковыхъ входныхъ дверей, среди почтительно разступившихся дамъ и кавалеровъ, появилась и плавно стала подходить къ хозяину высокая, статная, въ полномъ смыслѣ этого слова, русская красавица, извѣстная всей Москвѣ, графиня Наталія Павловна Головина. При видѣ ея величаво-царственнаго облика все вокругъ смолкло и замерло... Старикъ князь всталъ ей навстрѣчу и молодцевато поцѣловалъ у нея ручку. Тотчасъ же свѣтлѣйшій князь Волконскій очутился ея кавалеромъ. Музыка заиграла, мигъ всеобщаго оцѣпенѣнія прошелъ, все вновь ожило и зашумѣло... Далеко за полночь былъ данъ распорядителемъ сигналъ приступить къ обычному финалу Долгоруковскихъ баловъ. Оркестръ заигралъ полонезъ и гости попарно, медленно и плавно, стали исполнять „гросфатеръ”, поочередно подходя къ престарѣлому хозяину, который, несмотря на свои восемьдесятъ лѣтъ, до конца раута оставался сре/щ своихъ приглашенныхъ и на прощанье всѣмъ находилъ слово радушной признательности.

Годъ спустя послѣ нашего переѣзда въ Москву появилась изъ своего симбирскаго имѣнія на жительство въ Первопрестольную родстз&нная камъ семья Гагариныхъ, состоявшая изъ отца князя Александра Николаевича, княгини Надежды Эрнестовны, урожденной фонъ-Викъ, трехъ дочерей-погодокъ: „Енички”, „Вѣрочки”, „Любочки” и младшаго члена — единственнаго ихъ сына: „Мишеньки”.

Въ Москвѣ проживала еще чета Гагариныхъ также считавшихся по фонъ-Викамъ нашими родственниками — то были: князь Юрій Петровичъ, женатый на Еленѣ Семеновнѣ-, рожденной княжнѣ Абамелекъ-Лазаревой. Бывшій Сумской гусаръ, князь Юрій состоялъ на службѣ въ личныхъ адъютантахъ у Командующаго Московскимъ Военнымъ Округомъ генерала Костанды.

Жили Гагарины издавна на Кудринской Садовой, занимая въ большомъ особнякѣ, расположенномъ среди обширнаго двора и сада, прекрасную квартиру, богато и со вкусомъ обставленную, съ выдержанной прислугой и отличнымъ городскимъ выѣздомъ. Княгиня Елена Семеновна имѣла большія средства и безъ ума любила своего супруга, ревниво слѣдя за его жизнью и оберегая своего „Юрія” отъ всяческихъ возможныхъ соблазновъ. Небольшого роста, смуглая, съ большими красивыми темно-карими глазами и плотно зачесанными какъ смоль черными волосами, Елена Семеновна всей своею внѣшностью выдавала свое наслѣдственное кровное происхожденіе. Чуткая и умная, она была всегда оживленной и интересной собесѣдницей. Ея мужъ, мой троюродный братъ, князь Юрій, сынъ князя Петра Яковлевича Гагарина, женатаго тоже на одной изъ сестеръ фонъ-Викъ, былъ огромнаго роста, не до годамъ располнѣвшій и распустившійся грузный мужчина, съ большой головой бобрикомъ, по-военному подстриженной и бритымъ мясистымъ лицомъ, на которомъ виднѣлись книзу торчавшіе щетинистые усы.

Пріѣздъ въ Москву изъ Симбирской глуши Гагариныхъ былъ для Юрія какъ нельзя болѣе кстати. Воистину, трудно было найти даже во всей многолюдной и разнотипной матушкѣ-Москвѣ семью болѣе оригинальную, чѣмъ та, о которой будетъ рѣчь. Самъ старикъ-князь Александръ Николаевичъ, отслуживъ въ свое время въ гусарахъ и отбывъ Польскую кампанію, засѣлъ безвыѣздно въ деревнѣ, хозяйничая въ своемъ крупномъ лѣсномъ имѣніи около Инзы, Корсунскаго уѣзда Симбирской губ., и участвуя въ сословной и земской жизни. Послѣднее время онъ служилъ земскимъ начальникомъ, часто исправляя обязанности Уѣзднаго Предводителя Дворянства. Средняго роста, коренастый, князь Александръ Николаевичъ казался хорошо сохранившимся, плотнымъ, сильнымъ мужчиной. Темный шатенъ, онъ имѣлъ большое, широкое, скуластое лицо съ усами и бородой, напоминавшим.и обликъ Наполеона III. Голосъ его былъ громкій и грубый, слова выговаривалъ медленно съ разстановкой; говоръ его можно было бы сравнить съ какимъ-то сплошнымъ рокотомъ, т. к. въ рѣчи его преобладающимъ звукомъ была буква „р”, произносившаяся имъ длительно и звучно-раскатисто. Забавно было слышать его обычное привѣтствіе: „здорррррово, бррратъ ты мой, Александррръ”!

Его супруга — Надежда Эрнестовна, средняго роста смуглая брюнетка съ большими черными глазами и большущимъ шиньономъ собственныхъ съ сильной просѣдью волосъ, подобранныхъ подъ старомоднаго фасона чепецъ съ верхнимъ бантомъ, была въ свое время несомнѣнно привлекательной женщиной, но увы! безжалостное время сдѣлало свое дѣло — отъ нея остались лишь кости, да потемнѣвшая кожа... Худая, нервная, Надежда Эрнестовна вѣчно суетилась, обо всемъ безпокоилась, съ однимъ и тѣмъ же вопросомъ обращаясь къ окружающимъ по нѣсколько разъ. Мнительная и суевѣрная, княгиня всего боялась и во всемъ сомнѣвалась. Излюбленнымъ у тетушки было слово: „ужасъ”, которое она склоняла при всѣхъ случаяхъ своей жизни во всѣхъ падежахъ. Бѣдный князь Александръ Николаевичъ привыкъ къ жениному характеру и продолжалъ оставаться неизмѣнно-спокойнымъ. Всѣ три дочери-княжны были типичными провинціальными барышнями, но всемѣрно старавшимися подойти подъ стать столичныхъ. Экспансивныя, быстро реагировавшія на испугъ, страхъ или на противоположное настроеніе — смѣхъ или восторженность, княжіны имѣли свойство говорить, восклицать всегда всѣ вмѣстѣ, къ этому часто прибавлялся истошный голосъ ихъ матери-насѣдки.. Можно себѣ представить, какое общее „кудахтанье” происходило въ ихъ домашнемъ быту.

Мои отношенія къ кузинамъ-княжнамъ были самыя добрыя, простыя и родственныя. Всѣ онѣ были очень радушныя, веселыя барышни, охотно и искренне всѣмъ интересовавшіяся. Внѣшность ихъ нельзя было назвать красивой. Наиболѣе привлекательной изъ нихъ была средняя —Вѣрочка, любимица матери, относительно которой Юрій Гагаринъ въ обычно шутливомъ тонѣ мнѣ всѣ уши прожужжалъ, совѣтуя на ней жениться. 17-ое сентября было „большимъ днемъ” въ этой семьѣ, благодаря празднованію въ ней сразу трехъ именинницъ.

Семья Гагариныхъ поселилась по сосѣдству съ нами. Въ этотъ именинный день приходимъ мы съ мамой поздравить

Гагариныхъ и оба сразу же почувствовали во всей ихъ домашней обстановкѣ что-то совершенно необычное и для насъ загадочное — замѣчалась среди нихъ какая-то особливая восторженность, доходившая до нѣжныхъ объятіи со стороны княгини-мамаши и ласкающихъ взглядовъ, исходившихъ изъ томныхъ „много говорившихъ” глазъ кузины-Вѣрочки. Слышу затѣмъ слоиа благодарности за какой-то „чудный” подарокъ. Мы съ мамой съ недоумѣньемъ другъ на друга посматриваемъ, теряясь въ догадкахъ, а князь Юрій сидитъ на своемъ мѣстѣ и всѣмъ своимъ грузнымъ тѣломъ и таращенной физіономіей выражаетъ затаенный Еосторгъ, еле сдерживая душившій его смѣхъ. Хорошенько вглядѣвшись въ него, я догадался, что Юрій видимо успѣлъ сочинить какой-то излюбленный свой „трюкъ”, да и насъ въ это дѣло очевидно впутать. Но смѣлость его озорства въ этотъ разъ превзошла всѣ мои предположенія, и кончилась его затѣя, вмѣсто потѣхи, серьезной драмой. Оказывается, въ этотъ день съ утра Юрій прислалъ княжнѣ Вѣрочкѣ огромный букетъ чудныхъ цвѣтовъ и коробку отъ Трамблэ чуть ли не съ пятью фунтами конфетъ отъ моего имени, для чего стащилъ предварительно мои визитныя карточки. Пріѣхавъ къ Гагаринымъ нарочно раньше насъ, таинственно повѣдалъ мамашѣ и княжнамъ, что „Саша Наумовъ” именно сегодня рѣшилъ сдѣлать Вѣрочкѣ предложеніе. Выдумкѣ этой радостно всѣ повѣрили.

Тяжело и неловко всѣмъ стало, когда выяснилась вся неумѣстность подобнаго „имениннаго озорства”. Будучи добрѣйшимъ малымъ, Юрій невольно причинилъ бѣдной Вѣрочкѣ настоящее горе. Впослѣдствіи онъ самъ это созналъ и всячески старался успокоить имъ же самимъ взбаламученное семейство. Даже самъ старикъ князь Александръ Николаевичъ, нарочно пріѣхавшій къ этому дню изъ своей лѣсной глуши, сердито рокоталъ на Юрія, повторяя: „не хорррошо, бррратъ ты мой Юрррій, не хорррошо!...

Одно время въ Москвѣ проживалъ родной братъ княгини Надежды Эрнестовны — Николай Эрнестовичъ фонъ-Викъ со своей семьей, съ которыми мы тоже нерѣдко видѣлись въ кругу ихъ родни Гагариныхъ. Бывшій „желтый” кирасиръ, Николай Эрнестовичъ сохранилъ до старости типичнозалихватскій видъ стараго кавалериста. По темпераменту своему онъ походилъ на свою сестру Надежду Эрнестовну: страшно экспансивный, онъ былъ до комизма вспыльчивъ; бѣлки огромныхъ на выкатѣ его глазъ сразу же заливались кровью и являли воистину устрашающее зрѣлище. По существу же Николай Эрнестовичъ былъ человѣкомъ добрымъ, сердечнымъ и быстро отходчивымъ.

Описывая наше совмѣстное съ мамой проживаніе въ Москвѣ, не могу не упомянуть про домъ Свербеевыхъ, гдѣ мы встрѣчали всегда радушный, ласковый пріемъ. Родстео это всегда подчеркивалъ одинъ изъ членовъ этого дома, ранѣе въ Самарѣ губернаторствовавшій, а затѣмъ сенаторъ — Александръ Дмитріевичъ Свербеевъ, бывшій потомъ у меня на свадьбѣ посаженнымъ отцомъ.

