Из уцелевших воспоминаний (1868-1917). Книга I

41

Начавшееся въ с. Новомъ Буянѣ весной 1893 года знакомство мое съ Ушковской семьей изъ года въ годъ становилось ближе и душевнѣе, перейдя за четыре истекшіе года въ тѣсную, искреннюю дружбу между мной и милымъ Константиномъ Капитоновичемъ. Дѣти его, главнымъ образомъ, малыши—мальчики, видимо, тоже мнѣ симпатизировали. Что же касается барышень, то къ той характеристикѣ, которая мною была дана ранѣе въ моихъ воспоминаніяхъ могу лишь добавить, что изъ милыхъ бѣлокурыхъ подростковъ, которыхъ я засталъ впервые при нашей встрѣчѣ, за эти же четыре года обѣ онѣ превратились въ миловидныхъ взрослыхъ барышень, воспитанныхъ, строго-выдержанныхъ, образованныхъ, свободно владѣзшихъ иностранными языками, просто и достойно державшихъ себя въ обществѣ.

Невольно мое особое вниманіе привлекала старшая изъ нихъ — Анна, съ годами пріобрѣтавшая то внѣшнее очарованіе, которое подсказывается лишь внутренними отличительными свойствами любящей, ясной и чистой души. Не разъ ловилъ я себя на томъ чувствѣ особаго восхищенія и безконечнаго преклоненія, когда, бывало, увидишь ея лучистые большіе голубые — „Анютины” — глаза, отражавшіе всю красоту ея добраго, правдиваго нутра.

Скромная, внутренно-сосредоточенная, по природѣ скорѣе замкнутая, Анна Константиновна внѣшне была мало общительна, но тѣмъ не менѣе, наши взаимоотношенія становились изъ года въ годъ искреннѣе и проще. Немало содѣйствовали нашему обоюдному сближенію нѣкоторыя лица, общіе наши знакомые, старые служащіе въ той же Ушковской семьѣ, какъ, напр., почтенная нянюшка Любозь Максимовна, выходившая всѣхъ дѣтей, почему-то благоволившая ко мнѣ, или ихъ главноуправляющій Оскаръ Карловичъ Корстъ, все время мечтавшій о нашей будущей помолвкѣ.

Сваталъ насъ самъ Владыка, Самарскій Епископъ Гурій.

Самъ я далекъ былъ отъ этой мысли: многое меня останавливало отъ этого шага; главное — я не давалъ еще самъ себѣ яснаго отчета, насколько чувства мои къ Аннѣ были прочны и серьезны. Выяснилось это для меня въ началѣ того же 1897 года, когда до меня дошли упорные слухи, что Анна Константиновна выходитъ въ Москвѣ замужъ... Только тогда я осозналъ, какое сильное чувство зародилось у меня къ ней. и понялъ, кого и что я въ ея лицѣ теряю... Сердце рвалось ее повидать, спросить, переговорить и повѣдать ей все мое сокровенное. Однако, при создавшихся условіяхъ моей новой службы и жизни осуществить это было невозможно... Приходилось покоряться судьбѣ и оставаться одинокимъ холостякомъ, цѣликомъ отдавшимся земской работѣ.

Наступила весна, и съ первыми пароходами, внезапно для меня, пріѣзжаютъ въ с. Рождественно всѣ Ушковы... Слухи о замужествѣ оказались вздорными. Предложенія дѣлались, но Анна Константиновна ихъ всѣ отклонила... Помнится мнѣ, какъ все это было мною радостно воспринято! Ко всему этому съ Ушковской семьей пріѣхала новая старшая наставница барышень, г-жа Тютчева — особа умная, энергичная и достаточно рѣшительная. Очевидно, она была прослышана про наши взаимоотношенія. Познакомившись со мной, она рѣшила оказывать всяческое содѣйствіе нашему дальнѣйшему сближенію,устраивала поѣздки барышень Ушковыхъ въ Самару, въ театръ, приглашала меня въ Рождественно на разные пикники, катанья и пр.

Я не могъ скрывать дальше своихъ чувствъ къ Аннѣ, которая, въ свою очередь, тоже проявляла по отношенію ко мнѣ все яснѣе и рѣшительнѣе взаимность своего сердца.

