Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

39

Вернусь къ моимъ воспоминаніямъ о проживавшемъ въ »1894-96» г. г. въ Самарѣ Николаѣ Александровичѣ Шишковѣ, который былъ женатъ два раза — первымъ бракомъ на Тургеневой, дочери Леонтія Борисовича, и вторымъ на кн. Хованской. Николай Александровичъ былъ очень близорукъ, носилъ постоянно очки и кромѣ того страдалъ глухотой.

Европейски-образованный, много читавшій, прекрасно владѣвшій англійскимъ и французскимъ языками, Шишковъ былъ человѣкъ исключительно кабинетный, и хотя онъ любилъ говорить о хозяйствѣ и увлекалъ, благодаря своему таланту, слушателей, но какъ практикъ, онъ былъ для дѣла совершенно неприспособленнымъ,и собственное его хозяйство шло до крайности плохо.

На земскихъ собраніяхъ его рѣчами всѣ, бывало, заслушивались, но за нимъ не шли и его на отвѣтственныя роли не выбирали, и лишь, когда нужно было отъ губернскаго земскаго собранія впервые послать нашего избранника въ составъ реформированнаго Государственнаго Совѣта, въ 1906 году, Николай Александровичъ однимъ лишь голосомъ прошелъ въ его члены. Но въ столицѣ онъ не долго оставался. Первая Государственная Дума была распущена, и Шишковъ въ видѣ протеста, съ нѣкоторыми другими лѣвыми „академистами” вышелъ изъ состава Верхней Палаты. По своимъ политическимъ убѣжденіямъ онъ принадлежалъ къ кадетской партіи. Это былъ несомнѣнно живой и острый умъ, съ которымъ можно было не соглашаться, но который, во всякомъ случаѣ, давалъ не малый матеріалъ для размышленія. Николай Александровичъ жилъ не долго, скончавшись едва достигнувъ 50 лѣтъ.

Помимо Сосновскихъ и Шишковыхъ, гдѣ я чаще всего бывалъ, вспоминаются мнѣ также почтенныя самарскія семьи Лавровыхъ, Араповыхъ и Ворониныхъ.

Сергѣй Осиповичъ Лавровъ, землевладѣлецъ Самарскаго уѣзда, былъ заслуженный, почтенный земецъ, очень популярный и всѣми уважаемый за свой практическіий здравый укладъ мыслей, за многолѣтній служебный опытъ и за свою собственную личность, привлекавшую всѣхъ своей радушной привѣтливостью и дѣловой доступностью. Сергѣй Осиповичъ неоднократно избирался, и всегда подавляющимъ большинствомъ, въ составъ Губернской Земской Управы — сначала членомъ, а затѣмъ ея Предсѣдателемъ. Лучшаго Предсѣдателя Самарское Земство не знало ни до, ни послѣ него.

Изъ Предсѣдателей онъ былъ, Министромъ Земледѣлія А. С. Ермоловымъ, назначенъ Управляющимъ Самарскимъ Округомъ Государственныхъ Имуществъ, а затѣмъ его избрали въ члены 3-й Государственной Думы. Петербургскій климатъ оказался для него гибельнымъ — года черезъ два послѣ его избранія онъ скончался.

Въ родствѣ съ Лавровыми состояла, по Смирницкимъ, семья Араповыхъ. Петръ Александровичъ Араповъ былъ женатъ на Е. А. Смирницкой, дочери Александра Ивановича Смирницкаго, самарскаго старожила, безконечное количество лѣтъ прослужившаго Товарищемъ Предсѣдателя Самарскаго Окружного Суда.

Петръ Александровичъ Араповъ состоялъ Уѣзднымъ членомъ Самарского Окружного Суда по Самарскому уѣзду, отличался необычайной живостью, былъ хлопотливъ, вращался въ „свѣтѣ” и страстно любилъ театръ, причемъ иногда привлекалъ и меня къ участію въ любительскихъ спектакляхъ, и въ этомъ отношеніи не мало бередилъ мою остывшую въ Буяновскихъ лѣсахъ врожденную страсть къ театральнымъ подмосткамъ. Часто участвовать я не могъ, въ силу моей службы, требовавшей почти постояннаго моего пребыванія въ далекомъ Буяновскомъ участкѣ, но все же нѣсколько разъ удавалось мнѣ выступать въ Самарѣ — чаще всего у Брянчаниновыхъ.