Семья Свербеевыхъ была многочисленная. Кромѣ Александра Дмитріевича было еще нѣсколько его братьевъ: Михаилъ, Николай и Дмитрій Дмитріевичи, служившихъ кто по администраціи, кто въ Министерствѣ Иностранныхъ дѣлъ, и столько же сестеръ. Изъ нихъ только одна была замужняя, впослѣдствіи овдовѣвшая — Екатерина Дмитріевна, по мужу Арнольди — почтенная старушка небольшого роста съ мелкими, правильными и чрезвычайно симпатичными чертами лица. Почему-то она приняла самое живое участіе во мнѣ, пожелавъ во что бы то ни стало „лансировать” меня въ „большой свѣтъ”, что ей мало-по-малу удавалось. Въ извѣстные дни я долженъ былъ къ ней, по визитному расфранченный, заѣзжать и она сопровождала меня въ знакомые ей дома въ зависимости отъ установленныхъ въ „свѣтѣ” пріемныхъ дней и часовъ....

Долженъ сознаться, что все это я продѣлывалъ безъ всякой охоты, но таковъ былъ уговоръ Екатерины Дмитріевны съ мамой и я безпрекословно тому подчинялся.

Свербеевы жили въ то время на Арбатѣ, въ Николо-Песковскомъ переулкѣ, въ большомъ своемъ двухъэтажномъ бѣломъ домѣ-особнякѣ. Я еще засталъ въ живыхъ ихъ почтенную старушку мать, Екатерину Александровну, принимавшую гостей у себя въ „угловой”, въ широкомъ креслѣ — въ огромномъ, старомодномъ, кружевномъ, съ торчащими фижмами чепцѣ, изъ-подъ котораго чуть вырисовывалось старческое, сморщенное личико древней хозяйки, носившее слѣды былой породистой красоты; остальное ея немощное тѣло утопало въ цѣломъ морѣ тончайшихъ бѣлыхъ покрывалъ ея старушечьяго костюма.

Итакъ, благодаря старымъ связямъ моихъ родителей, двери родовитой Москвы были для меня раскрыты — той самой „дворянской” Москвы, которая, несмотря на свою относительную замкнутость, умѣла широко веселиться и отличалась „московскимъ” широкимъ радушіемъ. Надо было видѣть блестящіе балы у Хомяковыхъ, Гагариныхъ, Волконскихъ, Соллогубовъ, Нейдгартъ, Веригиныхъ и др., чтобы имѣть о нихъ дѣйствительное представленіе — въ смыслѣ блеска и изящества избраннаго общества, богатства и красоты самой бальной обстановки съ необычайнымъ изобиліемъ благоухающихъ цвѣтовъ, вагонами получавшихся тароватыми москвичами изъ далекой Ниццы. Недаромъ лучшая гвардейская молодежь того времени стремилась изъ Питера въ Москву на ея сказочные балы, славившіеся къ тому же свѣжестью и красотой дамскаго персонажа...

Стоило мнѣ показаться на двухъ-трехъ московскихъ вечерахъ, какъ приглашенія посыпались со всѣхъ сторонъ... Время это совпало съ пребываніемъ моимъ на послѣднихъ курсахъ университета. Долженъ сознаться, что я вскорѣ же остылъ ко всѣмъ этимъ приглашеніямъ и бальнымъ соблазнамъ, на нѣкоторое время совершенно отойдя отъ московскаго „свѣта”.

По этому поводу нельзя не отмѣтить ту роль, которую сыграли для моего молодого пытливаго ума Звѣревскія лекціи по исторіи философіи права, прослушанныя мною на второмъ университетскомъ курсѣ и оставившія во мнѣ глубочайшій слѣдъ. Талантливое изложеніе исторіи всѣхъ главнѣйшихъ философскихъ теорій, начиная съ древнѣйшихъ, т. н. „классическихъ” временъ, и кончая современными ученіями, впервые раскрыло передо мною интереснѣйшую область всѣхъ изгибовъ и тайниковъ человѣческой мысли и духа, натолкнувъ мою мысль на стремленіе „осмыслить” свою жизнь.... Найти отвѣтъ — какая цѣль существованія моего „Я”?

Начавшійся процессъ моего „самоуглубленія” и „цѣлеискательства” былъ длителенъ и временами онъ проходилъ небезболѣзненно. Отношеніе мое ко всему окружающему, видѣнному, слышанному и воспринимаемому при чтеніи, стало болѣе вдумчивымъ; во всемъ этомъ хотѣлось яснѣе разбираться и найти скорѣйшее разрѣшеніе вставшаго передо мною во Есей своей остротѣ и широтѣ вопроса — для чего жить?! Одни впечатлѣнія смѣнялись другими, за одними выводами слѣдовали обратные...

Не находя отвѣта въ книжныхъ теоріяхъ, я сталъ ближе присматриваться къ жизни, и вотъ теперь, оглядываясь на много десятковъ лѣтъ назадъ, могу только отдать должное тому величайшему учебнику, который представляетъ сама повседневная, пытливымъ глазомъ и умомъ разсматриваемая, многогранная наша дѣйствительность.

Въ этомъ отношеніи на фонѣ моего далекаго прошлаго вспоминаются два событія, сыгравшія немаловажную роль въ сдвигѣ моего міросозерцанія.

Первымъ такимъ событіемъ была поѣздка моя въ январѣ 1890 г. изъ Москвы въ Буинскій уѣздъ Симбирской губ., на свадьбу моего старшаго брата Дмитрія, которая должна была совершиться въ имѣніи „Кишаки”, принадлежавшемъ Александру Николаевичу Теренину, отцу братниной невѣсты — Ольги. Старики Теренины, крупные помѣщики Симбирской и Казанской губерній, были извѣстными на всю округу сельскими хозяевами и видной въ названныхъ губерніяхъ дворянской знатью.

Степанъ Николаевичъ Теренинъ владѣлъ землями въ Спасскомъ уѣздѣ Казанской губ., и служилъ губернскимъ предводителемъ. Михаилъ Николаевичъ имѣлъ обширныя вотчины и прекрасный конный заводъ при с. Кіяти, въ Буинскомъ уѣздѣ Симбирской губ. Рядомъ съ его владѣніями расположено было упомяічутое мною имѣніе третьяго брата — Александра Николаевича, много лѣтъ выбиравшегося уѣзднымъ предводителемъ. Всѣ упомянутые Теренины были женаты и многосемейны. У Александра Николаевича были двѣ дочери и два сына; жематъ онъ былъ на Марьѣ Дмитріевнѣ Еремѣевой. Старшая ихъ дочь — Ольга, впослѣдствіи жена брата моего Дмитрія, вторая — Александра, вышедшая замужъ за казанскаго помѣщика и земскаго дѣятеля Казина, и, наконецъ, двое мальчиковъ Юрій и Дмитрій — всѣ они росли въ здоровой деревенской обстановкѣ, въ условіяхъ, главнымъ образомъ, материнской заботы, ласки и наставленія. Вышедшая за брата Дмитрія Ольга оказалась, по примѣру своей матери, такой же идеальной женой и матерью крестника моего и единственнаго ихъ сына Дмитрія.

Имѣніе „Кишаки”, гдѣ Теренины безвыѣздно въ то время проживали, было расположено въ 17 верстахъ отъ уѣзднаго города Буинска, и приблизительно въ 75 верстахъ отъ Симбирска. Братъ Димитрій, служившій въ Буинскѣ удѣльнымъ управляющимъ, часто бывалъ въ гостепріимной Теренинской семьѣ, полюбилъ старшую ихъ дочь, милую Ольгу Александровну, сдѣлалъ ей предложеніе и на январь 1890 г. была назначена ихъ свадьба въ Кишаковской церкви. Братъ вызвалъ меня изъ Москвы, прося быть его шаферомъ.

Надо имѣть въ виду, что въ описываемое время Московско-Казанской желѣзной дороги съ развѣтвленіемъ на Инзу-Симбирскъ не существовало. Чтобъ въ зимнее, не навигаціонное время, попасть въ Симбирскъ, необходимо было по желѣзнодорожной линіи Москва-Ряжскъ-Вязьма-Пенза доѣхать до Сызрани, откуда до Симбирска надо было сдѣлать на лошадяхъ всѣ 135 верстъ, и затѣмъ изъ Симбирска слѣдовать такимъ же образомъ дальше до Буинска. Подобный, сложный и длительный путь пришлось продѣлать и мнѣ. Все то. что я впервые на этомъ пути встрѣтилъ, оказалось однимъ изъ тѣхъ событій, которое на меня и на мое тогдашнее неопытномолодое міросозерцаніе произвело огромное впечатлѣніе и оказало рѣшающее воздѣйствіе.

Въ исторіи Средняго Поволжья 1890 и 1891 года останутся навсегда памятными по тому страшному народному бѣдствію — голоду, который охватилъ в то время губерніи Казанскую, Симбирскую, Самарскую, часть Саратовской, Уфимской и Пензенской, и который явился результатомъ небывалой лѣтней засухи 1889 г.,причинившей полнѣйшій недородъ озимыхъ, яровыхъ хлѣбовъ и гибель всѣхъ травъ.

Выѣхавъ изъ сытой, веселившейся Москвы, и попавъ черезъ два дня въ Сызрань, большой узловой центръ, откуда тянулись безконечные обозы по всѣмъ направленіямъ съ продовольственнымъ и сѣменнымъ грузомъ, я былъ пораженъ и подавленъ невиданной мною доселѣ обстановкой сплошныхъ лишеній, людской скорби и болѣзней.

Въ январѣ 1890 года, на почвѣ многомѣсячнаго недоѣданія, а въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ подлиннаго голода, тифозная эпидемія стала повсемѣстно свирѣпствовать въ ужасающихъ размѣрахъ. Отправившись изъ Сызрани въ дальній, непривычный для меня путь на Симбирскъ, на отчаяннаго вида тощихъ, некормленныхъ клячахъ, съ полуголоднымъ ямщикомъ на облучкѣ; кувыркаясь до морской тошноты изъ одного ухаба въ другой по разбитой обозами большой Ташлинской дорогѣ, я бывалъ радъ остановкамъ для перепряжекъ лошадей, чтобы размять затекшія ноги и отдохнуть отъ своеобразной „морской” дорожной качки по безконечнымъ раскатамъ и ухабамъ. Но эти же остановки, давая мнѣ физическій отдыхъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, мучительно каждый разъ отзывались на моей юной психикѣ при встрѣчахъ съ распухшими отъ голода крестьянами и ихъ дѣтьми, просившими отъ проѣзжихъ куска хлѣба; при видѣ заколоченныхъ избъ, вслѣдствіи поголовно вымершихъ въ нихъ отъ тифа семей, или тѣхъ заплеснѣлыхъ черствыхъ комковъ, напоминавшихъ темно-бурую пористую землю, которые назывались въ тѣхъ мѣстахъ „хлѣбомъ и которые представляли собой не что иное, какъ смѣсь лебеды съ землей, въ лучшемъ случаѣ съ прибавленіемъ желудиной муки...

И вотъ, подъ впечатлѣніемъ раскрывавшихся передъ моими глазами яркихъ по своей силѣ и правдѣ картинъ суровой житейской дѣйствительности, много мною было передумано и пережито... Рѣзко выявившаяся передо мною параллель — сытой до обжорства Москвы и голоднаго до ужаса Сызранскаго пути — неотступно сверлила мои мозгъ и душу. Все мое молодое нутро жестоко страдало отъ этого потрясающаго сопоставленія и инстиктивно тянулось на помощь голодному, больному и обездоленному своему... ближнему.

Цѣль жизни стала какъ бы сама собой намѣчаться. Дальнѣйшая поѣздка изъ Симбирска въ Буинскъ сопровождалась той же безотрадной картиной вымиравшей, голодной деревни... Обратный проѣздъ до Сызрани лишь удвоилъ силу общихъ моихъ впечатлѣній отъ моего путешествія... и въ Москву я вернулся не тѣмъ, какимъ я выѣхалъ.

