Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

59

Приблизительно съ 1900 г. въ нашемъ Поволжьѣ стали въ большомъ количествѣ появляться лоси. Спуститься изсѣверныхъ лѣсовъ ихъ заставила засуха и безкормица предшествовавшихъ лѣтъ. Къ 1902 году собралось въ нашихъ» главнымъ образомъ, „дальнихъ” лугахъ такое множество, что съ одной дачи на другую передвигались цѣлыя семьи и стада. Они стали причинять чувствительный ущербъ луговому и лѣсному хозяйству. Ихъ излюбленнымъ кормомъ былъ молодой тальникъ т. н. „малакитникъ”. Это былъ цѣнный матерьялъ для обручей для скрѣпа бочекъ.. Лоси, проходя цѣлыми табунами и отщипывая самые мягкіе кончики, его обезцѣнивали. Главная площадь таловой малакитовой заросли приходилась на т. н. „Борковскій уголъ”, расположенный между озеромъ Пневомъ и Волгой. Эти лѣсныя гривы, состоявшія изъ почти сплошногго вязоваго насажденія, представляли собою мѣстами непроходимыя дебри, гдѣ человѣческой ноги не бывало. Они изобиловали лѣсными кочкастыми болотинами — любимыми водопоями лосиныхъ стадъ.

Приходилось принимать противъ рогатыхъ луговыхъ гостей рѣшительныя мѣры. Я разрѣшилъ объѣздчикамъ стрѣлять по нимъ, и сталъ организовывать спеціальныя ноябрьскія облавы, пользуясь порошей.

Разъ, въ ноябрѣ 1904 года, мой лѣсникъ Николай Макаровъ доложилъ мнѣ, что онъ замѣтилъ массу свѣжихъ лосиныхъ слѣдовъ, направлявшихся отъ Пневскаго озера къ Борковской гривѣ. Принявъ это къ свѣденію, я рѣшилъ на слѣдующій же день наладить облаву, приказавъ съ ранняго утра хорошенько обложить необходимыя мѣста и „беречь” звѣря, но на охоту пока не трогаться. А на слѣдующій день, около 11 часовъ утра, Николай Макаровъ появляется весь раскраснѣвшійся, взволнованный и, видимо, сильно спѣшившій. Его докладъ произвелъ на насъ воистину потрясающее впечатлѣніе. Оказалось, что за ночь выпалъ еще небольшой снѣжокъ. По свѣжей порошѣ стали мои люди осматривать островъ, и что же они видятъ,! — Старый вчерашній лосиный слѣдъ не имѣлъ изъ приволжской гривы никакого свѣжаго выхода и, вмѣстѣ съ тѣмъ, обкладчики наткнулись на новый слѣдъ — огромной стаи волковъ, входившій въ ту же самую гриву, куда вчера къ вечеру вошли лоси, причемъ выходного изъ этой гривы ни волчьяго, ни лосинаго слѣда мои люди не нашли.

Очевидно, что въ одномъ и томъ же лѣсномъ угодьи сошлись лоси и подошедшіе къ нимъ не безъ заднихъ мыслей сѣрые хищники. Получалась совершенно необычная комбинація. Макаровъ умолялъ насъ ни одной минуты не медлить, и полнымъ ходомъ ѣхать на мѣсто, чтобъ успѣть во время перехватить завѣтную гриву. Верхачи-загонщики, согласно его доклада, уже стояли всюду на своихъ мѣстахъ, въ ожиданіи насъ.

Черезъ какой-нибудь часъ мы безъ шума заняли свои номера. Макаровъ поскакалъ стороной начинать гонъ... Вскорѣ послышался характерный трескъ ветвей, обычно производимый лосемъ, пробирающимся сквозь лѣсную чащу и своими огромными рогами расчищающимъ себѣ путь. По всей охотничьей цѣпи открылась частая пальба на номерахъ. Одинъ за другимъ, стали изъ лесу появляться поочерёдно, то мохнатые великаны, то ихъ сѣрые, хищные, четвероногіе преслѣдователи. На бѣднаго Павлика Наумова вышли одновременно огромный рогачъ и два волка. Не зная, въ кого стрѣлять, онъ растерялся. Опомнился, когда на смѣну вышла изъ лѣсной гривы еще пара лосей.

Въ результатѣ обоихъ загоновъ было взято нами шесть лосей и девять волковъ. Одинъ молодой рогачъ прорвался въ сторону и бросился на озеро Пнево, въ серединѣ котораго провалился и долго плавалъ въ полыньѣ, изъ которой не могъ выбраться. Получилось оригинальное зрѣлище — на бѣлесоватомъ фонѣ снѣгомъ запорошенной озерной поверхности черной точкой рѣзко выдѣлялась лосиная голова. Несмотря на спускавшіяся сумерки, мнѣ удалось моимъ кодакомъ запечатлѣть эту необычайную картину. Лося пришлось пристрѣлить и с помощью веревокъ не безъ труда выволочь изъ озера.

Съ 1905 года количество лосей въ Головкинскихъ мѣстахъ стало замѣтно убывать. Въ концѣ концовъ, лохматые гости совсѣмъ съ нашего горизонта исчезли... Зато малакитникъ сталъ замѣтно въ займищныхъ лугахъ процвѣтать, вырастая безъ помѣхи за свои положенные восемь лѣтъ въ длинный, ровный, глянцевитый и цѣнный обручъ.

60

Описывая періодъ моей пятилѣтней осѣдлости в Головкинѣ (1900 г. — 1905 г.), въ частности, послѣдняго моего Предводительскаго трехлѣтія, не могу не коснуться одного обстоятельства, игравшаго значительную роль въ моей деревенской жизни.