Довелось мнѣ однажды выступить на Самарской театральной сценѣ въ большомъ благотворительномъ спектаклѣ, устроеннымъ неугомоннымъ по этой части Араповымъ. Совпало это съ періодомъ подготовительныхъ напряженныхъ работъ по переписи, такъ что, за неимѣніемъ другого свободнаго времени, роль я свою штудировалъ по дорогѣ изъ Буяна въ Самару, выступивъ прямо на генеральной репетиціи.

Шла пьеса „Нина” Мансфельда. Я игралъ молодящагося дядюшку, а Петръ Александровичъ — красавца кавказца.

При всѣхъ своихъ несомнѣнныхъ умственныхъ и душевныхъ достоинствахъ, милѣйшій Петръ Александровичъ въ смыслѣ внѣшности былъ природой серьезно обиженъ. Рыжій, нескладно сложенный, Араповъ обладалъ продолговатой, съ выпяченнымъ подбородкомъ, физіономіей, покрытой жидкой бѣлесоватой растительностью, съ небольшими безцвѣтными и безбровыми глазками, слегка сдвинутымъ въ сторону мясистымъ дулеобразнымъ носомъ и огромнымъ, косо расположненымъ, прямо-таки уродливымъ, ртомъ...

И вотъ такой-то Петръ Александровичъ вздумалъ изобразить кавказскаго горца, по пьесѣ неотразимаго красавца.

Приходилось мнѣ играть на любительскихъ самарскихъ сценахъ также съ незабвеннымъ и милымъ Александромъ Александровичемъ Воронинымъ, служившимъ въ то время Прокуроромъ Самарскаго Окружного Суда, съ которымъ мы тѣсно сошлись и продолжали наши дружескія сердечныя отношенія и послѣ того, какъ онъ былъ назначенъ въ Москву Управляющимъ Генералъ-Губернаторской Канцеляріей при Великомъ Князѣ Сергіѣ Александровичѣ. Женатъ Воронинъ былъ на Александрѣ Александровнѣ Салтыковой.

Воронины были бездѣтны и представляли собой удивительно милую, симпатичную чету. Несмотря на полную противоположность своихъ характеровъ, они жили душа въ душу, всюду появляясь вмѣстѣ и разставаясь лишь по необходимости. Въ частной жизни Александръ Александровичъ былъ незамѣнимымъ собесѣдникомъ, много читавшимъ и всѣмъ интересовавшимся. Между прочимъ, онъ отличался удивительной способностью всѣхъ имитировать и артистически разсказывать анекдоты, запасъ которыхъ былъ у него неистощимъ.

Судьба его была трагична. Приглашенный Великимъ Княземъ Сергіемъ Александровичемъ занять постъ Управляющаго его Канцеляріей, Александръ Александровичъ два раза чудомъ спасся отъ вѣрной гибели при террористическихъ покушеніяхъ на жизнь Его Высочества. Въ первый разъ, Воронинъ задержался въ канцеляріи, и Великій Князь, не дождавшись его, посадилъ, вмѣсто него, въ свою коляску своего адъютанта, который черезъ нѣсколько минутъ погибъ отъ взрыва бомбы на углу Тверской.

Второй разъ — Александръ Александровичъ тоже долженъ былъ ѣхать вмѣстѣ съ Великимъ Княземъ, который ожидалъ его въ своемъ экипажѣ около Николаевскаго Дворца въ Кремлѣ, но былъ срочно отозванъ Великой Княгиней Елизаветой Ѳедоровной для какихъ-то распоряженій, и Великій Князь рѣшилъ ѣхать одинъ. Черезъ нѣсколько минутъ его не стало, — Каляевъ совершилъ свое звѣрское дѣло.