Теоретическая путаница, ранѣе царившая въ моей головѣ при анализѣ разнообразныхъ философскихъ теорій съ цѣлью выбора наилучшей изъ нихъ для осознанія жизненнаго идеала, теперь разрѣшилась сама собой... Не въ столицѣ, а тамъ —въ глухой провинціи, я впервые увидалъ вопіющую человѣческую нужду и ощутилъ всѣмъ своимъ юнымъ помысломъ, всѣмъ езоимъ сердцемъ повелительную необходимость идти навстрѣчу страждущимъ.

Созналъ я также впервые и то, что философія Христова ученія о цѣли жизни — всемѣрно любить своего ближняго — единственно вѣрная, стоящая превыше всѣхъ остальныхъ...

Другое событіе, оставшееся у меня въ памяти и такъ же сильно повліявшее на всю мою психику, случилось въ послѣдующемъ 1891 году, явившимся прямымъ послѣдствіемъ предыдущаго голоднаго 1890 года, какъ въ смыслѣ продолженія недорода и недоѣданія, такъ, главнымъ образомъ, въ отношеніи развитія на почвѣ ослабленнаго народнаго организма всевозможныхъ эпидемій, включая появленіе на Волгѣ лѣтомъ 91 года страшной гостьи — холеры.

Зловѣщіе слухи о возникновеніи холерной эпидеміи стали появляться еще съ ранней весны этого года, тотчасъ же по открытіи навигаціи; первые же ея грозные признаки обнаружились въ Астрахани на рыбныхъ промыслахъ и, несмотря на принятыя санитарныя мѣры, холера стала быстро распространяться по всему Волжскому бассейну, продвигаясь вверхъ попутно съ пароходнымъ движеніемъ, а съ пристанскихъ центровъ быстро овладѣвая всей прибрежной территоріей, проникая далеко вглубь въ провинцію и стремительно заражая цѣлыя поселенія.

Мало-по малу, страшная гостья подбиралась и къ нашимъ мѣстамъ. Появились заболѣванія въ Симбирскѣ и наконецъ громъ грянулъ: холерные случаи начались и въ нашемъ селѣ Головкинѣ. Эпидемія стала быстро и безпощадно распространяться среди обезумѣвшихъ отъ страха и ужаса крестьянъ... Мимо нашей усадьбы и рядомъ расположенной церкви потянулись мрачныя процессіи: — ежедневно проносили на особо огороженное кладбище по десяти и болѣе гробовъ.

Настроеніе всего поволжскаго населенія — въ частности и нашего Головкинскаго, сначала паническое, вскорѣ превратилось въ злобно-подозрительное. Стали ходить всевозможные слухи объ отравѣ простого люда „господами” и „попами”, по наущенію которыхъ, съ ними заодно, дѣйствуетъ якобы весь врачебный и санитарный персоналъ. Начали учащаться случаи народнаго самосуда надъ отдѣльными лицами, заподозрѣнными въ лихихъ дѣйствіяхъ по распространенію заразы. То тамъ, то сямъ убивались доктора, фельдшера.

Въ Головкинѣ было также тревожно. Слухи ползли недобрые. Холера продолжала немилосердно свирѣпствовать, и на селѣ виднѣлось много домовъ съ забитыми ставнями Моръ шелъ сплошной... Говорили о господскомъ дворѣ, гдѣ останавливались врачи, начался со стороны насторожившагося населенія устанавливаться присмотръ за нимъ даемъ и особенно по ночамъ...

При подобномъ напряженномъ настроеніи Головкинскихъ обывателей случилось вдругъ событіе, повлекшее за собой рядъ тяжелыхъ и неожиданныхъ послѣдствій, оставившихъ глубокій слѣдъ на всемъ укладѣ моихъ мыслей.

Въ одинъ изъ іюньскихъ дней къ берегу Головкинскаго Борка прибило Волжскимъ теченіемъ трупъ неизвѣстнаго человѣка. Случалось это не разъ на нашемъ огромномъ водномъ плесѣ въ 30 верстъ длиной, а великая рѣка Волга, кому была родной матерью, а другому и злой мачехой сказывалась...

О прибитомъ къ берегу мертвомъ тѣлѣ узнало „начальство” раньше времени. Надо думать, что объ этомъ случайно на Борковскомъ хуторѣ узналъ кто-либо изъ мѣстныхъ полицейскихъ — десятникъ или сотникъ, сдѣлалъ приказъ о „сохранности” и донесъ уряднику, а тамъ дѣло пошло, какъ слѣдуетъ тому быть, „по начальству”. Становой приставъ, жившій въ то время въ с. Старой Майнѣ, въ 9 верстахъ отъ Головкина, узнавъ о „происшествіи”, приказалъ установить, согласно закона, надлежащій порядокъ охраненія обнаруженнаго трупа впредь до производства осмотра, дознанія и дальнѣйшаго слѣдствія. Устроенъ былъ около берега особо приспособленный ледникъ въ видѣ крытаго шалашика и положили туда полуразложившійся трупъ. Двое рыбаковъ были приставлены для окарауливанія и доставки изъ деревни льда. Въ Головкинѣ объ этомъ случаѣ мало кто зналъ, да и время было такое, что не до другихъ было — свое горе стояло выше головы... Холера продолжала свирѣпствовать безъ жалости и разбора. Пріѣхалъ, наконецъ, около полудня, въ село Головкино самъ становой для производства дознанія; остановился на „взъѣзжей”* и сдѣлалъ для сего черезъ урядника рядъ распоряженій, между прочимъ, и о вызовѣ съ Борка, расположеннаго въ 17 верстахъ отъ Головкина, для допроса обоихъ рыбаковъ, караулившихъ мертвое тѣло.

Напрасно „Его Благородію” докладывали, что время стоитъ недоброе, что вызывать съ Волги, за 17 верстъ, чужихъ людей, ”на ночь глядя”, опасно и т. д. Приказъ былъ данъ и больше становой слушать не хотѣлъ, а пока, въ ожиданіи „Его Благородіе” занялось „пріятнымъ времяпрепровожденіемъ” въ видѣ выпивки, закусокъ. А тамъ, глядишь, настала пора за ужинъ приниматься... Однимъ словомъ, время шло для „начальства” незамѣтно....

Тѣмъ временемъ, тамъ, за стѣнами „взъѣзжей”, происходило слѣдующее: караулившіе „тѣло” тетюшскіе рыбаки, получивъ поздно вечеромъ, почти передъ закатомъ солнца, срочный вызовъ „начальства” немедленно явиться въ Головкино ла „взъѣзжую” для дознанія, были сначала въ большой нерѣшительности, какъ имъ поступить. Люди они были „сторонніе”; слышали они про „неблагополучіе” Головкинскаго люда и про злобное ихъ настроеніе; время было позднее, придутъ ночью... „Какъ бы грѣха какого не случилось”?! — такъ говорили они между собой, да и нашъ лѣсникъ Алексѣй Тарасовъ склонялся къ тому, что не слѣдъ имъ обоимъ ночью въ чужомъ селѣ, да еще въ такое опасное время „путаться”.

Съ другой стороны, приказъ строгій начальства... Рыбакъ помоложе совѣтовалъ отложить до утра, а другой — старшій все жъ надумалъ идти „по закону” и послушаться начальства, а „тамъ, что будетъ”!... На все де „воля Божья”... Сказано — сдѣлано...

И вотъ, почти около полуночи изъ-подъ горнаго спуска, съ луговой стороны, появляются на церковной площади с. Головкина двѣ таинственныя фигуры, которыя натыкаются на ночного караульщика, приставленнаго населеніемъ исключительно въ виду „неблагополучнаго” времени и слуховъ о возможныхъ лихихъ людяхъ, распускающихъ среди народа страшную заразу... „Что за люди?!” останавливаетъ ночныхъ пришельцевъ окрикъ караульщика. Тѣ ему объяснили, что они „сторонніе”, и спросили, какъ имъ найти „взъѣзжую”, гдѣ ихъ ждетъ становой. Тотъ имъ по-своему поразсказалъ, гдѣ

[* Особая изба, нанимаемая для отправленія обязанностей служебныхъ лицъ.] находится эта изба: „Идите, молъ, прямо по селу, а затѣмъ, пройдя домовъ двадцать, заверните въ проулокъ налѣво”...

Все жъ этому дозорному такое появленіе „стороннихъ”, въ ночное время, да еще къ становому, показалось страннымъ. Пошелъ онъ за ними слѣдить... Несчастные рыбаки, чтобъ не: сбиться — стали подходить по дорогѣ къ избамъ, стучали и спрашивали все про одно и то же — „гдѣ найти взъѣзжую?” Такъ подошли къ одному дому, разбудили хозяевъ, дальше другихъ встревожили и не успѣли дойти до переулка, гдѣ. обрѣталась пресловутая ихъ „взъѣзжая”, какъ сзади ихъ образовалась многочисленная толпа Головкинскихъ крестьянъ, вс тревоженныхъ приходомъ въ неурочный часъ и такое страдное время „стороннихъ” людей.

Толпа росла ежеминутно. Народился самъ собой слухъ: пришли-де лихіе люди по наущенію „господъ” и „начальства” „пущать” заразу... Какъ пламя, разбушевавшееся по разлитому керосину, такъ и молва эта всѣхъ Головкинскихъ обитателей въ мигъ обуяла...

Бросились къ церкви,забили въ набатъ, и не успѣлъ заглохнуть послѣдній ударъ колокола, какъ на обрывѣ села, какъ разъ противъ котораго находился поворотъ въ злосчастный переулокъ, оказались бездыханные, растерзанные озвѣрѣлой толпой, два трупа несчастныхъ рыбаковъ, явившихся жертвенной данью жестокому холерному безвременью и дикому невѣжеству крестьянскихъ массъ.

Быстро вокругъ убитыхъ образовалось огромное скопленіе Головкинскихъ обывателей, взбудораженныхъ набатомъ, уличнымъ шумомъ и всевозможными тревожными слухами. Неизвѣстно, какъ были въ ночной темнотѣ убиты пришлые съ Волги рыбаки, но жестокая расправа совершилась. Первая вспышка народнаго гнѣва противъ „лихихъ” распространителей страшной заразы въ звѣрской формѣ была удовлетворена. Результатъ на лицо — растерзанные трупы, освѣщенные тусклыми фонарями, валялись у всѣхъ на глазахъ...

Но вотъ начала наступать реакція: среди обступившей толпы зародилась невольная жалость и закралось у многихъ сомнѣніе: виновны ли эти несчастные?.. Вѣдь шли они къ становому на взъѣзжую! Недаромъ же они спрашивали у нѣкоторыхъ, какъ дойти до нея!...Стали на эту тему разсуждать, народъ какъ бы опомнился и надумалъ отправиться самъ по пути, по которому пробирались злополучные жертвы его же дикаго самосуда...

Рѣшено было всѣмъ идти на взъѣзжую къ становому узнать правду отъ самого „начальства”. Время было за полночь, когда толпа повалила въ переулокъ къ избѣ, гдѣ находился приставъ, и которая принадлежала богатому въ то время мѣстному крестьянину Сергѣю Акутенкову, гонявшему ямщину.