Если взять соотношеніе количества воды и суши, то Головкинское мое имѣніе должно было по справедливости считаться скорѣе воднымъ, чѣмъ земельнымъ, ибо въ нормальное, или „меженное”, время водная поверхность превышала остальныя всѣ угодья па сушѣ чуть ли не въ четыре съ половиной раза, въ вешнее же половодье оставалось всего лишь какихъ-либо 1000 десятинъ съ небольшимъ, противъ 30.000 сплошного Волжскаго разлива.

Съ первыхъ же лѣтъ меня настойчиво соблазняла мысль пріобрѣсти небольшой плоскодонный пароходикъ, не только ради любительскаго спорта, но и по соображеніямъ серьезнаго практическаго свойства. Прежде всего, въ лѣтнее время необходимъ былъ для меня періодическій объѣздъ луговъ по главнымъ воднымъ и судоходнымъ артеріямъ, которыхъ въ Головкинскомъ имѣніи было не мало. — Прежде всего сама Волга со всѣми своими рыбными ловлями, принадлежавшая мнѣ на протяженіи 25 верстъ. Затѣмъ рядъ т. н. „Воложекъ”, иначе говоря Волжскихъ рукавовъ. — прежде всего, — длиннѣйшая „Княгинька”, протяженіемъ болѣе 30-ти верстъ, съ ея живописнѣйшими, то обрывисто лѣсными, то отлого-песчаными берегами, своего рода „головкинскими пляжами”. Такими же ровными береговыми отмелями изъ чистаго мелкаго твердаго песка изобиловали всѣ Волжскіе острова, т. н. „середыши”, которыхъ было въ моемъ владѣніи три: „Большой”, „Средній” и „Малый”, отдѣлявшіеся какъ отъ Волги, такъ и другъ отъ друга водными протоками. Озорная головкинская молодежь, купаясь по упомянутымъ отлогимъ берегамъ, при видѣ шедшаго по Волгѣ парохода, обкатывала свои мокрыя тѣла густымъ слоемъ песка и передъ проѣзжавшими пассажирами устраивала дикій плясъ и всяческія акробатическія кувыркалегіи.

Я присматривался къ судамъ, которые могли бы подойти подъ мои требованія. Переѣзжали мы однажды Волгу изъ Часовни в Симбирскъ на лодкѣ. Подъѣзжая къ Симбирскому берегу, среди разныхъ стоявшихъ у пристаней судовъ, мы замѣтили необычайно изящной формы, бѣлый съ богатой мѣдной отдѣлкой, пароходикъ. Я такъ и воззрился на него, приказавъ гребцамъ подъѣхать къ нему вплотную. Изъ пароходнаго люка вылѣзъ въ рабочемъ костюмѣ блондинъ симпатичной наружности, оказавшійся хозяиномъ пароходика — А. Ф. Смирновымъ. Выяснилось, что онъ велъ „Сирену” въ Самару, гдѣ хотѣлъ продать ее казенному вѣдомству. Ко всему, „Сирена” оказалась плоскодонной съ двумя параллельными килевыми линіями и на удивленіе мелко сидѣвшей.

Я былъ очарованъ всѣмъ внѣшнимъ видомъ пароходика, необычайной красотой его очертаній, а также его техническими особенностями и попросилъ «Смирнова ждать съ отходомъ въ Самару. Вторичный мой осмотръ окончательно убѣдилъ меня, что „Сирену” надо пріобрѣсти. Сама ея машина представляла изъ себя нѣчто изумительное, въ смыслѣ совершенства устройства и удобства пользованія. Цѣну Смирновъ назначилъ 5.000 р. Въ тотъ же день, не торгуясь, я съ нимъ покончилъ и „Сирена” поступила въ мою собственость, вмѣстѣ съ переходомъ ко мнѣ на службу ея машиниста — Ивана Алексѣевича Иванова.

Вокругъ Иванова, за десятокъ лѣтъ его службы у меня, образовалась цѣлая школа механиковъ и монтеровъ.

61

Прежде чѣмъ перейти къ пересказу своихъ воспоминаній, связанныхъ со временемъ Русско-Японской войны, чреватой своими сложными послѣдствіями, мнѣ хотѣлось бы описать обстановку моей службы по должности Уѣзднаго Предводителя Дворянства.

Губернскимъ Предводителемъ былъ Дѣйствительный статскій Совѣтникъ Александръ Александровичъ Чемодуровъ, крупный землевладѣлецъ Бугурусланскаго уѣзда, потомокъ стариннаго дворянскаго рода, издавна почитаемаго въ нашемъ Заволжьѣ. Александръ Александровичъ при всѣхъ своихъ достоинствахъ — превосходнаго хозяина и семьянина безукоризненнаго поведенія, вдумчиваго и серьезнаго сословнаго представителя, несомнѣнно съ честью носившаго высокое званіе Губернскаго Предводителя, — имѣлъ, какъ и всѣ мы, нѣкоторые недостатки и слабости. Крайне впечатлительный и нервный, онъ не умѣлъ себя сдерживать на публичныхъ собраніяхъ, часто теряя необходимое для всякаго предсѣдателя самообладаніе, и проявляя нерѣдко явную нетерпимость ко всему тому, что противорѣчило его убѣжденіямъ.

Будучи стойкимъ, убѣжденнымъ монархистомъ, Чемодуровъ отличался упорной неподвижностью своихъ разъ навсегда сложившихся взглядовъ. Избранный въ 1906 году отъ Всероссійскаго Дворянства членомъ Государственнаго Совѣта, Александръ Александровичъ вступилъ въ ряды правой группы, но и въ ней онъ занялъ непримиримую крайнюю позицію несговорчиваго консерватора.

Всѣ наши Собранія — Общія Губернскія и Собранія Предводителей и Депутатовъ, происходили въ принадлежавшемъ Самарскому Дворянству домѣ, расположенномъ на Казанской улицѣ, невдалекѣ отъ часовни у берега Волги.