Вскорѣ послѣ этого, довелось мнѣ встрѣтиться съ милымъ Воронинымъ въ Москвѣ, въ Англійскомъ клубѣ, гдѣ онъ повѣдалъ мнѣ свои недобрыя предчувствія. „Два раза сошло — сказалъ онъ мнѣ — въ третій, пожалуй, дешево такъ не отдѣлаешься”... Его слова оказались пророческими. Въ 1906 году онъ отправился въ Петербургъ и представлялся новому Министру Внутреннихъ Дѣлъ П. А. Столыпину какъ разъ въ день страшнаго террористическаго на него покушенія на Аптекарскомъ Островѣ. Одѣтый въ свой малый церемоніймейстерскій мундиръ, прислонившись къ стѣнѣ въ ожиданіи своего пріема, Александръ Александровичъ о чемъ-то весело бесѣдовалъ съ чиновникомъ особыхъ порученій Приселковымъ, какъ вдругъ раздался ужасающій взрывъ, и силою газа голову бѣднаго Воронина мгновенно снесло прочь, словно срѣзало съ золотого воротника, оставивъ въ полной неприкосновенности омертвѣвшее туловище и застывшія жестикулировавшія руки.

Объ этомъ повѣдалъ мнѣ самъ Приселковъ, чудомъ уцѣлѣвшій отъ террористическаго погрома. Такъ неожиданно оборвалась еще молодая жизнь незабвеннаго Александра Александровича, моего искренняго друга и прекраснаго во всѣхъ отношеніяхъ человѣка.

Въ губернаторскомъ домѣ въ описываемое время чаще всего я встрѣчалъ двухъ наиболѣе близкихъ А. С. Брянчанинову лицъ: Начальника Самарскаго Удѣльнаго Округа Дмитрія Павловича Терлецкаго и Управляющаго Самарскимъ отдѣленіемъ Волжско-Камскаго Банка — Арсенія Дмитріевича Соколова. То были его интимные друзья и постоянные партнеры въ винтъ. Терлецкій пользовался среди своихъ подчиненныхъ и всѣхъ его знавшихъ всеобщимъ уваженіемъ за свой недюжинный умъ, служебный опытъ, превосходное знаніе подвѣдомственнаго ему дѣла и умѣлое обхожденіе съ людьми. При Дмитріи Павловичѣ Самарскій Удѣльный Округъ безусловно переживалъ свой цвѣтущій періодъ.

Будучи одновременно страстнымъ охотникомъ, Дмитрій Павловичъ часто приглашалъ для совмѣстной охоты Александра Семеновича Брянчанййова, у котораго было три главныхъ развлеченія въ его губернаторской жизни: скрипка, звучавшая въ его рукахъ лишь среди своихъ домашнихъ слушателей, подъ аккомпаниментъ дочки „Нюты”, карты — винтъ съ добрыми друзьями и охота (облавы и съ гончими), причемъ, кромѣ Дмитрія Павловича Терлецкаго любимыми его соохотниками бывали — нотаріусъ Михаилъ Семеновичъ Афанасьевъ и Врачебный Инспекторъ — Леонидъ Николаевичъ Малиновскій — оба превосходные стрѣлки и знатоки этого спорта.

Арсеній Дмитріевичъ Соколовъ занималъ мѣсто управляющаго отдѣленіемъ Волжско-Камскаго Банка, за много лѣтъ своей службы сдѣлавшись Самарскимъ старожиломъ. Это былъ типъ спокойнаго, уравновѣшеннаго, банковскаго дѣльца, сумѣвшаго завоевать за время своей долголѣтней работы весобщія симпатіи среди самарскаго населенія. Обходительный и вмѣстѣ съ тѣмъ осторожный, Арсеній Дмитріевичъ считался человѣкомъ широко идущимъ навстрѣчу удовлетворенія кредитной нужды, именно въ силу превосходнаго своего ознакомленія съ этимъ краемъ и самарскимъ дѣловымъ людомъ.

Выше я указалъ еще на двухъ лицъ, проживавшихъ въ то время въ Самарѣ — нотаріуса Афанасьева и Врачебнаго Инспектора Малиновскаго. Оба были видными городскими фигурами — каждый въ своемъ родѣ.