Вспоминаются наши вечернія сидѣнія на Рождественскомъ балконѣ при таинственномъ свѣтѣ восходящаго изъ-за Самары полумѣсяца и мерцающаго звѣзднаго небеснаго купола; катанія вдоль берега Волги; гулянія по Жигулевскимъ полянамъ...

Я написалъ отцу, чтобы пріѣхалъ ко мнѣ въ Самару. Самъ я поѣхать къ нему не могъ — слишкомъ былъ занятъ. Съ нимъ я хотѣлъ посовѣтоваться прежде, чѣмъ рѣшиться на окончательный шагъ, который — я чувствовалъ — долженъ былъ скоро свершиться. Отцу я высказалъ все и онъ пожелалъ познакомиться съ Ушковыми, главнымъ образомъ съ Анной. Съѣздили мы вмѣстѣ въ Рождественно. Въ результатѣ отецъ со слезами на глазахъ меня благословилъ, сказавъ: „Лучшей ты не найдешь”. Онъ былъ очарованъ новымъ знакомствомъ, которому суждено было, съ его благословенія, превратиться въ близкое и радостное для нашей семьи родство.

Отецъ уѣхалъ и я рѣшился откровенно объясниться прежде съ Константиномъ Капитоновичемъ, испросить его предварительное согласіе. Онъ былъ въ курсѣ нашихъ съ ней отношеній и далъ мнѣ разрѣшенье, подтвердивъ свое искреннее ко мнѣ расположенье. „Ступай съ Богомъ, — сказалъ онъ мнѣ напослѣдокъ — переговори съ дочерью... Она тебя любитъ... Будьте счастливы!”

Помнится мнѣ, въ тотъ же день послѣ обѣда, который въ Рождественнѣ подавался въ 1 часъ дня, барышни надумали прокатиться по Воложкѣ на лодкѣ. Собрались Анна, ея сестра Наталія и, гостившія у нихъ, двоюродныя ихъ кузины, тоже Ушковы. Расположились мы всѣ въ превосходной, новой, только что изъ Самары доставленной лодкѣ и весело отчалили вверхъ по теченію.

Стоялъ чудный іюньскій день (17 число). Несмотря на полуденные часы, на водѣ ощущалась пріятная прохлада отъ легкаго встрѣчнаго вѣтерка — „Волжскаго бриза”. Я работалъ на веслахъ, противъ меня, за рулемъ сидѣла та, о которой одной были всѣ мои помыслы, н къ которой такъ безудержно влекло меня мое сердце. На душѣ у меня было спокойно: чувство свое теперь я зналъ хорошо и радостно, сознательно шелъ къ опредѣленному серьезному для всей моей послѣдующей жизни шагу.

Мы плыли подъ луговымъ берегомъ одного изъ Волжскихъ середышей — такъ обычно именовались острова, заливаемые вешнимъ половодьемъ великой рѣки. Пришла кому-то въ голову мысль причалить къ сушѣ и погулять по зеленѣвшимъ луговинамъ. Въ лодкѣ оказалась цѣлая батарея всевозможныхъ деревенскихъ прохладительныхъ напитковъ — все это было вытащено на берегъ и былъ устроенъ изъ всѣхъ этихъ домашнихъ лимонадовъ и квасовъ своеобразный кутежъ....

Весело, молодо разбѣжались всѣ кто куда по пустынному живописному острову... Мы съ Анной Константиновной остались одни среди кущи молодого тальника и сокорника на свѣже-обмытомъ волжскимъ половодьемъ песчаномъ береговомъ утесѣ... И вотъ тутъ, на коренной почвѣ моей родной, любимой съ дѣтства матушки-рѣки, свершилось то важное и рѣшительное, что для всей моей послѣдующей жизни оказалось величайшимъ благомъ. Произошло все это просто, какъ-то само собой: сѣли мы рядомъ, взяли другъ друга за руки и сказали взаимное, искреннее, любовное слово: „да... навѣки!”...

Въ чистыхъ, правдивыхъ глазахъ Анны, отнынѣ моей дорогой, любимой подруги жизни, я увидѣлъ отблескъ ея искренняго беззавѣтнаго чувства ко мнѣ и спокойной увѣренности въ предстоящемъ нашемъ взаимномъ счастьѣ. Вернувшись домой, радостные, мы бросились искать милаго нашего Константина Капитоновича, чтобы сообщить ему о свершившемся.