Мужикъ онъ былъ ловкій и хитрый. Когда дошла до него страшная вѣсть, объ убійствѣ рыбаковъ, онъ быстро сообразилъ, что не сдббровать находившемуся въ его избѣ „начальству”, тѣмъ болѣе, что его благородіе продолжало „прохлаждаться” и бражничать... Закрывъ всюду ставни, потушивъ огонь, онъ спряталъ испугавшагося станового во дворѣ на сѣновалѣ, и встрѣтилъ подошедшую толпу завѣреніемъ, что приставъ уѣхалъ обратно въ Майну. Народъ этому, однако, не повѣрилъ. Акутенковъ понялъ, что дѣло его плохо и самъ скрылся.

, Толпа взломала дверь, стала шарить всюду и искать пропавшаго станового. Утихшіе страсти стали снова разростаться. Былъ моментъ, когда становой, спрятавшійся въ сѣнѣ, подвергался опасности быть заколотымъ вилами, которыми всюду тыкали и шарили въ поискахъ бѣглеца. Въ концѣ концовъ, разломавъ часть крыши сѣновала, онъ, пользуясь ночной темнотой, какимъ-то чудомъ, разными задворками и глухими гумнами, пробрался въ поле, откуда прямо бросился бѣжать въ близь расположенную усадьбу дяди моего Михаила Михайловича Наумова, который тотчасъ же далъ ему лошадей, и на разсвѣтѣ окружнымъ путемъ, минуя село Головкино, становой доѣхалъ до своей Майнской квартиры. Первое, что онъ сдѣлалъ, вернувшись благополучно домой, — послалъ шифрованную срочную депешу въ Самару губернатору о „вспыхнувшемъ въ селѣ Головкино холерномъ бунтѣ съ человѣческими жертвами”.

Исправлялъ должность губернатора въ то время А. П. Роговичъ, впослѣдствіи членъ Государственнаго Совѣта и Товарищъ Оберъ-Прокурора Святѣйшаго Синода, который немедленно пріѣхалъ въ Головкино во главѣ цѣлой сотни казаковъ.

Роговичъ былъ жестокій человѣкъ и правитель. Ни съ кѣмъ не говоря, и слушая только мѣстнаго станового, фактическаго виновника всего происшедшаго, онъ ему же поручилъ произвести срочное по дѣлу дознаніе. Казаки были расквартированы по сельскимъ домамъ; офицерство было размѣщено въ нашихъ усадьбахъ. Становой, самъ рѣшительно ничего не зная, будучи въ памятную ту ночь полупьянъ и „до смерти” перепуганъ, заносилъ въ дознаніе главнымъ образомъ все со словъ хозяина взъѣзжей — пройдохи Акутенкова.

Здѣсь я долженъ пояснить одно для этого дѣла важное превходящее обстоятельство: надо имѣть въ виду, что самое село Головкино церковью и смежной съ ней нашей („Николаевской”) усадьбой дѣлилось поровну на два т. н. „конца” — одинъ, ведущій по дорогѣ къ с. Старой Майнѣ и расположенный вдоль озера „Яикъ”, назывался также „Яицкимъ”, другой, въ противоположномъ направленіи по дорогѣ къ Симбирску вдоль рѣки „Уреня”, именовался „Уренемъ” или „Уренскимъ”. Взъѣзжая изба, куда направлялись вызванные становымъ рыбаки съ Борка, расположена была въ Уренскомъ концѣ села. Слѣдовательно, всѣ тѣ люди, которые разбужены были опросами проходившихъ ночью рыбаковъ и которые, прямо или косвенно, были виновниками случившагося звѣрскаго самосуда — всѣ они принадлежали къ обитателямъ того же „Уреня”. гдѣ проживалъ и самъ Акутенковъ, числясь съ нимъ въ сосѣдствѣ или по мѣстному нарѣчію „въ шабрахъ”. Несмотря на набатъ, врядъ ли кто могъ сбѣжаться съ Яицкаго конца; а, если кто и подошелъ, то пожалуй лишь къ тому времени, когда расправа съ несчастными рыбаками была окончена.

И вотъ Акутенковъ, которому становой поручилъ составить списокъ „зачинщиковъ бунта”, будучи мужикомъ „себѣ на умѣ”, и зная, можетъ быть, дѣйствительныхъ виновниковъ произведеннаго самосуда и нападенія на его избу, но не желая выдавать своихъ „шабровъ” — сосѣдей, взялъ да и записалъ кого попало, а больше своихъ недруговъ изъ числа Головкинскихъ крестьянъ, проживавшихъ на совершенно противоположной сторонѣ села.

Дознаніе быстро было становымъ закончено, списки представлены, и Губернаторъ на другой же день приказалъ привести зъ исполненіе свое распоряженіе. Въ результатѣ до 100 человѣкъ съ „Яицкаго конца” неповинныхъ крестьянъ были подвергнуты на площади публичной поркѣ. На другой день Губернаторъ уѣхалъ, казаки оставались еще съ недѣлю. Всѣ эти событія произошли въ какіе-нибудь три — четыре дня.

Отъ неожиданности наѣзда необычныхъ властей съ войсками и невѣроятныхъ послѣдствій экспедиціи сначала всѣ голову потеряли... Лишь спустя нѣкоторое время люди мало-по-малу стали приходить въ себя и отдавать себѣ отчетъ въ томъ сплошномъ ужасѣ, который произошелъ на нашихъ глазахъ. Первые взялись за выясненіе правды — старики Наумовы — отецъ и его братья.

Общими же усиліями удалось вскорѣ же выяснить всю преступность поведенія самого станового, который былъ уволенъ отъ должности и преданъ суду. Хозяинъ „взъѣзжей”, Акутенковъ, вынужденъ былъ вскорѣ покинуть свое родное село; сама судьба его потомъ доканала: изъ зажиточнаго крестьянина впослѣдствіи онъ принужденъ былъ превратиться въ рабочаго „золоторотца”. По поводу же убійства обоихъ рыбаковъ возбуждено было соотвѣтствующее судебное дѣло.

Все это такъ, но первоначальное впечатлѣніе отъ всего видѣннаго и пережитаго оставило во мнѣ надолго тяжелый осадокъ, и въ моей юной головѣ зародилась опредѣленная рѣшимость въ будущемъ посвятить всего себя на дѣло отстаиванія правды, просвѣщенія народа и защиты угнетенныхъ.

Болѣе понятны и осмысленны стали для меня извѣстные стихи Некрасова:

Господь! твори добро народу!

Благослови народный трудъ,

Упрочь народную свободу,

Упрочь народу правый судъ!

Чтобы благія начинанья

Могли свободно возрасти,

Развей въ народѣ жажду знанья

И къ знанью укажи пути....

Хотѣлось выработать изъ себя человѣка знанія и посвятить себя всецѣло служенію народу, столь нуждавшемуся въ совѣтахъ, просвѣщеніи и защитѣ. На это и были направлены въ то время всѣ мои помыслы и силы. Отсюда понятно, почему съ зимы 1890-91 г. у меня стало проявляться замѣтное охлажденіе къ бывшимъ моимъ мечтамъ о музыкально-артистической карьерѣ и я съ особымъ рвеніемъ принялся за изученіе унивеситетскихъ наукъ, знакомясь одновременно съ обширной въ то время литературой т. н. „народническаго” направленія, главнымъ образомъ въ лицѣ Златовратскаго, Успенскаго. Пругавина и др.

Къ этому же времени надо отнести возникновеніе, подъ вліяніемъ бесѣдъ съ княземъ А. И. Урусовымъ, стремленія посвятить себя адвокатурѣ, какъ профессіи, наиболѣе соотвѣтствовавшей, согласно тогдашнимъ моимъ взглядамъ, влеченіемъ моимъ идти на помощь и защиту ближнихъ въ лицѣ темнаго и безправнаго, какъ мнѣ казалось, русскаго народа. Въ юной пылкой головѣ складывалась такая завидная перспектива — окончить блестяще курсъ, получить отъ университета заграничную командировку, сдать потомъ магистерскій экзаменъ, причислиться по той или другой спеціальности (намѣчалась кафедра по уголовному праву) къ Университету, затѣмъ — профессура, и одновременно — вступленіе въ сословіе московской адвокатуры съ зачисленіемъ въ качествѣ помощника къ князю А. И. Урусову.

Вся эта программа была одобрена самимъ княземъ и профессоромъ Колоколовымъ. Первоначальную ея часть удалось осуществить полностью. Съ этою целью я даже остался лишній годъ на послѣднемъ курсѣ для болѣе основательной подготовки къ Государственнымъ Экзаменамъ, которые я и сдалъ болѣе чѣмъ благополучно.

Въ ожиданіи же осуществленія послѣдующихъ стадій намѣченной мною жизненной схемы, а также въ силу необходимости, такъ или иначе, вырѣшить вопросъ объ отбываніи мною воинской повинности, я временно причислился въ качествѣ кандидата на судебную должность при Московской Судебной Палатѣ.

Но въ дальнѣйшей моей судьбѣ все вышло согласно мудрому изрѣченію: „человѣкъ предполагаетъ, Богъ располагаетъ”. Моимъ студенческимъ мечтамъ не суждено было осуществиться... По неисповѣдимому Божьему предопредѣленію, личная и дѣловая моя жизнь приняла совершенно неожиданный для меня самого оборотъ, давшій мнѣ, впрочемъ, полностью удовлетвореніе въ основномъ моемъ желаніи — служить родному народу честнымъ совѣтомъ и посильными своими знаніями.... Случилось все это такъ: основательно отдохнувши лѣтомъ послѣ государственныхъ экзаменовъ, я собирался отбывать воинскую повинность въ качествѣ вольноопредѣляющагося въ Москвѣ въ 3-мъ Сумскомъ бывшемъ гусарскомъ, въ то время драгунскомъ, полку, для чего еще ранѣе я подучивался и тренировалъ себя въ манежѣ въ кавалерійской ѣздѣ.

Въ сентябрѣ 1892 года получаю я здругъ отъ Михаила Ѳеодоровича Бѣлякова, бывшаго тогда Симбирскимъ Уѣзднымъ Предводителемъ Дворянства слѣдующую телеграмму: „Если хочешь пріѣзжай — освободимъ”. Дѣло въ томъ, что будучи незадолго до этого въ Симбирскѣ, я имѣлъ съ Бѣляковымъ разговоръ по поводу отбыванія мною воинской повинности, ввиду того, что по окончаніи курса гимназіи, я былъ приписанъ къ Симбирскому городскому участку. Бѣляковъ зналъ о моемъ дефектѣ зрѣнія, довольно оригинальномъ — сильной близорукости праваго глаза.

Уѣзжая въ Москву, я на всякій случай просилъ Михаила Ѳеодоровича Бѣлякова справиться по поводу моего зрѣнія, возможно ли мнѣ освободиться отъ воинской повинности, благодаря моей одноглазой близорукости. Вслѣдствіе этого я и получилъ отъ Михаила Ѳеодоровича телеграмму, побудившую маня выѣхать въ Симбирскъ на очередной осенній воинскій наборъ...

Заручившись свидѣтельствомъ о состояніи моего зрѣнія отъ извѣстнаго московскаго окулиста Крюкова, я предъявилъ таковое Симбирскому Воинскому Присутствію. Меня отправили въ больницу на испытаніе, которое оказалось въ мою пользу, и въ тотъ же день мнѣ было объявлено постановленіе Присутствія, признавшаго меня негоднымъ для военной службы и вслѣдствіе этого освободившаго отъ нея меня навсегда.