Михаилъ Семеновичъ Афанасьевъ былъ дѣльцомъ совершенно американской складки. Кромѣ исполненія своихъ профессіональныхъ функцій, онъ одновременно велъ свое личное хозяйство, участвовалъ въ городскихъ общественныхъ дѣлахъ и имѣлъ рядъ довѣренностей отъ многихъ проживавшихъ за предѣлами Самарской губерніи лицъ на веденіе ихъ всевозможныхъ хозяйственныхъ и промышленныхъ дѣлъ. Необычайно работоспособный, энергичный Михаилъ Семеновичъ обладалъ быстрой сообразительностью, превосходнымъ знаніемъ нужныхъ законоположеній, давая своимъ кліентамъ точныя указанія и дѣльные совѣты.

Что касается Леонида Николаевича Малиновскаго, доктора медицины, Инспектора Самарскаго Врачебнаго Округа, онъ былъ несомнѣнно исключительной личностью. Это былъ человѣкъ живой, интересовавшійся не только своей спеціальностью, но и всѣмъ, происходившимъ вокругъ него и во всемъ мірѣ. Онъ много путешествовалъ, успѣвъ объѣхать весь земной шаръ. Отсюда становится понятнымъ, почему Малиновскій являлся собесѣдникомъ, необычайно увлекавшимъ слушателей интереснѣйшими разсказами о своихъ путевыхъ впечатлѣніяхъ, охотахъ на львовъ, тигровъ и пр. Не безъ основанія его вскорѣ перевели изъ Самары въ Петербургъ на отвѣтственный постъ по завѣдыванію Инспекторской Часты^всего. врачебнаго дѣла въ Имперіи. Послѣ него Самара получила обычный типъ Врачебнаго Инспектора — узкаго чиновника и формалиста.

Въ бытность мою земскимъ начальникомъ мнѣ приходилось посѣщать своего Губернскаго Предводителя, которымъ въ то время состояли сначала Александръ Николаевичъ Осоргинъ, занимавшій эту должность недолго, а затѣмъ два трехлѣтія — Александръ Николаевичъ Булгаковъ. Оба были преклонными старцами.

Первый былъ характера живого, общительнаго, имѣлъ свѣтскія манеры, любилъ общество, городъ, вечера, удовольствія, посѣщалъ клубъ. Скорѣе высокаго роста, элегантной внѣшности, съ серебристо-бѣлой головой, коротко остриженной бородкой, Осоргинъ, розоватый, жизнерадостный, шепелявя и картавя, любилъ много говорить и вести салонный разговоръ, но на отвѣтственныхъ роляхъ Предсѣдателя Дворянскихъ и Земскихъ Собраній Александръ Николаевичъ чувствовалъ себя не на мѣстѣ, терялся, путалъ и, въ концѣ концовъ, вынужденъ былъ отъ предводительскихъ обязанностей окончательно отойти.

Инымъ былъ Андрей Николаевичъ Булгаковъ, крѣпкій Бузулукскій хозяинъ-помѣщикъ, страстный охотникъ-борзятникъ, по внѣшности сильно напоминавшій собою Льва Николаевича Толстого — съ такой же львиной головой, большой широкой бородой, грубыми чертами лица и впавшими подъ лобной костью глазами, полузакрытыми мохнатыми бровями. Молчаливый, туго думавшій и нудно складывавшій фразы своей рѣчи, Андрей Николаевичъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, былъ человѣкомъ хозяйственно-умнымъ, стойкимъ въ своихъ религіозныхъ и монархическихъ вѣрованіяхъ, не легко склонявшимся на какіе-либо компромиссы ,ввиду чего подъ его Предсѣдательствомъ Губернскія Собранія велись въ опредѣленномъ направленіи — хозяйственно экономическомъ, безъ какой-либо политической окраски.. Съ виду строгій,

Андрей Николаевичъ былъ добрѣйшей души человѣкомъ, сильно тяготившимся городской жизнью и необходимостью извѣстнаго представительства по занимаемой имъ высокой почетной должности.