Наступило для насъ обоихъ счастливое, незабываемое время... Хотя помолвка наша не была еще объявлена, но намъ съ Анной дана была свобода для нашихъ свиданій, любимымъ мѣстомъ которыхъ была одна изъ скамеекъ въ Рождественскомъ саду. При малѣйшей возможности оторваться отъ текущихъ занятій по земству, я стремился изъ Самары на противоположный берегъ въ Ушковскую усадьбу, гдѣ ждало меня счастье, и гдѣ жилось въ то время всѣмъ весело и разнообразно. Постоянно устраивались катанья, то на лошадяхъ въ живописнѣйшіе Жигулевскіе лѣса и горы, то на т. н. „гулянкѣ” - особой баржѣ, буксируемой небольшимъ перевознымъ пароходикомъ „Ванькой”, и приспособленной спеціально для господскихъ пикниковъ по волжскому простору. Любимое же наше съ Анной катанье было вдвоемъ въ шарабанѣ, запряженномъ вороной съ лысинкой „Маруськой”, сильно и спокойно возившей насъ по полямъ, душистымъ лугамъ и лѣснымъ дубравамъ. Гдѣ хотѣли, мы останавливались, прогуливались и собирали цвѣты, причемъ лѣсному колокольчику въ нашей памяти навсегда оставлено было почетное передъ остальными преимущество — то былъ первый цвѣтокъ, поднесенный мною Анютѣ, въ первыя еще времена нашего съ ней знакомства...

Но не суждено было мнѣ спокойно наслаждаться выпавшимъ на мою долю счастьемъ. Въ нашей Наумовской семьѣ, сравнительно вскорѣ послѣ всего только-что мною описаннаго, неожиданно для всѣхъ насъ, произошло ужасное событіе, въ корень подорвавшее весь нашъ семейный укладъ и тяжело отозвавшееся на нашемъ, до тѣхъ поръ незапятнанномъ, фамильномъ самолюбіи. Тяжесть случившагося въ то время несчастья настолько еще во мнѣ до сихъ поръ жива, несмотря на многіе десятки истекшихъ съ того момента лѣтъ, что я и теперь отказываюсь воспроизводить въ своихъ воспоминаніяхъ всѣ его подробности. Ограничусь лишь краткимъ пересказомъ.

Въ началѣ іюля все того же 1897 года я получилъ изъ г. Буинска, отъ брата Николая, срочную депешу такого убійственнаго содержанія, что я отказался ей повѣрить и телеграфно его переспросилъ, но, къ моему ужасу, получилось лишь подтвержденіе первоначальнаго сообщенія, и одновременно, изъ Головкина отецъ вызывалъ меня къ себѣ. Пришлось бросить все — Рождественно и службу. Въ Головкинѣ засталъ родителей, совершенно подавленныхъ случившимся. Надо было срочно ѣхать съ отцомъ въ Буинскъ, узнавать, въ чемъ дѣло и освобождать подъ залогъ злосчастнаго брата Николая. Преступленіе его, совершенное на почвѣ холостецкаго легкомысленнаго поведенія, не безъ доли отвратительнаго шантажа. было тотчасъ же искусственно раздуто въ крупный скандалъ егo личными недоброжелателями. Эти мелкіе завистники поспѣшили бросить грязью въ незапятнанное до того времени имя Наумовыхъ.

Тамъ же въ Буинскѣ я былъ пораженъ состояніемъ здоровья другого моего брата Димитрія, страдавшаго болѣзнью сердца, но тяжелѣе всего мнѣ было видѣть убитаго горемъ нашего отца, рыцарски-честнаго, чистаго и благороднаго человѣка, вынужденнаго подъ старость лѣтъ переносить позоръ родного сына...

Невозможно передать, что пришлось всѣмъ намъ переиспытать въ то кошмарное время. Какъ сердце сжималось при видѣ моихъ несчастныхъ родителей, и какъ все это повліяло на ихъ и Димитрія здоровье! Начались всевозможные, тяжкіе хлопоты, связанные съ предстоящимъ процессомъ. Ужасъ положенія усугублялся еще тѣмъ, что я не могъ оставаться все время около отца, который просилъ меня вслѣдствіе случившагося не прерывать своей службы. Срокъ моего отпуска истекъ, и я долженъ былъ возвращаться на работу. Не стану вспоминать, какъ угнетающе всѣ эти событія отразились на моемъ самочувствіи и всемъ мремъ существѣ..