Выстроенное на полугорѣ, на береговомъ уклонѣ, покатомъ къ Волгѣ, окрашенное въ темно-коричневый цвѣтъ, зданіе Самарскаго Дворянскаго Собранія съ Казанской улицы казалось небольшимъ двухэтажнымъ домомъ; съ береговой же противоположной стороны — оно имѣло видъ большого трехэтажнаго корпуса, съ обширнымъ, обнесеннымъ солидными колоннами, крытымъ балкономъ, съ котораго открывался превосходный видъ на Волгу и Рождественскіе Жигули.

Изъ просторной передней дверь вела прямо въ залу собранія, высокую въ два свѣта комнату съ верхними хорами, на которыхъ обычно во время Общихъ Собраній сидѣла публика.

Вся бѣлая, съ отполированными „подъ стюкъ” блестящими стѣнами и таковыми же колоннами подъ хорами, зала имѣла парадный и, вмѣстѣ съ тѣмъ, уютный видъ: недаромъ П. А. Столыпинъ, посѣтившій вмѣстѣ съ Кривошеинымъ въ 1910 г. наше собраніе, подѣлился со мною, бывшимъ тогда Губернскимъ Предводителемъ, своими впечатлѣніями, подчеркнувъ, что въ нашемъ Дворянскомъ Домѣ онъ чувствовалъ себя чрезвычайно „гемютлихь” (его подлинное выраженіе).

По стѣнамъ красовались въ массивныхъ золоченыхъ рамахъ художественно, во весь ростъ написанные, портреты: царствовавшаго Императора Николая II, также Александра III и Александра II, а затѣмъ, въ овальныхъ рамкахъ, — малыя поясныя изображенія Императрицы Екатерины Великой и другихъ Августѣйшихъ Особъ, включая Государя Николая I.

Въ углу залы стояла, помѣщенная въ красивомъ кіотѣ икона съ изображеніемъ всехъ святителей, имена которыхъ носили въ Бозѣ почившій Императоръ Александръ III и члены его семьи. Икона эта была сооружена Самарскимъ дворянствомъ въ память чудеснаго избавленія Августѣйшей Семьи 17 октября 1887 года у ст. Борки.

Впослѣдствіи, въ этой залѣ, при моемъ предводительствѣ, съ 1905 г. по 1916 г., добавленъ былъ цѣлый рядъ предметовъ исторической для Самарскаго дворянства цѣнности, — бюстъ Петра Великаго на постаментѣ изъ полированнаго жигулевскаго камня, сооруженный нашимъ дворянствомъ по случаю Полтавскаго юбилея; висячая на стѣнѣ Золотая доска съ выгравированнымъ текстомъ Высокомилостивой Царской телеграммы, въ отвѣтъ на вѣрноподданическое привѣтствіе одного изъ Экстренныхъ Дворянскихъ Собраній въ 1906 году. Множество полученныхъ Самарскимъ Дворянствомъ за мою долголѣтнюю предводительскую службу Царскихъ телеграммъ было помѣщено въ особую витрину изъ бѣлаго клена съ позолотой и государственнымъ гербомъ наверху. На стѣнѣ висѣлъ, спеціально пожалованный нашему Дворянству, большой, превосходный фотографическій портретъ Наслѣдника съ подлинной его собственноручной дѣтской подписью.

62

За трехлѣтіе 1902 — 1905 г. главными вопросами чистосословнаго и мѣстнаго характера, занимавшими вниманіе нашихъ Предводительскихъ Собраній, было устройство дворянскаго пансіона-пріюта и упорядоченіе финансоваго положенія въ связи съ устройствомъ кассы взаимопомощи. По этому поводу собирались два экстренныхъ дворянскихъ собранія.

Въ это же время вопросъ оскудѣнія дворянства заставлялъ о себѣ говорить не только въ провинціи, гдѣ денежное положеніе почти во всѣхъ дворянскихъ обществахъ дѣйствительно было въ крайне плачевномъ состояніи, но и въ столицѣ. Въ 1901 — 1903 г. г. среди нѣкоторыхъ сановныхъ группъ появились теченія въ пользу возможно срочнаго оказанія ослабѣвающему „передовому” сословію „справедливаго” финансоваго содѣйствія. Возникли проекты сословныхъ пансіоновъ-пріютовъ съ щедрой поддержкой со стороны Правительства, а также устройства кассъ взаимопомощи. Много было по этому поводу споровъ на нашихъ собраніяхъ, за депутатскимъ столомъ, и немало пришлось мнѣ вытерпѣть горячихъ выпадовъ по моему адресу со стороны старшаго коллеги — А. А. Чемодурова.

Моя точка зрѣнія была такова, что идти Самарскому дворянству на правительственную подачку, ни на ту, ни на другую, не слѣдовало. Я считалъ предлагавшіяся мѣры палліативами, безсильными и, въ нѣкоторомъ смыслѣ даже вредными. Спасти дворянъ отъ оскудѣнія они не смогутъ, а явятся лишь новымъ поводомъ для вящщаго раздраженія и возбужденія остального русскаго люда противъ дворянства. Я полагалъ, что надо лечить этотъ основной дефектъ нашего сословія въ самомъ его корнѣ.

Дворянскія средства образовывались путемъ сословнаго самообложенія на цензовомъ имущественномъ началѣ. При учрежденіи Самарской губерніи числилось до 2 милліоновъ десятинъ дворянскихъ земель, а къ 1902 г. ихъ осталось лишь половина, и: такое, положеніе замѣчалось во всѣхъ прочихъ дворянскихъ губерніяхъ. Неблагополучно обстояло и съ дѣломъ взысканія сословныхъ сборовъ — во всѣхъ дворянскихъ обществахъ накопилось огромное количество недоимокъ. Вотъ на что, по моему разумѣнію, надлежало намъ обратить вниманіе прежде, чѣмъ принимать правительственныя денежныя подачки!

По всѣмъ этимъ вопросамъ мною былъ представленъ Чемодурову рядъ проектовъ въ видѣ особыхъ докладныхъ записокъ, приводившихъ его въ немалое смущеніе и казавшихся ему отголоскомъ моего яко бы „сословнаго либерализма”...