Личныя отношенія Губернатора Брянчанинова съ Осоргинымъ были самыя лучшія и близкія, но съ Булгаковымъ они приняли другой оборотъ, въ силу случившагося при немъ въ стѣнахъ Самарскаго Дворянскаго Дома исключительнаго событія, о которомъ въ свое время много въ обществѣ говорилось и которое озлобило Брянчанинова противъ самарскаго дворянства.

Событіе сіе въ хроникѣ самарской жизни именовалось „Исторіей о рукѣ и ногѣ” и произошло оно при слѣдующихъ обстоятельствахъ: въ 80-хъ и началѣ 90-хъ годовъ прошлаго столѣтія долгое время избирался Предводителемъ Дворянства въ Николаевскомъ уѣздѣ Самарской губерніи, Алексѣй Григорьевичъ Акимовъ, родной братъ Михаила Григорьевича Акимова, бывшаго Министра Юстиціи, а затѣмъ Предсѣдателя Государственнаго Совѣта. Алексѣй Григорьевичъ былъ человѣкъ властный, съ дикой волей и необузданнымъ характеромъ, получившій прозвище „Степного Богатыря”. На его самодурство и самоуправство подавались многочисленныя жалобы, но время шло, и Акимовъ продолжалъ по-прежнему царствовать въ своемъ захолустномъ уѣздѣ. Но, наконецъ, Сенатъ откликнулся, отрѣшилъ Акимова отъ должности и предалъ его суду.

Всѣ знали, что на рѣшеніе Сената въ значительной мѣрѣ повліялъ отзывъ Губернатора Брянчанинова, указавшаго на недопустимость возглавленія уѣзда подобнымъ Предводителемъ. Объ этомъ отзывѣ не безызвѣстно стало и самому Акимову, которому, однако, пришлось подчиниться опредѣленію Сената.

Вскорѣ послѣ его отрѣшенія — въ январѣ 1894 года — въ Самарѣ было созвано экстренное губернское дворянское собраніе, на которомъ пришлось мнѣ впервые участвовать по уполномочію отца, и быть очевидцемъ слѣдующаго эпизода. Съѣхалось дворянство, обычно разодѣтое въ мундиры, и лишь одинъ виднѣлся въ штатскомъ фракѣ — то былъ опальный Николаевскій „степной богатырь” Акимовъ.

Появляется въ залѣ Дворянства торжественная фигура Губернатора Брянчанинова, пріѣхавшаго на открытіе Собранія и начавшаго съ присущей ему величавой любезностью, со всѣми дворянами поочередно здороваться. Небольшого роста, сухой, крѣпкій, съ бритымъ, худымъ, желчнымъ и злымъ лицомъ, расхаживавшій до появленія Губернатора въ сторонѣ отъ всѣхъ, Акимовъ стоялъ въ самомъ отдаленномъ концѣ зала, опершись у подножія колонны и, когда Губернаторъ, дойдя до него, такъ же, какъ и всѣмъ другимъ, протянулъ ему руку, чтобы поздороваться, Алексѣй Григорьевичъ демонстративно медленно обѣ свои руки заложилъ за спину, и Брянчаниновъ остался со своей протянутой рукой въ воздухѣ. Въ средѣ дворянства произошло замѣшательство. Губернаторъ, сильно поблѣднѣвшій, быстро отошелъ прямо къ депутатскому столу и взволнованнымъ голосомъ объявилъ экстренное собраніе дворянства открытымъ, послѣ чего поспѣшно, ни съ кѣмъ не прощаясь, прошелъ въ переднюю, куда бросились его провожать всѣ переконфуженные Предводители. Одѣвшись и подавая на прощанье руку Губернскому Предводителю, Брянчаниновъ торжественно произнесъ: „Въ вашемъ Дворянскомъ Домѣ мнѣ не подали руки, отнынѣ въ немъ не будетъ моей ноги”... Сѣлъ въ карету и уѣхалъ.