Спасло меня отъ полнаго отчаянія сознаніе моего личнаго счастья и необходимость беречь свои силы ради всего своего свѣтлаго будущаго. Я былъ радъ скорѣе выбраться изъ создавшейся для нашего имени кошмарной обстановки Буинска, да и самого Симбирска, гдѣ исторія съ Николаемъ служила злобой дня, и о ней говорилось и шепталось на всѣхъ углахъ и перекресткахъ. Въ Самарѣ, у себя, за отвѣтственной текущей работой, вблизи отъ чистаго любящаго существа, мои нервы мало-помалу стали приходить въ норму, и со своей стороны, я всячески старался хотя бы письмами посильно утѣшать и подбодрять бѣдныхъ моихъ стариковъ.

42

Въ концѣ того же іюля мнѣ пришлось совершить большую служебную поѣздку въ Новоузенскій уѣздъ для провѣрки статистико-оцѣночныхъ работъ. Передъ моимъ отъѣздомъ и нашей временной разлукой, мы съ Анютой рѣшили другъ друга блаі ословить нашими тѣльными крестами, которыми мы обмѣнялись тогда на всю нашу дальнѣйшую жизнь... На память при разставаніи Анюта сняла также съ руки свой простенькій витого золота браслетъ и надѣла мнѣ его „на счастье”...

Начальный путь мы съ Пѣгѣевымъ — моимъ помощникомъ — продѣлали на пароходѣ до огромнаго села-пристани „Ровнаго”, съ населеніемъ до 20.000 чел., изъ которыхъ значительный процентъ приходился на нѣмцевъ-колонистовъ. Смѣшно было нанимать извощика на нѣмецкомъ языкѣ, и тѣмъ болѣе странно было изъясняться на томъ же чуждомъ нарѣчіи съ явившимся ко мнѣ на „взъѣзжую” полицейскимъ урядникомъ.

Въ Ровномъ жилъ, имѣлъ обширное хозяйство и великолѣпный домъ одинъ изъ видныхъ и вліятельныхъ Самарскихъ губернскихъ гласныхъ — Шельгорнъ, по происхожденію тоже нѣмецъ-колонистъ. Онъ говорилъ довольно правильно по-русски и пользовалсся у себя въ округѣ общимъ уваженіемъ.

Въ селѣ мы осмотрѣли только что выстроенный и оборудованный земствомъ холерный баракъ, а затѣмъ тронулись дальше на лошадяхъ въ объѣздъ обширной Новоузенской территоріи.

Первый перегонъ надлежало намъ сдѣлать до с. Полтавки, расположенной отъ Ровнаго въ 50 верстахъ. Путь лежалъ по совершенно голой, выжженной отъ стоявшей въ томъ году необыкновенной засухи, степи. Ъхали мы на ямщичьей тройкѣ, въ безрессорной открытой тележкѣ-плетенкѣ, окутанные густыми облаками ѣдкой солончаковой пыли, безпощадно проникавшей сквозь платье всюду на тѣло, а сквозь чемоданныя скважины и на чистое запасное бѣлье.

Черезъ нѣсколько часовъ подобной ѣзды подъ палящими лучами солнца, мы съ Пѣгѣевымъ пришли въ состояніе полнаго отчаянія, превратившись въ какія-то муміи, занесенныя сплошнымъ толстымъ налетомъ сѣрой пыли. Не разъ мы радостно оживлялись, видя на горизонтѣ подобіе селеній и растительности... Но увы! то былъ лишь обычный въ тѣхъ мѣстахъ обманъ зрѣнія — миражъ! Въ дѣйствительности же мы встрѣчали на своемъ уныломъ, казавшемся безконечнымъ пути, лишь черепа и скелеты павшихъ верблюдовъ и лошадей, Попадавшіеся колодцы оказывались пересохшими, и когда, наконецъ, мы добрались до давно желанной Полтавки, то и тутъ насъ ждало разочарованіе — вода, даже въ самоварѣ, отзывалась горько-соленымъ привкусомъ.