Прежде всего, я предлагалъ пойти по пути расширенія порядка пріема въ дворянскую среду постороннихъ иносословныхъ мѣстныхъ лицъ, владѣвшихъ земельными имуществами и зарекомендовавшихъ себя на общественной или иной службѣ въ качествѣ людей достойныхъ. Иниціатива сего должна была быть возложена по закону на Собраніе Предводителей и Депутатовъ, а утвержденіе, само собой, должно было слѣдовать отъ Государя. Огромное большинство моихъ коллегъ по депутатскому столу всецѣло къ этой мысли присоединилось, но упорный Чемодуровъ слышать объ этомъ не хотѣлъ, находя подобную „ересь” — „покушеніемъ на прерогативу короны”.

Въ отношеніи сборовъ недоимокъ я совѣтовалъ также примѣнить способъ, который впослѣдствіи я самъ ввелъ въ первое же мое трехлѣтіе Губернскаго Предводительства, давшій блестящій результатъ, но въ то время и въ этомъ отношеніи постигла меня неудача — опять-таки подъ давленіемъ того же неподатливаго на все новое Александра Александровича.

По поводу устройства дворянскаго пансіона-пріюта въ г. Самарѣ Чемодурову удалось повести за собой большинство нашего Собранія и возбудить передъ Правительствомъ соотвѣтствующее ходатайство отъ имени Самарскаго Дворянства, объ ассигнованіи на это дѣло необходимыхъ средствъ. Впослѣдствіи, при вступленіи моемъ въ должность Губернскаго Предводителя, я все же настоялъ на своемъ и въ заново отстроенномъ зданіи былъ открытъ не дворянскій пансіонъ, а всесословная гимназія съ 36-ю дворянскими стипендіями.

Что же касается кассы взаимопомощи, то мое мнѣніе, въ концѣ концовъ, взяло верхъ, и отъ нее Самарское дворянство отказалось. Да и время настало такое, что не до сословныхъ субсидій было въ взбаломученномъ Петербургѣ. Въ концѣ января 1904 года вспыхнула Японская война, продолжавшаяся 19 мѣсяцевъ; она приковала къ себѣ общее вниманіе и потребовала немало государственныхъ средствъ!

Я не стану вдаваться въ подробности всего, что въ свое время говорилось и писалось о причинахъ возникновенія Русско-Японской войны, а также всѣхъ постигшихъ русскую армію неудачъ. Оговорюсь лишь въ общихъ чертахъ, что нельзя приписывать возникновеніе подобныхъ крупныхъ историческихъ событій вліянію какихъ-либо отдѣльныхъ лицъ, какъ это многіе дѣлали. Несомнѣнно, что основныя причины происшедшаго столкновенія лежали глубже произвола единичныхъ руководителей судьбами обоихъ государствъ, базируясь на столкновеніи ихъ интересовъ на Дальнемъ Востокѣ.

Необходимо лишь оговориться, что со стороны русскихъ высшихъ сферъ несомнѣнно было допущено, еще со временъ Китайско-Японской войны 1894 года, немало роковыхъ ошибокъ, способствовавшихъ обостренію взаимныхъ отношеній конкурировавшихъ на Дальневосточныхъ окраинахъ Россіи и Японіи и, въ концѣ концовъ, заставившихъ ихъ взяться за оружіе, для разрѣшенія нѣкоторыхъ спорныхъ вопросовъ, которые, при желаніи, возможно было бы упорядочить мирнымъ путемъ.

Вспоминая прошлое и разбираясь въ ходѣ историческихъ событій, сопровождавшихъ чередовавшіяся царствованія, невольно ловишь себя на мысли, что въ верхахъ центральнаго" управленія такой огромной страны, каковой являлась Россійская Имперія, не усматривалось опредѣленной, заранѣе обдуманной преемственной политики ни по внутреннимъ, ни тѣмъ болѣе, по внѣшнимъ ея дѣламъ.

Въ бытность мою министромъ пришлось мнѣ по этому поводу откровенно высказаться Государю Николаю Александровичу. Рѣчь зашла относительно размѣра государственнаго долга, возросшаго въ то время (1916 г.) до солидной цифры въ 35 милліардовъ золотыхъ рублей. Его Величество выразилъ по поводу такой задолженности свои опасенія и безпокойство, на что я позволилъ себѣ ему возразить, что при наличіи неисчислимыхъ природныхъ богатствъ нашей Имперіи подобный долгъ являлся сравнительна ничтожной величиной* изъ-за которой не стоило волноваться, но при одномъ необходимомъ на мой взглядъ условіи — чтобы использованіе упомянутыхъ богатствъ было поставлено на обдуманный и вѣрный путь. Долженъ быть обстоятельно и всесторонне разработанъ планъ, который ляжетъ въ основу предусмотрѣнной на многіе годы впередъ государственной смѣты, какъ въ отношеніи внутренней, такъ и внѣшней государственной правительственной политики, преемственно проводимой въ жизнь чередующимися царствованіями... Государь, видимо, одобрительно отнесся къ моимъ словамъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, высказалъ немало удивившее меня тогда замѣчаніе: „Ну, да!... не только на мое управленіе, но и на Алешино!” (разумѣя своего сына Алексѣя). На это я отвѣтилъ: „Хотѣлось бы, Ваше Величество, и на болѣе отдаленный срокъ!”... Государь тогда промолвилъ: „Лишь бы на Алексѣеву жизнь хватило!”