Происшедшій инцидентъ произвелъ среди дворянъ большой переполохъ; начались разныя частныя и депутатскія совѣщанія, выработанъ былъ планъ извинительнаго коллективнаго выступленія передъ Губернаторомъ, но, въ силу отсутствія у грубоватаго Булгакова соотвѣтствующихъ дипломатическихъ и свѣтскихъ качествъ, намѣченный ходъ переговорятъ съ Брянчаниновымъ не достигалъ своей цѣли.

Губернаторъ удовлетворенъ не былъ, требовалъ большаго. Ко всему этому примѣшивались ловкія интриги со стороны завистливаго противника Булгакова, вѣчно мечтавшаго попасть въ Губернскіе Предводители — графа Н. А. Толстого, Самарскаго Уѣзднаго Предводителя, запросто вхожаго къ Брянчанинову и нарочито путавшаго всѣ карты для достиженія своихъ завѣтныхъ цѣлей.

Все это складывалось и выливалось въ длительную процедуру все болѣе и болѣе осложнявшихся взаимоотношеній, продолжавшуюся почти за все остальное время губернаторства Брянчанинова, тѣмъ болѣе, что выбранный послѣ ухода Булгакова Губернскимъ Предводителемъ Бугурусланскій Уѣздный Предводитель А. А. Чемодуровъ, благодаря особенностямъ своего характера, подлилъ лишь масла въ огонь, но объ этомъ придется говорить въ своемъ мѣстѣ.

Здѣсь-же не могу не вспомнить одного происшествія, явившагося откликомъ описанной „исторіи о рукѣ и ног”. Въ томъ же январѣ мѣсяцѣ 1894 года, тотчасъ же послѣ экстреннаго дворянскаго собранія, началось очередное губернское земское собраніе, въ которомъ я также впервые участвовалъ въ качествѣ только что избраннаго губернскаго гласнаго.

Наступаетъ 12 января. На собраніи оказалось среди гласныхъ нѣсколько москвичей — Александръ Сергѣевичъ Алашеевъ, Матвѣй Васильевичъ Головинскій и я — всѣ воспитанники Московскаго Университета. Рѣшили собраться, оповѣстить кое-кого изъ городскихъ жителей — тоже бывшихъ московскихъ студентовъ. И вотъ, въ одной изъ комнатъ самарской гостиницы „Россія”, вечеромъ 12 января мы всѣ собрались — человѣкъ около пятнадцати и начали мирно дружески вспоминать нашу общую „Alma mater” и чествовать свою „Татьяну”.

Въ концѣ стола вдругъ завязался разговоръ въ довольно повышенномъ тонѣ, и раздался задорный голосъ Матвѣя Головинскаго: — „Алексѣй Григорьевичъ Акимовъ мой личный другъ, и прошу о немъ при мнѣ дурно не отзываться!”

Долженъ оговориться относительно Головинскаго, что, будучи землевладѣльцемъ Бугульминскаго уѣзда, онъ получилъ блестящее образованіе, окончилъ Дерптскій университетъ и отличался исключительнымъ даромъ слова и изумительной памятью. Прежде чѣмъ появиться въ дебряхъ Бугульминскаго захолустья въ качествѣ земскаго начальника, Головинскій продѣлалъ невѣроятные скачки въ своей жизненной карьерѣ, начиная со службы въ Государственномъ Коннозаводствѣ, и кончая сотрудничествомъ въ Парижской газетѣ „Фигаро”. Живой, впечатлительный и болѣзненно-нервный, онъ какъ метеоръ промелькнулъ на экранѣ Самарской жизни, успѣвъ всюду въ уѣздѣ и на губернскихъ собраніяхъ наговорить многое, поражая всѣхъ своимъ краснорѣчіемъ, начитанностью и поразительной памятью. Онъ, бывало, наизусть цитировалъ пространныя выдержки изъ ученыхъ сочиненій знаменитыхъ мыслителей, включая древне-классическихъ. Такъ и на нашемъ земляческомъ собраніи Головинскій началъ свою рѣчь длиннѣйшими выдержками изъ трактата Цицерона „De amititia”, но, спустя чаcъ-другой, разговорная тема перешла на современныя событія; стали обсуждать происшедшій скандалъ въ Дворянскомъ домѣ, и одинъ изъ присутствовавшихъ, Товарищъ Прокурора Богдановичъ, назвалъ поступокъ Акимова „дикимъ”, на что и послѣдовала упомянутая мною реплика Головинскаго, которая вызвала общее возмущеніе.