Обстоятельство это являлось для маня событіемъ огромной важности: оно развязывало мнѣ руки и предоставляло возможность немедленно же приступить къ задуманной работѣ, но попавъ въ Симбирскъ въ среду близкихъ родныхъ и добрыхъ друзей, будучи пока свободнымъ отъ какихъ-либо обязанностей и срочныхъ дѣлъ, я прежде всего навѣстилъ отца въ Головкинѣ.

Вернувшись оттуда въ Симбирскъ около 10 ноября, передъ отъѣздомъ моимъ къ роднымъ, проживавшимъ въ Симбирской губ., я встрѣтилъ бывшаго въ то время нашимъ Уѣзднымъ Ставропольскимъ Предводителемъ¹ Дворянства Бориса Михайловича Тургенева, который, узнавъ, что я освобожденъ отъ воинской повинности, сталъ настойчиво звать къ себѣ въ уѣздъ въ качествѣ земскаго начальника, институтъ которыхъ только что вводился въ Самарской губерніи.

Какъ разъ въ это время, за уходомъ изъ земскихъ начальниковъ князя Юрія Сергѣевича Хованскаго, получившаго мѣсто Управляющаго Отдѣленіемъ Крестьянскаго Банка въ Симбирскѣ, въ Ставропольскомъ уѣздѣ освобождался одинъ участокъ, и Борисъ Михайловичъ Тургеневъ горячо убѣждалъ меня его взять, во всѣхъ отношеніяхъ его расхваливая. Зная мою любовь къ охотѣ и природѣ, онъ особенно подчеркивалъ красоту мѣстости и изобиліе въ ней всяческой дичи. Участокъ этотъ расположенъ былъ въ самой южной части уѣзда, около Царева Кургана, съ центральной резиденціей въ с. Новомъ Буянѣ.

Несмотря на всѣ уговоры, я отказался наотрѣзъ, сославшись на принятое мною рѣшеніе идти по намѣченному пути — профессуры и адвокатуры. Борисъ пришелъ отъ подобнаго отвѣта въ состояніе крайняго раздраженія... „Какъ? — воскликнулъ онъ — Наумову, да въ „аблокаты” идти? Да ты съ ума сошелъ!” и пр. Я былъ неумолимъ и Тургеневъ ушелъ отъ меня разстроенный и обозленный.

Подобное же, если не худшее, отношеніе я встрѣтилъ со стороны другихъ ставропольцевъ-дворянъ, такъ что, въ концѣ концовъ, былъ радъ уѣхать къ Ухтомскимъ въ с. Peпьевку, отстоявшую отъ Симбирска въ 40 верстахъ. Выпалъ снѣгъ, установилась отличная „первопутка”, и я заранѣе предвкушалъ любимую охоту по „порошѣ”.

Студенческая моя жизнь въ Москвѣ, новый кругъ занятій и знакомыхъ, неиспытанныя ранѣе всевозможныя впечатлѣнія и переживанія — все это заслоняло прежнее, и лишь въ тѣ рѣдкіе случаи, когда бывало во время каникулъ наѣзжалъ я въ Репьевку и Нагаткинскіе края при встрѣчахъ съ Маней во мнѣ воскресало то прежнее чувство къ ней, которое ни къ кому другому я никогда не ощущалъ.

Такъ и теперь, скользя що пухлому снѣгу и ровному пути, я сталъ какъ-то особенно радостно думать о встрѣчѣ съ ней, мечтая съ нею подѣлиться по-старому.

Дорога отъ Симбирска до Репьевки быстро промелькнула и вскорѣ произошла наша радостная встрѣча съ братьями Ухтомскими, съ которыми тоже приходилось рѣдко встрѣчаться за послѣдніе годы, за исключеніемъ, конечно, князя Александра, съ которымъ мы были вмѣстѣ въ Университетѣ.

По пріѣздѣ моемъ къ Ухтомскимъ, я засталъ у нихъ большое общество молодежи. По вечерамъ музицировали, слушали чудные голоса княгини Ухтомской и мѣстнаго врача Н. В. Глядкова, весело и охотно играли въ винтъ и пр. Днемъ, пользуясь установившейся чудной зимней погодой и первопуткой, большой компаніей, мы обычно отъѣзжали въ Свіяжныя мѣста на охоту съ загонщиками и гончими, кто съ ружьями, другіе съ борзыми... Естественнымъ охотничьимъ приваломъ былъ небольшой, но уютный домъ-хуторъ князя Михаила Ухтомскаго, гдѣ насъ встрѣчала съ обычной своей веселостью и радушіемъ столь любившая общество и скучавшая въ своемъ деревенскомъ одиночествѣ его жена — княгиня Клавдія.

Первая моя поѣздка изъ Репьевки, совмѣстно съ Ухтомскими, была въ Нагаткино къ Бѣляковымъ, гдѣ въ то время они жили всей своей семьей. Гостила у нихъ одна изъ моихъ любимыхъ тетушекъ, какъ порохъ вспыльчивая, но сердечная и добрѣйшая Леонила Афанасьевна Ратаева, родная сестра покойнаго Ѳеодора Афанасьевича Бѣлякова.

Встрѣча моя съ Маней была для меня огромной радостью, но, какъ это обыкновенно случается, ничего, о чемъ мечталось мнѣ въ дорогѣ, почти другъ другу сказано не было. Ограничились обычными привѣтственными фразами и малоинтересными разговорами, прошлись по усадьбѣ, заходили на конный заводъ и разстались, условившись вскорѣ встрѣтиться у Ухтомскихъ.

Хуже всего было для меня то, когда меня спрашивали, гдѣ и какъ я собираюсь служить. Въ Москвѣ моя житейская дѣловая программа казалась мнѣ естественной и достойной, здѣсь же, въ Симбирскѣ, она возбуждала у всѣхъ моихъ родныхъ чувство изумленія и всеобщаго порицанія... То же случилось и въ Нагаткинѣ, когда на вопросы, заданные мнѣ обѣими моими тетушками М. И. Бѣляковой и Л. А. Ратаевой, что я буду дѣлать, обѣ пришли въ неописуемую ярость, услыхавъ отъ Саши Наумова, что онъ собирается быть адвокатомъ... Одна лишь Маня — помнится мнѣ — на это ничего не сказала и что-то про себя видимо думала...

Потомъ, спустя недѣлю, мнѣніе ея я узналъ и оно меня побѣдило, направивъ намѣченное дѣловое творчество на благо того же родного народа, но по совершенно новому пути, оказавшемуся для меня съ начала и до конца полнымъ интереса, успѣха и счастья во всѣхъ отношеніяхъ, вплоть до сложившейся потомъ моей личной семейной жизни.

Случилось это событіе 22 ноября 1892 года. Съ утра этого дня съѣхалось въ Китовку на охоту много гостей. Подъѣхала изъ Нагаткина и Маня Бѣлякова со своими знакомыми — супругами Глядковыми. Погода стояла отличная и охота оказалась удачной. По окончаніи ея, къ 4 ч. пополудни къ крыльцу Китовской усадьбы стали подъѣзжать одна тройка за другой. Небольшія, но уютныя комнаты деревенскаго дома князя Михаила Ухтомскаго быстро заполнились оживленной толпой проголодавшихся гостей. Простой вкусный обѣдъ со всякими предварительными закусками и доморощенными винами — все это дополнило веселое довольство съѣхавшихся... Никто не торопился покидать гостепріимный домъ... Наступала великолѣпная тихая зимняя ночь, ждали восхода полной луны для разъѣзда... Упросили Н. В. Глядкова спѣть. Все замолкло при первыхъ же бархатныхъ нотахъ его чуднаго мощнаго баритона... Высокій, красивый статный брюнетъ съ лицомъ русскаго витязя запѣлъ: „У вратъ обители святой”... Очарованное общество долго его не отпускало, безъ конца прося его продолжать, но, наконецъ, хозяйка сжалилась надъ нимъ, и къ общему восторгу, сама запѣла сроимъ удивительнымъ сопрано рѣдкой мощи и красоты... Потомъ послышались дуэты, перешли затѣмъ на общій хоръ...

Всѣ столпились въ залѣ и столовой. Одни лишь мы съ Маней, незамѣтно для самихъ себя, очутились въ маленькой гостиной за раскрытымъ карточнымъ столомъ, приготовленнымъ для игры въ винтъ, но забытымъ, благодаря начавшемуся импровизированному концерту.

И вотъ, подъ аккомпанимантъ пѣнія, возникъ у насъ съ Маней давно желанный мною разговоръ обо всемъ за время нашей разлуки пережитомъ и передуманномъ мною въ Москвѣ. Никому другому, а именно ей, моей прежней любимой подругѣ дѣтства и юности, хотѣлось пересказать всѣ мои мечты и планы о будущемъ и подробно объяснить мотивы моихъ рѣшеній и предположеній.

Маня меня слушала, не перебивая, а потомъ стала что-то чертить мѣлкомъ передъ собой да зеленомъ сукнѣ ломбернаго столика. Сначала я не обращалъ на это вниманія, продолжая торопиться высказать все накопившееся во мнѣ. Говорилъ я о томъ, какъ я стремился всего себя отдать на пользу ближнему, какъ русскій простой народъ нуждался въ нашей помощи, и почему я хочу идти въ его совѣтники и защитники.. Дальше я не говорилъ... дальше было не до словъ — глаза мои явственно различили начертанныя Маней слова: „Я тебя ждала”, а подъ этой фразой: „я т... л...”.

Замолкнувъ, я на нее взглянулъ и сердце подсказало весь радостный смыслъ, скрытый подъ этими иниціалами. Невольно прильнувъ къ ея рукѣ, я почувствовалъ ея торопливый поцѣлуй въ голову... Въ это время къ намъ въ комнату стали входить. Быстрымъ движеніемъ руки Маня стерла написанное, незамѣтно сняла висѣвшій на ея браслетѣ брелокъ въ видѣ пчелки и передала мнѣ, сказавъ: „Возьми на счастье”...

Все остальное время пребыванія моего въ Китовкѣ, охваченный избыткомъ безудержнаго счастья, я провелъ въ безпредѣльно-радостномъ настроеніи, ни на одно мгновенье стараясь не упускать изъ виду дорогое для меня существо, съ которымъ, къ общей нашей досадѣ, мнѣ не пришлось болѣе быть наединѣ. ¹

Но время шло... Гости собрались разъѣзжаться... Луна взошла и, какъ сказочно-мощный электрическій фонарь, освѣщала свѣжій снѣжный покровъ россійскаго деревенскаго простора. Начались взаимныя прощанья, слышались веселыя пожеланія, шумъ, хохотъ...

Одѣвшись въ сѣрый полушубокъ, съ каракулевой шапкой на головѣ, я сталъ помогать то тѣмъ, то другимъ усаживаться въ широкія сани. Въ Китовку я пріѣхалъ съ Александромъ Ухтомскимъ на его тройкѣ и разсчитывалъ съ нимъ же вернуться обратно.