Японская война, какъ извѣстно, началась 27 января 1904 года внезапнымъ нападеніемъ японскихъ миноносцевъ на нашу эскадру, въ результатѣ чего оказались тяжелыя поврежденія двухъ нашихъ броненосцевъ: „Цесаревича” и „Ретвизана”, а также крейсера „Паллады”. Ввиду своего островного положенія, японцы всю силу своего военнаго искусства обратили прежде всего на ослабленіе и возможно большее истребленіе русскаго флота. Отсюда слѣдовала вся дальнѣйшая исторія войны, изобиловавшая непрерывнымъ рядомъ морскихъ боевъ, чрезвычайно незадачливо складывавшихся для русскаго оружія. Несмотря на выдающуюся доблесть, проявленную нашими моряками во все время кампаніи, какъ напримѣръ — геройскіе подвиги крейсера „Варяга”, миноносца „Стерегущій” и др., нашъ флотъ, по волѣ роковой судьбы, терпѣлъ одно несчастье за другимъ... 31 марта 1904 года неожиданно гибнетъ, наткнувшійся на мину, лучшій броненосецъ „Петропавловскъ” съ талантливымъ авторитетнымъ командующимъ флотомъ адмираломъ Макаровымъ. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ погибаетъ замѣнившій его адмиралъ Витгефтъ на „Цесаревичѣ”. Одновременно, съ августа 1904 года началась агонія Портъ-Артурской эскадры, закончившаяся сдачей 20 декабря того же года самой крѣпости и гибелью многочисленныхъ нашихъ морскихъ боевыхъ единицъ. Наконецъ, пять мѣсяцевъ спустя, въ серединѣ мая 1905 года, произошелъ финальный „Цусимскій” разгромъ пресловутой „Рождественской” эскадры.

На суше обстояло дѣло не лучше. Количество войскъ при объявленіи войны на Дальнемъ Востокѣ оказалось далеко недостаточнымъ: приходилось посылать подкрѣпленія по длиннѣйшему одноколейному Сибирскому пути. Наша артиллерія въ техническо-боевомъ отношеніи значительно уступала японской, а главное, — съ самаго начала войны въ дѣлѣ высшаго командованія допущено было двоевластіе въ лицѣ Намѣстника адмирала Алексѣева и Главнокомандующаго генерала Куропаткина; это гибельно отзывалось на общемъ ходѣ военныхъ операцій. Только послѣ ряда непоправимыхъ ошибокъ, было установлено единое командованіе въ лицѣ умнаго, но слабаго генерала Куропаткина, при которомъ слѣдовалъ рядъ неудачныхъ для русскаго оружія боевъ: подъ Ляояномъ, на р. Шахэ и, наконецъ, въ февралѣ 1905 года, — подъ Мукденомъ. Куропаткинъ былъ замѣненъ генераломъ Линевичемъ, и одновременно началось отступленіе къ сѣверу всей нашей истощенной и недовольной ходомъ войны арміи. Въ такомъ состояніи, въ условіяхъ полнаго бездѣйствія, ее продержали до самаго Портсмутскаго мира, заключеннаго лишь 11/24 августа 1905 года. Немудрено, что тамъ — на далекой Сибирской окраинѣ — озлобленные бородачи-запасные составили авангардъ революціонныхъ армій конца 1905 и 1906 г. г. Мукденъ и Цусима положили предѣлъ народному терпѣнію: стало проявляться всеобщее недовольство, начались безпорядки повсемѣстно слышались требованія мира... Всплыло посредничество Президента С. А. Штатовъ Рузвельта, былъ посланъ въ Америку Витте, и въ Портсмутѣ былъ заключенъ всѣмъ извѣстный миръ — ни Россію, ни Японію не удовлетворившій...

Одновременно съ перечисленными неудачами на Дальневосточномъ фронтѣ, въ самой Россіи постепенно нарастали тревожныя настроенія, замѣтно повліявшія на столичные верхи.

Еще до Японской войны не все обстояло благополучно въ странѣ и, въ частности, въ самомъ Петербургѣ. Были убиты на политической почвѣ одинъ за другимъ министры: Сипягинъ и Плеве, котораго въ 1904 году замѣнилъ кн. Святополкъ-Мирскій. Онъ при своемъ вступленіи создалъ знаменитую „весну”, высказавъ нѣкоторымъ лицамъ и журнальнымъ корреспондентамъ, что „Управленіе Россіей должно зиждиться на довѣріи къ обществу”...

При немъ въ ноябрѣ 1904 года состоялся въ Петербургѣ разрѣшенный имъ памятный „Съѣздъ общественныхъ дѣятелей”, на который собрались со всѣхъ концовъ земской и городской Россіи т. н. „передовые” либеральные элементы и нѣкоторые профессіоналы-политиканы, ставшіе впослѣдствіи основоположниками и руководителями „кадетской” (конституціонно-демократической партіи (Набоковъ, князья Долгорукіе, Гессенъ и др.).

На этомъ съѣздѣ обнаружились два теченія: одно болѣе умѣренное т. н. Шиповскаго * направленія, считавшее своевременнымъ имѣть въ столицѣ при Государственномъ Совѣтѣ особое представительство въ лицѣ избранныхъ депутатовъ отъ Губернскихъ Земских Собраній; другое, болѣе либеральное, настаивавшее на необходимости срочнаго введенія въ общій ходъ государственной жизни представительнаго образа правленія, по образцу западно-европейскаго парламентаризма. На Совѣщаніи были выработаны, опубликованные потомъ во всеобщее свѣдѣніе, И программныхъ пунктовъ яркаго политическаго содержанія, послужившихъ несомнѣннымъ толчкомъ для изданія Указа 14 декабря 1904 года, заключительная часть котораго говорила въ общихъ чертахъ о своевременности созданія въ Россіи народнаго представительства.

Настроеніе въ странѣ, подъ вліяніемъ Дальневосточныхъ событій, продолжало оставаться напряженнымъ и нервнымъ. Въ связи съ этимъ, кн. Святополкъ-Мирскій настоялъ на изданіи Указа, возлагавшаго на Комитетъ Министровъ изысканіе мѣръ для водворенія законности, расширенія свободы слова, вѣротерпимости, мѣстнаго самоуправленія, упраздненія излишнихъ стѣсненій инородцевъ и иныхъ исключительныхъ законовъ, также на необходимость скорѣйшаго завершенія работъ „Крестьянскаго Совѣщанія”. Всѣ перечисленныя благія намѣренія были вскорѣ всяческими запутанными и противорѣчивыми обсужденіями сведены къ ничтожнымъ результатамъ, и только острѣе растравили выжидательное, напряженное состояніе общественныхъ слоевъ страны.