Стали раздаваться голоса: „Мы свободны говорить то, что подсказываетъ намъ наша совѣсть и разум”. Тогда Головинскій вскакиваетъ на середину стола и запальчиво вскрикиваетъ: „Всякаго, кто посмѣетъ еще разъ отозваться неодобрительно про моего друга Акимова, я вызываю къ барьеру”. На это еще сильнѣе раздались протестующіе голоса. Обезумѣвшій Головинскій со стола бросается на Богдановича; началась свалка, и въ концѣ концовъ пришлось всѣмъ разойтись подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ происшедшаго.

На другой день по городу стали разъѣзжать отъ имени Головинскаго два секунданта — г. г. Алашеевъ Сергѣй Николаевичъ (однофамилецъ Александра Сергѣевича) и Сергѣй Григорьевичъ Аксаковъ — наши дворяне, оба недалекіе, обрадовавшіеся случаю играть „отвѣтственную” показную роль и разодѣтые какими-то ходульными героями во все черное съ цилиндрами въ рукахъ; они начали появляться то у того, то у другого изъ участниковъ московскаго земляческаго столь нелѣпо закончившагося собранія. Разъѣзжали они по списку адресовъ, врученныхъ имъ самимъ же Головинскимъ, въ которомъ, между прочимъ, было помѣчено: — „Соколовъ, судебный слѣдователь по особо важнымъ дѣламъ”.

Соколовъ былъ тоже студентомъ-москвичемъ, но на вечеринку не попалъ изъ-за экстренныхъ занятій. Это былъ работникъ исключительный, серьезный и рѣшительно ничего еще не знавшій о происшедшемъ наканунѣ въ гостиницѣ „Россія”.

Подъѣзжаютъ къ его квартирѣ въ коляскѣ описанныя мною обѣ фигуры въ строго-мрачномъ одѣяніи, съ глупо-сосредоточеннымъ выраженіемъ на оффиціально-вытянутыхъ физіономіяхъ. Встрѣчаетъ ихъ дежурный полицейскій и спрашиваетъ: „Въ чемъ дѣло?” — Тотъ и другой вручаютъ ему свои визитныя карточки и требуютъ личнаго свиданія съ г. Соколовымъ, который черезъ нѣкоторое время выходитъ, съ недоумѣніемъ вглядывается въ стоящія передъ нимъ какія-то чучелообразныя фигуры и, съ своей стороны, освѣдомляется: — „что имъ нужно?” — Тѣ начинаютъ ему излагать содержаніе параграфовъ дуэльнаго кодекса... Соколову некогда. Онъ вновь переспрашиваетъ — что имъ отъ него нужно? На это опять-таки слышитъ какой-то бредъ, какъ ему показалось, спятившихъ съ ума лицъ — о какой-то дуэли съ Головинскимъ, о требованіяхъ ихъ, какъ секундантовъ и пр. Соколовъ не выдержалъ, приказалъ полицейскому наблюсти за пришедшими, а самъ по телефону сообщилъ полицмейстеру о необходимости немедленнаго задержанія появившихся у него двухъ умалишенныхъ людей.

Этимъ закончилась вся миссія секундантовъ г. Головинскаго, котораго, узнавъ про его продѣлки, Губернаторъ отправилъ немедленно въ уѣздъ, съ тѣмъ, чтобъ вскорѣ вовсе освободиться отъ его службы. Что же касается г. г. секундантовъ, то тотъ же Брянчаниновъ, зная обоихъ хорошо, спасъ ихъ отъ Томашева Колка (лечебное заведеніе для умалишенныхъ), объяснивъ ихъ поступки не сумасшествіемъ, а просто ихъ природнымъ слабоуміемъ.