Впервые пришлось мнѣ попасть въ уѣздъ, который, также какъ сосѣдній Николаевскій, геологами именуется „Каспійскими отложеніями”. Эти уѣзды происхожденіемъ своимъ обязаны были Каспійскому морю, простиравшемуся когда-то по всему занимаемому нынѣ этими уѣздами пространству, а затѣмъ, когда море обмелѣло и отошло въ настоящіе его берега, обсохшее дно образовало сушу упомянутыхъ уѣздовъ.

Новоузенскій уѣздъ заселенъ былъ сравнительно недавно. При его объѣздѣ пришлось мнѣ столкнуться съ нѣкоторыми уцѣлѣвшими дряхлыхъ лѣтъ старожилами, которые въ числѣ первыхъ переселенцевъ стали засѣлять дѣвственныя Новоузенскія степи, покрытыя по ихъ словамъ въ то время, лѣтъ 70 - 75 тому назадъ, тучными травами, въ низинахъ камышами и разной кустарниковой порослью, въ чаіцѣ которой водились табуны дикихъ лошадей и масса всякой дичи...

Проѣзжая по огромнымъ степнымъ пространствамъ, теперь превращеннымъ въ безводныя и пахотныя угодья, трудно быдо вѣрить почтеннымъ столѣтнимъ разсказчикамъ о прошлыхъ флорѣ и фаунѣ Новоузенскаго уѣзда

Несомнѣнно, что почва тамъ при соотвѣтствующей влагѣ должна была быть очень плодородной, а по химическому своему составу пригодной для произрастанія пшеницы и богатой тѣми элементами, которые создали міровую извѣстность знаменитой мѣстной „бѣлотуркѣ..... Уровень подпочвенной влаги съ теченіемъ времени понизился Вмѣсто былыхъ озеринъ и низкихъ мочежинъ, покрытыхъ Камышевой и иной зарослью, появились оголенные овраги съ бѣлесоватымъ солончаковымъ налетомъ на ихъ поверхности.

Борьба съ высыханіемъ земной поверхности, съ т. н. „суховѣями”, доходившими изъ закаспійскихъ пустынь, стала предметомъ усиленныхъ заботъ мѣстнаго уѣзднаго земства, являвшагося по многимъ отраслямъ своего образцоваго хозяйства безусловно передовымъ въ губерніи, а также и самаго Правительства, въ лицѣ Вѣдомства Государственныхъ Имуществъ.

Въ этомъ отношеніи большой интересъ представлялъ образцово оборудованный казенный т. н. „Валуйскій участокъ”, на который мы съ П. В. Пѣгѣевымъ попали послѣ с. Полтавки, проѣздомъ въ уѣздный городъ Новоузенскъ. Но прежде чѣмъ коснуться въ своихъ воспоминаніяхъ этого „чудо-участка”, я хотѣлъ бы докончить свое описаніе Новоузенскаго уѣзда. Его заселеніе происходило постепенно и изъ разныхъ мѣстъ. Первоначальными переселенцами были нѣмцы-„колонисты”. Со всѣхъ концовъ матушки-Россіи съѣхались представители всевозможныхъ нарѣчій и бытовыхъ особенностей. Новоузенскій уѣздъ превратился въ своеобразные „соединенные штаты”.

Разъѣзжая по служебнымъ надобностямъ по уѣзду, я наталкивался на типичное хохлацкое селеніе, съ бѣлыми, чистыми, вымазанными извѣстью „хатами” съ прочыми глинобитными крышами; то на вылощенный, стройный, хозяйственно распланированный нѣмецкій поселокъ съ чисто подметенными широкими улицами и виднѣвшимися на задворкахъ, въ порядкѣ разставленными, прекрасно содержавшимися сельскохозяйственными орудіями... Рядомъ — грязная деревня съ неприбранными улицами, несуразными избами, крытыми соломой... Слышалась великорусская рѣчь и называлось это селеніе Тамбовкой. Далѣе, попадали мы въ громадное, болѣе опрятное село, основанное переселенцами изъ-подъ Петербурга, считавшими себя теперь обитателями уже не Россіи. „За Волгой какая же Россія... у насъ не иначе какъ Азія”, обмолвился старикъ на сходѣ.