Съ начала 1905 года въ столицѣ одно за другимъ произошли событія, не на шутку встревожившія Петербургскіе верхи. 6 января во время Крещенскаго Богослуженія былъ выпущенъ при салютѣ боевой снарядъ, къ счастью врѣзавшійся лишь въ уголъ Зимняго Дворца. Это объяснили случайностью... Черезъ три дня — 9 января было пресловутое шествіе къ Царю во дворецъ рабочихъ, во главѣ съ попомъ Гапономъ, для предъявленія разныхъ вѣрноподданическихъ „петицій”.

* Дмитрій Николаевичъ Шиповъ состоялъ въ то время Предсѣдателемъ Московской Губернской Земской Управы.

Въ результатѣ раздались со стороны вызванныхъ войскъ выстрѣлы и до 200 человѣкъ было ранено и убито.

Вскорѣ кн. Святополкъ-Мирскій былъ смѣщенъ, и вмѣсто него, министромъ былъ назначенъ благодушный и мягкотѣлый А. Г. Булыгинъ. Товарищемъ къ нему попадаетъ генералъ Д. Ѳ. Треповъ, фактически сдѣлавшійся всесильнымъ диктаторомъ и Царскимъ „дѣйствительнымъ тайнымъ” совѣтникомъ.

4 февраля того же 1905 года Великій Князь Сергій Александровичъ погибаетъ отъ руки Каляева.

Не успѣли въ столицѣ разобраться съ декабрьскимъ Указомъ, какъ, подъ давленіемъ всяческихъ событій на фронтѣ и внутри страны, Государемъ издаются въ одинъ и тотъ же день, 17 февраля 1905 года, — два манифеста, другъ съ другомъ не только не связанные, но одинъ другому противорѣчившіе: одинъ назывался „Манифестъ о нестроеніи и смутахъ”. другой былъ Высочайшій Указъ Сенату „О правѣ петицій”, предоставлявшій всему населенію право обращаться съ петиціями въ Совѣтъ Министровъ. Надо имѣть въ виду, что въ то время Совѣтъ Министровъ числился подъ предсѣдательствомъ Государя и собирался не чаще, какъ разъ въ годъ. Этотъ Указъ предрѣшалъ болѣе или менѣе широкое участіе выборныхъ отъ населенія въ законодательствѣ.

Въ маѣ Цусимская катастрофа окончательно всколыхнула тревожно настроенные элементы всѣхъ слоевъ общества. Въ іюнѣ 1905 года Государь принялъ особую депутацію изъ земскихъ и городскихъ дѣятелей, во главѣ съ московскимъ княземъ Сергѣемъ Николаевичемъ Трубецкимъ. Вслѣдъ за ними, вскорѣ Его Величествомъ были приняты столичные Губернскіе Предводители Дворянства: С. Петербургскій — гр. В. В. Гудовичъ и Московскій — кн. П. Н. Трубецкой. Всѣ настаивали — кто въ болѣе рѣшительной формѣ, другіе мягче — на необходимости безотлагательнаго упорядоченія общаго хода государственнаго управленія, путемъ установленія народнаго представительства, въ которомъ видѣли панацею для исправленія допущенныхъ ошибокъ и для водворенія разумнаго государственнаго порядка въ будущемъ. Царь всѣхъ милостиво принималъ и выслушивалъ...

6-го августа памятнаго 1905 года, въ результатѣ четырехднёвнаго Петергофскаго совѣщанія, происходившаго подъ предсѣдательствомъ самаго Государя Императора, появляется историческій манифестъ, одновременно съ которымъ былъ обнародованъ законъ объ учрежденіи Государственной Думы, получившей наименованіе „Булыгинской”, отличавшейся двумя главными особенностями: 1) Дума образовывалась, какъ учрежденіе совѣщательное и 2) выборный законъ основывался преимущественно на крестьянствѣ, какъ на преобладающемъ въ численномъ отношеніи элементѣ населенія и по мнѣнію составителей закона, наиболѣе надежномъ въ монархическомъ и консервативномъ смыслѣ сословіи... Этимъ знаменательнымъ государственнымъ актомъ закончился циклъ разнородныхъ манифестовъ и указовъ, безпрерывно и неожиданно сыпавшихся за время Японской кампаніи изъ Петербурга на нашу оторванную и — волею судебъ — безпомощную и безсильную въ политическомъ отношеніи провинцію, вынужденную приспосабливаться ко всякимъ новшествамъ столичнаго творчества...

Оглядываясь на всю происходившую въ описываемый періодъ времени политическую смуту и Петербургскую скоропалительную законодательную стряпню, лишній разъ убѣждаешься, до чего бюрократическіе верхи того времени были далеки отъ нашего „чернозема” и чужды мѣстной общественно-житейской правдѣ...