Но вотъ, къ крыльцу безъ бубенцовъ, но на могучемъ ходу кровныхъ „Орловскихъ” красавцевъ, подкатываетъ вороная тройка... Лихой кучеръ мастерски осаживаетъ послушныхъ ему лошадей. Не успѣли конюха раскрыть мѣховую полость, какъ одѣтая въ полушубкѣ и сѣрой каракулевой шапочкѣ Маня Бѣлякова быстро впрыгнула въ поданныя сани и, вскинувъ на меня своими горящими карими глазами, быстро и тихо промолвила: „Саша, садись!” — Броситься къ ней въ сани было дѣломъ одной секунды... Раздался затѣмъ властный приказъ барышни: „Пошелъ!” и застоявшіеся рысаки понесли насъ плавной рысью въ бѣлесоватую полевую даль сказочно освѣщенную полной луной, единственной свидѣтельницей нашего, тогда беззавѣтнаго, молодого счастья... И вотъ — въ эту нашу съ Маней совмѣстную поѣздку отъ Китозки до Репьевки, въ эту дивную лунную зимнюю ночь рѣшилась вся моя дальнѣйшая участь, судьба всей моей будущей жизни и дѣловой карьеры... На то видно была воля Божья.

Прижавшись близко другъ къ другу и закрывшись почти съ головой огромной мѣховой полостью, мы успѣли обо многомъ наговориться, а главное остановиться на одномъ основномъ рѣшении — поженившись, поселиться въ деревнѣ. Въ этомъ отношеніи Маня была неумолима, доказывая мнѣ, что пользу, которую я хочу принести простому народу, возможно наиболѣе полно осуществить именно, живя въ деревнѣ, среди самого населенія.

Узнавъ, что Борисъ Тургеневъ предлагалъ мнѣ должность земскаго начальника, она посовѣтовала мнѣ воспользоваться этимъ и немедленно принять такое назначеніе. „Благословись и рѣшай, а тамъ и заживемъ счастливо!” Съ этими напутственными словами разсталась со мной моя новонареченная невѣста у подъѣзда Репьевскаго флигеля, сама торопясь къ себѣ домой въ Нагаткино — былъ поздній часъ...

Вошелъ я къ себѣ, и, не зажигая свѣта, сѣлъ къ окну, да такъ и оставался до утра въ какомъ-то невольномъ оцѣпенѣніи, чувствуя всѣмъ своимъ юнымъ существомъ, что произошло со мной что-то небывалое, неожиданно-серьезное. Было на душѣ у меня тогда и радостно, и страшно...

Думала ли, предполагала ли ты, дорогая Маня, тогда, въ ту чудную ночную нашу поѣздку, что возымѣвъ силу надо мной, ты принесла мнѣ столько добра и счастья, направивъ своимъ любовнымъ совѣтомъ всю мою послѣдующую жизнь на дѣйствительно вѣрный путь служенія русскому народу и на устроеніе моего семейнаго счастья?!...

Противъ нашего съ Маней желанія, „жениховство” наше, какъ-то само собой, сдѣлалось достояніемъ окружавшей насъ близкой родственной среды... Я поспѣшилъ вернуться въ Головкино къ отцу съ намѣреніемъ съ нимъ обо всемъ переговорить и просить его благословенія. Мама была въ то время въ Москвѣ — ей я написалъ соотвѣтствующее письмо.

Отецъ отнесся къ моей женитьбѣ одобрительно, особенно, когда узналъ мое перерѣшеніе относительно устройства будущей моей жизни и службы. Переѣздъ мой изъ столицы въ земскіе начальники нашего родного Ставропольскаго уѣзда по близости къ нему былъ, видимо, ему очень по душѣ, главнымъ образомъ по тѣмъ соображеніямъ, что тогда и мама вернулась бы на жительство къ нему въ Головкино и стала бы раздѣлять его одиночество.

Рѣшено было вмѣстѣ ѣхать къ Бѣляковымъ въ Нагаткино для переговоровъ болѣе оффиціальнаго характера съ тетей Марьей Ивановной, у которой я долженъ былъ также просить согласія и благословенія на бракъ съ Маней. Все это произошло въ началѣ декабря того же 1892 года.

Проѣздомъ изъ Головкина въ Нагаткино, въ Симбирскѣ я вторично встрѣтился съ Борисомъ Тургеневымъ, и въ этотъ разъ, къ немалому его изумленію и видимой радости, я ему заявилъ, что я передумалъ и рѣшилъ послѣдовать его совѣту — идти въ свой уѣздъ въ земскіе начальники на освободившуюся вакансію. Борисъ меня крѣпко обнялъ, и помню, какъ бьюшіе тогда въ Троицкой гостинницѣ нѣкоторые ставропольцы удивительно тепло и дружески привѣтствовали мое согласіе вернуться въ ихъ среду для совмѣстной земской работы. Меня это въ сильной степени тронуло, подбодрило, и оба довольные — отецъ и я — продолжили свой путь къ Бѣляковымъ, предварительно совмѣстно съ Тургеневымъ оформивъ все необходимое для подачи прошенія Самарскому Губернатору. Жребій былъ брошенъ!

6 декабря въ Бѣляковской семьѣ въ Нагаткинѣ праздновался Николинъ день: старшій братъ Мани - Николай Ѳеодоровичъ справлялъ свои именины. Въ этотъ день былъ разговоръ родителей между собой. Все шло благополучно, лишь тетушка Леонида Афанасьевна затащила меня въ свою комнату, вытаращила на меня свои черные, круглые глаза и грозно спросила: „Александръ, да ты понимаешь ли, что такое женитьба? Имѣй въ виду, что это очень серьезное дѣло. Вѣдь это на всю жизнь рѣшеніе! Тебѣ еле минуло 24 года! Отдаешь ли ты себѣ въ этомъ отчетъ и любишь ли ты Маню настолько, чтобы быть ей достойнымъ мужемъ? Все это вышло у васъ такъ внезапно и неожиданно, что я боюсь за васъ обоихъ, хотя обоихъ и люблю!”

Съ этими словами она меня обняла, прослезилась и, не дождавшись моего отвѣта, шумно вышла изъ комнаты, сама не сознавая, какое чувство заронила въ моемъ мозгу и сердцѣ своими жуткими вопросами. Искренно любившая насъ обоихъ, тетя Леля, сама того не желая, посѣяла въ тотъ краткій со мной разговоръ сѣмена, которыя потомъ разрослись въ роковыя для меня сомнѣнія. Но тогда, въ круговоротѣ и туманѣ внезапно охватившихъ маня событій, отъ нихъ я отмахнулся, догналъ тетушку, нагнулся къ уху и прошепталъ: „Люблю я Маню безъ ума!” Она же лишь пригрозила мнѣ пальцемъ и наставительно промолвила: „Ну, смотри!”

Семейнымъ совѣтомъ рѣшено было, пока я отъ мамы ничего не получу или съ ней не свижусь (я долженъ былъ вскорѣ возвращаться въ Москву на службу), оффиціально о нашей помолвкѣ не объявлять.

За столомъ пили молча за наше здоровье, и тѣмъ дѣло кончилось.

На другой день утромъ мы съ отцомъ уѣхали — каждый во-свояси... Онъ опять вернулся въ свое Головкино, я же отправился въ Москву къ мамѣ и своимъ дѣламъ...

Чѣмъ дальше отъѣзжалъ я отъ Симбирска, тѣмъ больше начиналъ сознавать всю значительность случившихся со мной событій, совершенно выбившихъ меня изъ колеи. Давно ли, думалось мнѣ въ моемъ дорожномъ одиночествѣ, и тѣмъ настойчивѣе, чѣмъ ближе подъѣзжалъ къ Москвѣ — по тому же пути я слѣдовалъ изъ Бѣлокаменной, и могъ ли я предполагать, что черезъ какой-нибудь мѣсяцъ съ небольшимъ возвращусь обратно женихомъ, да еще будущимъ земскимъ начальникомъ. Послѣднее обстоятельство какъ-то стало укладываться все больше и больше въ моей головѣ: оно соотвѣтствовало всему моему сложившемуся дѣловому жизненному плану.

Въ отношеніи же моего неожиданнаго жениховства — изо-дня-на день разросталось во мнѣ чувство довольно сложнаго свойства: съ одной стороны, я сознавалъ себя несомненно счастливымъ, но съ этимъ рядомъ возникали у меня всевозможные сомнѣнія и страхи за будущее: до сихъ поръ о бракѣ своемъ я никогда не думалъ. Случилось наше съ Маней объясненіе въ памятный вечеръ 22 ноября столь внезапно, и оба мы такъ неудержимо поддались цѣликомъ охватившему насъ взаимному чувству, что хладнокровное, разсудочное отношеніе ко всему этому стало у меня появляться незамѣтно, но настойчиво, спустя лишь нѣкоторое время въ иной — прежней обстановкѣ.

Съ такими настроеніями вернулся я къ себѣ домой въ Москву, и первымъ долгомъ обо всемъ подробно повѣдалъ своей родимой. Мама отнеслась къ моему неожиданному жениховству и крутой перемѣнѣ всей предполагавшейся служебно-дѣловой карьеры нѣсколько иначе, чѣмъ отецъ.

Ничего не имѣя противъ брака моего съ Маней, которую она съ дѣтства хорошо знала и любила, мама въ очень деликатной формѣ намекала на мою молодость и высказывала свои опасенія, какъ бы ранняя женитьба не связала меня на первыхъ порахъ моей самостоятельной службы, искренно, вмѣстѣ съ тѣмъ, жалѣя о томъ, что я измѣнилъ первоначальному намѣченному мною жизненному плану и долженъ буду покинуть Москву.

Мама ближе, чѣмъ кто-либо была въ курсѣ всей моей личной жизни во времена моего студенчества, чутко воспринимая своимъ материнскимъ сердцемъ всѣ мои переживанія послѣднихъ двухъ лѣтъ. Ей, видимо, было больно за меня, что я, подававшій столько надеждъ на блестящую карьеру столичной адвокатуры (это было ея искреннее убѣжденіе), долженъ буду съ такихъ молодыхъ лѣтъ уйти въ деревенскую глушь и лишить себя сразу всего того, что давала мнѣ Москва. Вполнѣ понятно, что такое отношеніе мамы не могло остаться безъ нѣкотораго вліянія на мою психику и въ моей душѣ стала зарождаться реакція... Но начатое дѣло приходилось, такъ или иначе, завершать...

Тотчасъ по пріѣздѣ я заявилъ своему начальству — Прокурору Московской Судебной Палаты Н. В. Муравьеву, въ распоряженіе котораго я зачисленъ былъ кандидатомъ на судебную должность, о своемъ намѣреніи перейти на службу земскаго начальника къ себѣ въ губернію.

Надо сказать, что должность эта въ то время Судебнымъ Вѣдомствомъ расцѣнивалась отрицательно, главнымъ образомъ по слѣдующимъ основаніямъ: прежде всего, по условіямъ замѣщенія таковой привилегированнымъ сословіемъ; затѣмъ — ввиду соединенія въ означенной должности функцій административныхъ и судебныхъ; и, наконецъ, въ силу крайней неопредѣленности самой ея компетенціи, предоставлявшей земскому начальнику почти неограниченный произволъ.

Къ моему удивленію, Муравьевъ отнесся къ моему рѣшенію чрезвычайно одобрительно. — „Это будетъ для Васъ основательной академіей” — сказалъ онъ мнѣ на прощанье. Впослѣдствіи слова эти мнѣ не разъ вспоминались.

Бумаги были взяты и отправлены съ соотвѣтствующимъ прошеніемъ по принадлежности — Самарскому Губернатору А. С. Брянчанинову. Итакъ, съ этимъ дѣломъ было покончено. Вскорѣ намъ пришлось принимать у себя проѣзжавшаго черезъ Москву Брянчанинова, который сообщилъ, что дѣлу данъ ходъ и, вѣроятно, черезъ мѣсяцъ состоится мое назначеніе.