Путешествуя болѣе недѣли по выжженнымъ засухой полямъ и степнымъ цѣлинамъ, добрались мы до Валуйскаго участка и сразу же почувствовали необыкновенную перемѣну. Въ воздухѣ и почвѣ ощущалась влага и пріятная прохлада. Поля имѣли свѣжій, сочный видъ. Вдали простирался сплошной оазисъ изъ зеленѣющей густой лѣсной дубравы, за которой серебрилась водная поверхность огромнаго озера.

Намъ предстояло заѣхать на ближайшій главный хуторъ, гдѣ проживалъ завѣдующій участкомъ. Пришлось свернуть съ дороги на „межникъ”, возвышавшійся между полевыми угодьями, только-что освободившимися отъ искусственнаго орошенія. Со всѣхъ сторонъ стала подыматься цѣлыми стаями пернатая дичь — дикія утки и разнопородные кулики, видимо, совершенно непуганные, т. к. охота была строго запрещена. Главная цѣпь обширнаго Валуйскаго участка заключалась въ образцово-показательной организаціи цѣлой системы искусственнаго орошенія казенной земли путемъ запрудъ и задерживанія шлюзами веш#шхъ водъ. Угодья участка были такъ распредѣлены, что нѣкоторыя могли быть орошаемы лишь однократно, другія же по мѣрѣ надобности. На эти участки арендныя цѣны при торгахъ доходили до баснословныхъ размѣровъ въ силу ихъ исключительной урожайности.

Послѣ Валуйскаго участка мы попали въ городъ Новоузенскъ — уѣздную столицу, гдѣ снова безпощадно подверглись палящему зною и невѣроятно ѣдкой „солончаковой” пыли, отъ которыхъ спасенья можно было искать въ единственномъ мѣстѣ — городскомъ паркѣ, куда меня любезно привелъ почтеннѣйшій уѣздный предводитель дворянства, Н. А. Путиловъ. Не претендуя на особыя свойства своихъ умственныхъ дарованій, онъ все же своей ровностью и безпристрастіемъ вносилъ въ кипучую мѣстную земско-хозяйственную жизнь большую долю успокоенія. Жилъ онъ постоянно въ Новоузенскѣ на положеніи маленькаго „губернатора”, приходя почти ежедневно въ упомянутый садъ въ генеральской легкой накидкѣ и красной предводительской фуражкѣ. При входѣ его въ паркъ, мѣстный орестръ исполнялъ особый встрѣчный маршъ весьма бравурнаго свойства. Такъ было и при нашемъ совмѣстномъ съ „дѣдушкой” появленіи.

Дальше путь лежалъ къ сѣверу отъ станціи Нэйурбахъ; путешествовать пришлось на ямщичьихъ лошадяхъ. Я рѣшилъ воспользоваться случаемъ, чтобы обстоятельно, не торопясь, осмотрѣть одно изъ наиболѣе типичныхъ хозяйствъ — хуторъ братьевъ Трипольскихъ. Это былъ образецъ хозяйственности, чистоты и порядка. Многоголовыя стада верблюдовъ и овецъ, паровая молотилка, усовершенствования сельско-хозяйственныя орудія, безбрежныя пространства окружавшихъ хуторъ пшеничныхъ засѣвовъ — все это подтверждало сложившуюся въ уѣздѣ репутацію Трипольскихъ, какъ примѣрныхъ сельскихъ хозяевъ.

Хозяева были люди живые, свѣжіе, толковые, отъ которыхъ я много узналъ про мѣстный край и хозяйство. Попутно я успѣлъ и все необходимое занести въ опросные свои оцѣночно-статистическіе листы.

Дальше предстоялъ мнѣ путь въ самую глубь сѣверо-восточной части уѣзда, конечнымъ пунктомъ котораго намѣчено было мною селеніе Міассъ, расположенное въ наиболѣе глухой и отдаленной отъ всякихъ культурныхъ центровъ мѣстности, откуда я намѣревался вернуться обратно, прямо домой къ себѣ въ Самару. Но недаромъ говорится: „человѣкъ предполагаетъ, а Богъ располагаетъ”.