Невольно приходитъ въ голову такое соображеніе: вмѣсто того, чтобы въ свое время, задолго еще до всякихъ Цусимъ, пойти навстрѣчу основному элементу нашей страны, крестьянству, путемъ разумной демократизаціи жизнеспособнаго и укоренившагося въ народномъ быту и сознаніи нашего земства, расширить его привлеченіемъ въ него лучшихъ представителей народныхъ трудовыхъ массъ и затѣмъ, безъ особой ломки государственнаго организма, расширить дѣятельность земства, какъ въ самую глубь страны, такъ и въ ея высь; иначе говоря — не насаждать волостное земство, а демократизировать существовавшія уѣздныя и губернскія земскія учрежденія и, какъ бы въ видѣ купола для завершенія народнаго зданія, создать Государственное Обще-Имперское Земство. Вмѣсто всего этого, августовскіе законодатели 1905 г. оставляютъ на мѣстахъ безъ измѣненія земское положеніе 1890 года, предоставлявшее дворянскому сословію преимущественное положеніе въ мѣстной жизни за счетъ крестьянства, и въ то же время рѣшаютъ спѣшно выстроить грандіозное, совершенно новое государственное сооруженіе, фасадомъ своимъ хотя и напоминавшее западно-европейскій конституціонный стиль, но безъ достаточно опредѣленнаго внутренняго плана и изъ матеріала мало испытаннаго... Строители эти, увлекшись въ угоду моменту новаторскими затѣями и планами — пренебрегли еще съ шестидесятыхъ годовъ выстроеннымъ „земскимъ” зданіемъ, которое слѣдовало лишь увеличить, улучшить и приспособить къ новымъ условіямъ государственной жизни.

Всѣмъ извѣстно, во что превратилась „Булыгинская” Дума. Недаромъ С. Ю. Витте пишетъ въ своихъ „Воспоминаніяхъ” (т. 1, стр. 438, изданіе „Слово”, 1921 г.) — „Опубликованіе закона б-го августа никого не успокоило, а всѣми разсматривалось, какъ широчайшая дверь въ спальню госпожи Конституціи. Напротивъ того, съ августа мѣсяца революція начала все болѣе и болѣе лѣзть во всѣ щели”...

63

Все, что происходило на японскомъ фронтѣ, равно какъ и все, что докатывалось до насъ изъ далекаго во всѣхъ смыслахъ Петербурга, не могло не отзываться такъ или иначе и на нашей провинціальной жизни.

Прежде всего, самый фактъ внезапнаго возникновенія войны съ Японіей причинилъ всѣмъ намъ немало тревоги и смущенія, вызывая среди насъ рядъ трудно разрѣшимыхъ вопросовъ о причинѣ вспыхнувшей борьбы съ отдаленнымъ желтымъ врагомъ. Многимъ изъ насъ начавшійся боевой пожаръ на дальневосточной окраинѣ показался, съ точки зрѣнія государственныхъ интересовъ, ничѣмъ не обоснованнымъ и чреватымъ серьезными послѣдствіями... Межъ тѣмъ приходилось брать на себя нелегкую задачу подбадривать населеніе, всячески настраивая его на патріотическій и воинственный ладъ. Нельзя было также скрывать отъ обывателя неудачъ, которые с самаго начала военныхъ дѣйствій преслѣдовали русское оружіе: пресса существовала; ежедневно всюду читались агентскія телеграммы о ходѣ войны.

Настроеніе у всѣхъ становилось все болѣе и болѣе подавленнымъ. Ко всему этому, съ далекаго Востока стали возвращаться раненые, размѣщаемые въ устроенныхъ Самарскими Краснокрестными организаціями лазаретахъ.* Ихъ разсказы о томъ, что происходило на театрѣ военныхъ дѣйствій производили въ большинствѣ случаевъ самое тягостное впечатлѣніе. По единодушному свидѣтельству раненыхъ — значительное преимущество воинской техники было на сторонѣ японцевъ, оказавшихся превосходными бойцами и организаторами.. Особенно процвѣтала у нихъ, со словъ очевидцевъ, постановка артиллерійскаго дѣла и военнаго шпіонажа.

Мобилизація въ нашемъ Поволжьѣ, въ частности въ моемъ уѣздѣ, въ сильной степени затронула численный составъ мѣстнаго мужского населенія, и мнѣ самому пришлось лишиться многихъ служащихъ въ Головкинскомъ хозяйствѣ.

Вскорѣ послѣ рожденія сына Александра я получилъ изъ губернскаго города увѣдомленіе о вѣроятномъ пріѣздѣ въ Самару Государя, для смотра войскамъ передъ отправкой ихъ на фронтъ. Событія этого ожидали въ первыхъ числахъ іюля.

Начальникъ губерніи обратился ко мнѣ съ просьбой предоставить, только что законченный постройкой, нашъ Самарскій домъ для Царскаго пріема, на что я съ радостной готовностью согласился.

Воздвигнутое стараніями архитектора Щербачева зданіе вышло такимъ красивымъ и парадно-помѣстительнымъ, что домъ нашъ можно было смѣло предложить Высокому Гостю.

Начались спѣшныя совѣщанія и приготовленія. Рѣшено было поднести Государю хлѣбъ-соль на серебряномъ блюдѣ, была избрана особая депутація изъ Губернскаго Предводителя Дворянства А. А. Чемодурова и двухъ Уѣздныхъ Предводителей — Самарскаго и Ставропольскаго. Никогда не забуду того чувства особой восторженности, которымъ преисполнено было мое юное сердце въ ожиданіи исключительнаго въ моей жизни событія — возможности увидать впервые своего Монарха.

* Въ Ольгинской общинѣ за нашъ счетъ были оборудованы и до конца войны содержались десять офицерскихъ коекъ.