Друзья и знакомые, прослышавъ о моемъ скоромъ отъѣздѣ на службу въ провинцію, стали устраивать мнѣ одни проводы за.другими, да и самъ я спѣшилъ по-хорошему съ милой своей Москвой попрощаться. Усиленно посѣщалъ я напослѣдокъ свои любимыя оперы, драмы, не прочь былъ съ добрыми друзьями скромно наѣзжать на лихихъ „Емельяновскихъ” лошадяхъ по санному пути къ Яру, въ Стрѣльну, и чаще всего, — въ любимое наше Всесвятское, гдѣ въ то время пѣвалъ извѣстный цыганскій „Рыбинскій” хоръ Глафиры Лебедевой, питавшей къ Сашѣ Ухтомскому и ко мнѣ особую слабость по памяти къ дѣду нашему князю Николаю Васильевичу.

Передъ разлукой я сталъ брать отъ милой Москвы все, что было можно, и день за днемъ у меня проходилъ въ веселомъ сообществѣ многочисленныхъ моихъ знакомыхъ.

Не стану повторяться и вновь говорить о красотѣ и барской широтѣ московскихъ балсизъ, но не могу обойти молчаніемъ заключительный Веригинскій раутъ, на которомъ, волею судебъ, мнѣ пришлось въ послѣдній разъ въ Москвѣ выступить въ роли царевича Ѳеодора въ трилогіи гр. А. К. Толстого „Царь Борисъ”.

Надежда Александровна Веригина по личнымъ связямъ и по огромнымъ своимъ средствамъ принадлежала къ той категоріи энергичныхъ и умныхъ женщинъ „свѣта”, которыя легко и умѣючи могли объединять у себя все лучшее изъ столичнаго общества. Некрасивая лицомъ, но удивительно статная, съ безукоризненной фигурой, интересная и радушная Надежда Александровна владѣла на Поварской прекраснымъ особнякомъ — съ виду невзрачнымъ, но внутри богато и со вкусомъ истаго аристократизма отдѣланнымъ, въ котором она не часто, но зато съ такимъ выдающимся умѣньемъ устраивала свои пріемы, рауты, балы и пр., что заставляла надолго говорить „всю Москву".

Въ описываемое мною время пришла ей мысль въ „бѣлокаменной столицѣ” организовать у себя то, что имѣло исключительный успѣхъ въ Петербургѣ не только въ высшихъ столичныхъ сферахъ, но и въ самой Августѣйшей средѣ. Надежда Александровна надумала у себя на дому устроить любительскій спектакль и поставить нѣсколько сценъ изъ трилогіи А. Толстого: „Царь Борисъ”, тѣхъ самыхъ, которыя въ предшествовавшемъ 1892 году въ Петербургскомъ Эрмитажѣ были исполнены въ присутствіи всей Царской Семьи и при участіи нѣкоторыхъ Августѣйшихъ Особъ.

О семъ „дерзкомъ” намѣреніи Веригиной заговорила старушка-Москва на разные лады, тѣмъ болѣе, что одинъ изъ участниковъ Эрмитажнаго представленія — Великій Князь Сергій Александровичъ, исполнявшій роль Царевича Ѳеодора былъ незадолго передъ тѣмъ назначенъ въ Москву Генералъ-Губернаторомъ.

Режиссерская часть была поручена извѣстному артисту Императорскаго Малаго Театра Осипу Андреевичу Правдину. Среди другихъ приглашенныхъ для участія въ Веригинскомъ спектаклѣ оказался и я, причемъ мнѣ было предложено исполненіе роли царевича Ѳеодора. „Сестру мою” — царевну Ксенію должна была играть племянница Веригиной — очаровательная 18-тилѣтняя Софья Александровна Арапова. Роль самого Царя Бориса взялъ на себя князь Сергѣй Ивановичъ Урусовъ. Семена Годунова — Александръ Борисовичъ Нейдгартъ, Доктора — Александръ Павловичъ Тучковъ, Инокиню Марфу — М. А. Воейкова и др.

Какъ режиссеръ, Осипъ Андреевичъ Правдинъ былъ необычайно требователенъ и настойчивъ; въ особенности мучилъ онъ бѣдную Арапову въ ея заключительной сценѣ, когда она, узнавъ о смерти своего жениха, падаетъ ко мнѣ на руки въ обморокъ... Несчетное количество разъ приходилось мнѣ поддерживать сначала несмѣло, а затѣмъ довѣрчиво падавшую мнѣ на руки прелестную свою „сестру”, которой удивительно шелъ ея великолѣпный царственный русскій нарядъ! Благодаря любезности Надежды Александровны Веригиной, въ соотвѣтствіи съ костюмомъ Царевны, былъ сшитъ и для меня богатый парчевый нарядъ Царевича.

Сцена была оборудована въ кабинетѣ мужа Веригиной., Это была удлиненной формы комната, роскошно отдѣланная моренымъ дубомъ въ средневѣковомъ стилѣ. Часть кабинета была приспособлена подъ небольшую сцену и заключена въ особую раму, устроенную въ полномъ соотвѣтствіи со всей остальной обстановкой кабинета.

Все носило характеръ вдумчиваго и тонкаго художественнаго вкуса — всѣ костюмы, декораціи, вплоть до грима, подвергались строгой оцѣнкѣ, а исполненіе таковыхъ было ввѣрено лучшимъ мастерамъ. Надежда Александровна ни передъ чѣмъ не останавливалась для достиженія успѣха. Я уже не говорю о ея миломъ радушіи и обычномъ ея гостепріимствѣ, превратившемъ всѣ наши многочисленныя репетиціи въ сплошное удовольствіе и веселье, несмотря на строгаго взыскательнаго режиссера.

Наконецъ все было кончено, и спектакль долженъ былъ дважды пройти — вечеромъ 6-го февраля и вторично — на слѣдующій день 7-го, послѣ намѣченнаго завершительнаго folle journee, которое приходилось на „прощеное” воскресенье въ концѣ масляной недѣли. На первое представленіе приглашены были: Августѣйшая Чета — Е. И. В. Великій Князь Сергій Александровичъ и Великая Княгиня Елизавета Ѳеодоровна съ ихъ свитой и тѣмъ немногочисленнымъ обществомъ высшей московской аристократіи, которому приличествовало быть на парадномъ спектаклѣ въ присутствіи Высокихъ Особъ. На послѣдующемъ повторномъ представленіи была остальная „вся” „своя” Москва.

Спектакль прошелъ во всѣхъ отношеніяхъ блестяще. „Дерзкая” мысль въ Москвѣ изобразить то, о чемъ въ свое время говорилъ весь придворный Петербургъ, удалась Надеждѣ Александровнѣ Веригиной въ совершенствѣ. Великій Князь Сергій Александровичъ былъ очарованъ безукоризненной художественностью всей постановки классической пьесы, участникомъ которой онъ самъ былъ годъ тому назадъ въ Эрмитажѣ. Ему былъ представленъ и имъ обласканъ артистъ О. А. Правдинъ.

Лично со мной послѣ перваго представленія произошелъ слѣдующій совершенно неожиданный для меня эпизодъ: не успѣлъ я снять съ себя парикъ и гримъ съ лица, какъ въ мою уборную входитъ Великій Князь въ сопровожденіи Правдина, который меня тотчасъ же ему представилъ. Протягивая мнѣ свою руку, Его Высочество сказалъ: „Благодарю за доставленное мнѣ удовольствіе. Вы мнѣ напомнили мое собственное недавнее пріятное прошлое, и долженъ сказать откровенно, что Вы исполнили роль Царевича превосходно!”... Я такъ растерялся неожиданностью прихода ко мнѣ столь высокаго гостя и высказанными имъ по моему адресу комплиментами, что сумѣлъ лишь низко поклониться, ничего Великому Князю не отвѣтивъ.

Въ оба вечера послѣ спектакля, по желанію Веригиной, нѣкоторыя участвовавшія лица оставались въ своихъ театральныхъ костюмахъ, между прочими, и мы съ очаровательной Араповой продолжали красоваться въ нашихъ нарядныхъ парчевыхъ русскихъ одѣяніяхъ и, сидя вмѣстѣ на парадномъ ужинѣ, привлекали на себя всеобщее вниманіе.

До сихъ поръ остался у меня на памяти характерный для свѣтской, но искренней и милой Софьи Александровны Араповой вопросъ, тихо обращенный ко мнѣ въ то время, когда мы съ ней рядомъ сидѣли за стариннымъ серебромъ и золотомъ убраннымъ столомъ: „Привѣтствую отъ души Вашъ успѣхъ — сказала мнѣ „Царевна” — „вниманіе къ Ваікъ Be* ликаго Князя извѣстно всѣмъ... Скажите! неужели послѣ всего этого Вы все-таки оставите насъ, бросите Москву и уѣдете Богъ знаетъ куда, въ какую-то Вашу самарскую глушь, іна вратахъ которой навѣрное изображены страшные слова: „Lasdate ogni speranza, voi chentrate?!...“ На эту тему милая Софья Александровна продолжала говорить мягко, но съ тѣмъ же настойчивымъ укоромъ и въ послѣдующій день нашего совмѣстнаго съ ней пребыванія на folie journce у той же радушной Веригиной, завершившимся столь же удачнымъ повторнымъ спектаклемъ и столь же великолѣпнымъ ужиномъ, на которомъ мы съ ней тоже сидѣли вмѣстѣ въ нарядныхъ нашихъ костюмахъ.

Веселье этого памятнаго для меня воскресенья — 7 февраля 1893 г. было таково, что оно по справедливости могло быть названо „безумнымъ днемъ”, а само воскресенье, приходившееся на масленницу передъ Великимъ постомъ, оказалось для меня скорѣе„прощальнымъ”, чѣмъ „прощенымъ”, ибо, скрѣпя сердце, приходилось надолго разставаться съ радушной, близкой мнѣ Москвой и отправляться въ ту глухую нет извѣстность, о которой „Царевна Ксенія” такъ много страшнаго старалась мнѣ наговаривать....

Дѣло прошлое! Нелегко все это было мнѣ въ то время перекосить, чувствовалъ я, что и мама раздѣляла мнѣніе московскаго общества и была склонна удержать меня въ привычной для нея московской обстановкѣ. Борьба во мнѣ шла не малая, но побѣдилъ, въ концѣ концовъ, голосъ сознаннаго долга.

Простившись 7 февраля 1893 г. съ шумной, баловавшей меня своимъ вниманіемъ Москвой, я снялъ надолго бальный фракъ и свой парчезый кафтанъ Царевича, замѣнивъ на многіе годы русскимъ полушубкомъ и помѣщичьей поддевкой... до той поры, когда затѣйницѣ-судьбѣ не пришло въ голову, спустя десятокъ съ небольшимъ лѣтъ, одѣть меня-деревеньщину въ золотой придворный мундиръ...

Выѣхалъ я въ Самару 10 того же февраля въ свой уѣздъ, на новую служебно-дѣловую жизнь, подсказанную въ памятный вечеръ 22 ноября любовнымъ совѣтомъ дорогого моего друга дѣтства — Мани Бѣляковой. Что же касается нашихъ личныхъ съ ней, установившихся съ того же вечера 22 ноября, взаимныхъ отношеній — жениха и невѣсты, — то для выясненія ихъ я вынужденъ буду вернуться въ своихъ воспоминаніяхъ къ періоду, нѣсколько предшествовавшему моему отъѣзду изъ Москвы въ Самару.

Какъ я ранѣе имѣлъ случай отмѣтить, то состояніе моего жениховства, съ которымъ я пріѣхалъ въ Москву послѣ разлуки нашей съ Маней, нельзя было назвать только радостнымъ: на ряду съ испытываемымъ счастьемъ, я мало-по-малу сталъ поддаваться возникавшимъ въ моей головѣ сомнѣніямъ. И, чѣмъ дольше я жилъ въ своей прежней московской обстановкѣ, чѣмъ чаще и ближе вращался въ средѣ своихъ многочисленныхъ друзей и знакомыхъ, тѣмъ сильнѣе сомнѣнія эти росли во мнѣ и углублялись...

Въ концѣ концовъ, передо мной вставалъ во всей своей остротѣ вопросъ, имѣлъ ли я право считаться женихомъ, чувствуя, что чары юной, свободной, холостой жизни для меня еще не совсѣмъ прошли?!

Мы съ Маней вели переписку. Дѣвушка она была умная и чуткая. Чувства мои къ ней оставались тѣми же, какъ и ранѣе; писалъ я ей все откровенно, иначе по отношеніи къ ней я не могъ и не умѣлъ поступать... Наличность возникавшихъ у меня колебаній, очевидно, до извѣстной степени, начинала сказываться въ тонѣ и самомъ содержаніи моихъ писемъ.

Въ то время по рукамъ ходило появившееся новое произведеніе Льва Толстого — „Крейцерова Соната”. Находясь подъ впечатлѣніемъ только-что прочитанной повѣсти, я написалъ Манѣ письмо, полное своихъ но поводу нея размышленій }і выводовъ. На это я получилъ отъ нея отвѣтъ, содержаніе котораго заставило меня, серьезнѣе, чѣмъ когда либо, задуматься надъ создавшимся положеніемъ.

Въ моей критикѣ Толстовскаго произведенія Маня усмотрѣла нѣкоторое сопоставленіе съ моей стороны того, что у насъ съ ней произошло въ памятный китовскій вечеръ 22 ноября. Въ концѣ письма она меня спросила — такъ ли это? И, если это такъ, то не лучше ли намъ обоимъ во время одуматься?! Отвѣчать на это Манѣ поспѣшно, сгоряча, хорошенько не продумавъ, я не могъ.

День шелъ за днемъ, голова горѣла отъ непривычныхъ для меня житейскихъ размышленій и всяческихъ сомнѣній, а въ частыхъ бесѣдахъ съ мамой прямого отвѣта я не находилъ. Словомъ, мучился я не мало...

Помнится мнѣ день (въ половинѣ января 1893 г.), особенно для меня тягостный, когда я, наконецъ, рѣшился высказать Манѣ все то, что лежало у меня на сердцѣ, предоставивъ дальнѣйшую нашу судьбу на ея рѣшеніе. Прежде, чѣмъ изложить ей это все въ письмѣ, я рѣшилъ пройтись и еще разъ предварительно обдумать его содержаніе...

Спустившись по Воздвиженкѣ, пройдя Боровицкія ворота, весь поглощенный своими мыслями, я неожиданно для самого себя очутился передъ старенькой, небольшой церковкой, пристроенной къ одной изъ кремлевскихъ крѣпостныхъ башенъ, передъ которой стояла кучка бѣднаго люда, истово молившагося на большую икону, написанную на одной изъ стѣнъ самаго входа. Оказывается, вмѣсто того, чтобы изъ Боровицкихъ воротъ идти обычнымъ, верхнимъ путемъ, ведущимъ мимо Кремлевскаго Дворца къ Спасскимъ воротамъ, я незамѣтно для самого себя, прошелъ изъ Боровицкихъ воротъ нижней дорожкой, ведущей прямо къ церкви „Благовѣщенія, что на Житномъ Дворѣ”, въ которой обрѣталась, чтимая въ Москвѣ и во всей Россіи, чудотворная икона „Божьей Матери Нечаянной Радости”, копія которой изображена на стѣнѣ входныхъ церковныхъ сѣней.

Опомнившись и разспросивъ, что это за церковь, передъ которой я такъ неожиданно впервые въ своей жизни очутился, я вошелъ въ нее и прослушалъ общій молебенъ передъ чудотворной иконой... Давно я такъ искренно и горячо не молился... Моя просьба была одна — чтобы Господь помогъ, такъ или иначе, разрѣшить мои сомнѣнія...

Вмѣстѣ съ толпой подошелъ я къ небольшой древней, потемнѣвшей отъ времени чудотворной иконѣ и, прикладываясь къ ней, я какъ бы всего себя отдавалъ волѣ Божіей... Не забуду только одного — выйдя изъ церкви, я чувствовалъ полное душевное облегченіе и необычайно бодрое настроеніе.

Я пошелъ быстрыми шагами домой, гдѣ меня встрѣчаетъ мама и передаетъ мнѣ писеьмо съ хорошо знакомымъ почеркомъ. Содержаніе его положило конецъ всѣмъ моимъ сомнѣніямъ и всяческимъ опасеніямъ за будущее.

Не дождавшись отъ меня отвѣта на тревожившіе и ее тѣ же вопросы, Маня, въ сердечно-дружескомъ тонѣ, сама взяла на себя иниціативу въ своемъ письмѣ возстановить наши прежнія лишь любовно-братскія отношенія, освободивъ себя и меня отъ послѣдствій, возникшихъ подъ вліяніемъ временнаго остраго нашего взаимнаго увлеченія. Умная, чуткая и правдивая, Маня — вся сказалась въ этомъ послѣднемъ, полученномъ отъ нея письмѣ...

Этимъ закончилось наше кратковременное жениховство, оставившее, однако, рѣшительный и, какъ оказалось впослѣдствіи, благотворный слѣдъ на всю мою дальнѣйшую и дѣловую, и личную жизнь. Маня сама отошла отъ меня, но успѣла направить меня такъ, какъ хотѣла, — именно на службу въ деревню, въ непосредственной близости къ тому населенію, которое такъ нуждалось въ добромъ совѣтѣ и честной защитѣ...

Помимо этого, въ той же деревнѣ, куда я попалъ опять-таки благодаря Манѣ, я нашелъ ту подругу всей послѣдующей моей жизни, которая всегда и вездѣ давала мнѣ всю полноту истиннаго семейнаго счастья.

Вотъ уже 30 лѣтъ, какъ я женатъ, и память о Манѣ, насъ съ женой невольно соединившей, въ наішихъ сердцахъ и помыслахъ неизмѣнно остается священной. Мы ее чтимъ, часто вспоминаемъ и молимся за ея упокой...

Скажу нѣсколько словъ о судьбѣ незабвенной Мани. Приблизительно черезъ годъ послѣ всего мною описаннаго она вышла замужъ за богатаго симбирскаго помѣщика Бориса Нечаева, обычно проживавшаго заграницей или въ Петербургѣ... Зная характеръ и склонности Мани, для меня этотъ бракъ до сихъ поръ совершенно необъяснимъ. Нечаевъ пользовался неважной репутаціей и ненавидѣлъ деревню: въ результатѣ Маня вынуждена была проживать на заграничныхъ курортахъ, наряжаться въ парижскіе туалеты и вести свѣтскую жизнь. По тѣмъ или другимъ причинамъ, она стала быстро хирѣть и гаснуть...

Послѣ памятнаго для меня 1892 года мы съ Маней встрѣтились лишь дважды — въ первый разъ, спустя года четыре, я ее случайно видѣлъ въ Симбирскѣ, въ домѣ Ухтомскихъ... Измѣнилась бѣдная Маня до неузнаваемости — похудѣла и рѣзко состарилась. Другъ другу мы ничего, кромѣ привѣтствія, не успѣли сказать — она торопилась садиться въ коляску, чтобы ѣхать къ матери, въ Нагаткино...

При послѣдней встрѣчѣ я былъ лишенъ возможности ее видѣть — Маня лежала въ забитомъ гробу... Еще въ цвѣтущихъ годахъ скончалась она за границей, и прахъ ея былъ привезенъ въ Симбирскъ для погребенія въ фамильномъ Бѣляковскомъ склепѣ въ мужскомъ монастырѣ. Господь привелъ меня совершенно случайно попасть въ Симбирскъ въ день ея похоронъ, благодаря чему удалось отдать послѣдній долгъ дорогому для меня существу, сыгравшему въ моей жизни исключительную роль.

Нерѣдко заходилъ я къ ней потомъ на могилку и вспоминалъ около нея все мое далекое дѣтство, веселую, беззаботную юность и все то доброе и значительное, что она, сама того не вѣдая, сдѣлала для всегда любившаго ее „Саши Наумова”.

Миръ праху твоему, дорогая незабвенная моя Маня, памятую о тебѣ всегда и буду помнить до конца своихъ дней — спи спокойно! Господь съ тобой!

Съ того чудеснаго совпаденія — неожиданнаго обрѣтенія мною иконы „Божіей Матери Нечаянной Радости” и полученія въ тотъ же день памятнаго для меня „разрѣшительнаго” письма Мани Бѣляковой — во всей моей дальнѣйшей жизни я всегда молитвенно обращался къ этой чудотворной иконѣ, явившейся для меня той святыней, безъ которой я никакого дѣла не начиналъ, и передъ которой молился при всѣхъ случаяхъ заѣздовъ моихъ въ Москву. Въ горячихъ молитвахъ передъ Божьей Матерью Нечаянной Радости я черпалъ тѣ нужныя мнѣ силы, благодаря которымъ приходилось и удавалось преодолѣвать многія трудности и испытанія въ моей сложной жизни, полной всяческихъ неожиданностей и превратностей.

До сихъ поръ я не разстаюсь съ той небольшой иконкой той же „Божіей Матери Нечаянной Радости”, которой незабвенная моя мама въ 1893 году благословила меня, напутствуя / въ Самару на новую для меня дѣловую и личную жизнь.

Такъ же неразлучно при мнѣ находится складень, который былъ мнѣ поднесенъ дворянами Ставропольскаго уѣзда Самарской губерніи при назначеніи моемъ въ 1915 году Министромъ. Земляки мои пожелали благословить меня на предстоявшую мнѣ трудную и отвѣтственную работу святыней, особо мной почитаемой. Именно поэтому центральное мѣсто въ складнѣ занимаетъ изображеніе опять-таки „Божьей Матери Нечаянной Радости” при боковыхъ иконкахъ съ ликами св. Александра Невскаго и Анны Пророчицы.

Передавая мнѣ этотъ складень, ставропольцы выразили надежду, что онъ будетъ неразрывно сопутствовать мнѣ во всей дальнѣйшей моей жизни, напоминая о тѣхъ чувствахъ незмѣнной любви и уваженія, которую они всѣ питали къ ихъ бывшему уѣздному и губернскому предводителю. Я имъ это обѣщалъ и слово свое сдержалъ до сего времени, несмотря на всѣ встрѣченныя на моемъ житейскомъ пути превратности судьбы со всѣми пережитыми революціонными и эвакуаціонными лихолѣтіями. Ежедневно я вижу передъ собой это цѣннѣйшее для меня благословеніе родныхъ и близкихъ мнѣ лицъ, молюсь передъ нимъ, и мысленно переношусь на свою далекую родину, ко всему дорогому прошлому, нынѣ стихійно замятому и загрязненному большевистскимъ кроваво-краснымъ произволомъ.