Въ связи съ прибытіемъ Государя въ Самару всплываетъ, у меня рядъ яркихъ воспоминаній. Вотъ мы стоимъ на первомъ мѣстѣ, въ ряду остальныхъ депутацій. — Чемодуровъ, Пустошкинъ и я — въ парадной предводительской формѣ. Самарскій вокзалъ былъ неузнаваемъ: разукрашенный флагами и гирляндами, онъ былъ переполненъ всевозможнымъ оффиціальнымъ людомъ и выстроенными въ видѣ шпалеръ войсками. Всюду виднѣлись мундиры, во всемъ замѣчалась необычайная парадность и, вмѣстѣ съ тѣмъ, торжественная напряженность. Всѣ переговаривались вполголоса; лишь иногда слышалась сдержанная, негромкая команда военнаго начальства... Наконецъ, дали знать, что Императорскій поѣздъ прошелъ послѣднюю станцию Липяги... Всѣ замерли и подтянулись... Вотъ раздалась могучая команда: „Смирно! Слушай — на караулъ!” Полковая музыка заиграла „Боже Царя храни!” и изъ конца въ конецъ прокатилось восторженное „ура!”... Царскій поѣздъ подошелъ. Словно по мановенію волшебства все сразу смолкло. Настала полнѣйшая торжественная тишина. Государь вышелъ изъ своего вагона и сталъ принимать начальствующихъ лицъ, послѣ чего подошелъ къ почетному караулу и внятно произнесъ: „Здорово, Борисовцы!” Въ отвѣтъ раздалось радостное: „Здравія желаемъ, Ваше Императорское Величество!” Сопровождаемый многочисленной свитой Государь подошелъ къ нашей депутаціи... Впервые выпало на мою долю величайшее счастье близко видѣть передъ собой своего Царя, обликъ котораго мнѣ такъ хорошо былъ извѣстенъ по безчисленнымъ Его портретнымъ изображеніямъ. Одѣтый въ полковничій мундиръ Преображенскаго полка, въ барашковой форменной шапочкѣ и съ скромнымъ Владиміромъ на груди, Государь имѣлъ бодрый и привѣтливый видъ, обращался то къ одному, то къ другому изъ окружавшихъ Его лицъ — просто, безъ всякой оффиціальной натянутости. Онъ часто подносилъ руку къ усамъ и вскидывалъ свои большіе, ясные и обаятельные глаза на лица Ему докладывавшихъ... Отъ всего его чарующаго и свѣтлаго облика вѣяло природной добротой и душевнымъ величіемъ.

Выслушавъ привѣтствіе Губернскаго Предводителя, Его Величество въ милостивыхъ словахъ высказалъ свою благодарность самарскому дворянству за поднесенную ему хлебъ-соль и сталъ протягивать руку сначала Губернскому Предводителю, а затѣмъ и намъ — обоимъ его ассистентамъ. Подобнаго милостиваго вниманія со стороны Государя мы, Уѣздные Предводители, не ждали и о возможности его не были предупреждены. Пришлось поспѣшно снимать съ влажной правой руки плотно приставшую къ ней замшевую перчатку, но, къ моему глубочайшему отчаянію, она никакимъ моимъ усиліямъ не поддавалась... Государь ожидалъ передо мной съ протянутой рукой. Со всѣхъ сторонъ слышались нервные возгласы: „скорѣй, скорѣй!”... Волнуясь все больше и больше, я со страхомг> ожидалъ катастрофы... Вмѣсто этого, послышался со стороны Государя добродушный смѣхъ и Его ласковый голосъ: „Дайте же вашу руку такъ, какъ она есть!”... Несмѣло поднявъ на него глаза, я встрѣтился съ такимъ очаровательнымъ и привѣтливымъ взоромъ добраго нашего Государя, что, повинуясь разрѣшенію, осмѣлился подать Его Величеству свою руку съ полуснятой перчаткой, успѣвъ лишь пробормотать: „Простите, Государь!”...

Въ тотъ же день состоялся парадъ и смотръ всѣмъ войсковымъ частямъ, собраннымъ въ Самару, которые подлежали отсылкѣ на Дальній Востокъ... Это было грандіозное зрѣлище. На огромномъ плацу, въ видѣ широчайшаго каре, по всѣмъ четыремъ его сторонамъ, были въ нѣсколько рядовъ, шпалерами, выстроены многочисленныя войска. Государь, верхомъ на привезенной съ собой любимой своей лошади — темно-караковой съ бѣлой лысиной на головѣ, въ окруженіи многочисленной Свиты и сопровождавшаго его В. Кн. Михаила Александровича, бывшаго еще въ то время Наслѣдникомъ,** появился въ серединѣ каре, встрѣченный восторженнымъ „ура” всей публики. Разставленные въ разныхъ мѣстахъ полковые оркестры играли нашъ россійскій гимнъ. Его Величество объѣзжалъ воинскіе ряды при несмолкаемыхъ оваціяхъ, раздававшихся вперемежку съ оркестрами.

Впечатлѣніе отъ всей этой величественной картины, отъ всего торжественнаго патріотическаго подъема, было исключительно сильное; изъ публики, вперемежку съ восторженными возгласами, раздавались громкія рыданія... Я самъ еле могъ съ собой справляться: меня всего трясла нервная внутренняя дрожь. Государь особо напутствовалъ и благословлялъ иконой каждую воинскую часть.

Въ концѣ торжественнаго смотра произошелъ памятный эпизодъ, всѣхъ насъ тогда взволновавшій. Не успѣлъ Его Величество кончить объѣздъ воинскихъ рядовъ, какъ изъ строя вдругъ выскочилъ бородатый солдатикъ и бѣгомъ направился прямо къ Государю. Ему тотчасъ же преградилъ путь подскакавшій вплоть къ нему съ обнаженной шашкой В. К. Михаилъ Александровичъ... Солдатикъ упалъ на колѣни и поднялъ руку съ какой то бумагой. Оказалось, что призванный на службу запасный, недовольный дѣйствіями своего Воинскаго Присутствія, надумалъ подать жалобу лично самому Государю... Его немедленно окружили и арестовали, но Его Величество повелѣлъ его простить.

Государь спѣшилъ съ отъѣздомъ изъ Самары, и въ нашемъ новомъ домѣ, къ глубокому моему сожалѣнію, не остановился. Губернаторъ Брянчаниновъ, сопровождавшій Государя при объѣздѣ города, проѣзжая по с улицѣ изъ собора, гдѣ было отслужено архіереемъ въ присутствіи Государя торжественное молебствіе, все же успѣлъ указать Его Величеству на нашъ особнякъ, какъ на помѣщеніе, приготовленное для Его Августѣйшаго пріема. ** Цесаревичъ Алексѣй родился 30-го числа того же іюля мѣсяца.