Доѣхалъ я до Міасса сильно уставшій, еле добрался до отведенной мнѣ взъѣзжей избы, и тутъ же свалился на первую попавшуюся скамью безъ памяти... Нѣсколько дней я до этого еще перемогался, пока тифоидальная горячка окончательно не забрала меня въ свои жесткія лапы. Лежалъ я въ сильномъ жару на полатяхъ нѣсколько дней почти въ полномъ забытьи. Вспоминаю лишь, какъ пріятно было мнѣ въ минуты просвѣтлѣнія ощущать на рукѣ ту самую браслетную цѣпочку, которая была дана мнѣ Анютой при разлукѣ на память и на счастье... Я ее подносилъ къ пересохшимъ губамъ и мысленно переносился подъ защиту свѣтлаго милаго облика своей нареченной. Хозяева мои, какъ потомъ мнѣ передавали, сильно растерялись при видѣ такого постояльца. Докторъ жилъ далеко — чуть ли не въ 70 верстахъ.

Помощь мнѣ Господь послалъ совершенно случайную и неожиданную. На другой день послѣ моего заболѣванія, заѣхалъ въ глухой Міассъ нашъ земскій ветеринаръ Николай Михайловичъ Поповъ съ нѣсколькими своими студентами для производства скоту противосибиреязвенныхъ прививокъ. Поповъ оказался для меня добрымъ ангеломъ - хранителемъ и... спасителемъ. Въ его сопровожденіи на пароходѣ доплылъ до своей Самары. При прощаньи милѣйшій Николай Михайловичъ мнѣ своимъ низкимъ баскомъ наставительно сказалъ: — „Ну-съ, Александръ Николаевичъ, скорѣе поправляйтесь, но никому не говорите, что лечилъ Васъ ветеринаръ!”

Вскорѣ предстояла мнѣ новая разлука съ моей еще негласной невѣстой. Ушковы въ началѣ сентября рѣшили всѣ ѣхать въ свое Крымское имѣніе „Форосъ”, куда вслѣдъ за ними и я долженъ былъ послѣдовать, тотчасъ по полученіи мною отпуска. Брать этотъ отпускъ для меня въ то время было дѣломъ нелегкимъ — не столько по формальнымъ основаніямъ, сколько по существу создавшагося положенія вещей. Земская работа, тяжелое состояніе потрясенныхъ горемъ стариковъ, наконецъ, исключительное предстоявшее событіе въ семьѣ моего старшаго брата Димитрія, гдѣ ожидали прибавленія семейства и просили меня быть крестнымъ отцомъ — все это заполняло мою голову, когда я мечталъ о своемъ отъѣздѣ въ Крымъ. Сильно я колебался — на что рѣшиться.

Въ концѣ концовъ, я сталъ на путь, предуказанный моей личной судьбой, закрывъ глаза на всю создавшуюся въ то время для меня исключительно сложную обстановку. Я какъ бы предчувствовалъ, что, если откажусь ѣхать въ Крымъ, гдѣ ожидалъ насъ съ Анютой рѣшительный актъ всей нашей будущей жизни, — я въ личныхъ своихъ переживаніяхъ дойду до непосильнаго нервнаго переутомленія. Я инстинктивно стремился, хотя бы на мигъ,оборвать вокругъ меня сложившееся въ связи съ Буинской кошмарной исторіей, отъ всего, столь меня глубоко гнетущаго, временно отойти и отдохнуть. Я зналъ, что впереди мнѣ предстояла трудная и сложная жизнь — необходимо было набраться силъ и закрѣпить начатое счастье...

Я такъ и поступилъ, написавъ обо всемъ откровенно моему бѣдному отцу и брату Димитрію. Управскіе мои коллеги, понимая мое положеніе, тоже дружески откликнулись и отпустили меня недѣли на двѣ въ Крымъ, къ моей невѣстѣ, о чемъ тогда вся Самара, естественно, догадывалась и говорила.

Что же касается Димитрія, которому Господь, послѣ долголѣтняго брачнаго бездѣтнаго сожительства, послалъ, наконецъ, сына — великую радость — то онъ, видимо, сначала очень сѣтовалъ на меня за мой отъѣздъ отъ крестинъ, но все же записалъ меня крестнымъ*къ своему маленькому, тоже Димитрію, а впослѣдствіи при личномъ свиданіи и вовсе простилъ, увидавъ и всѣмъ сердцемъ полюбивъ мою избранницу...

Попалъ я въ благодатный Крымъ въ самомъ началѣ октября. Стояла великолѣпная погода. Впервые увидавъ Севастополь, о которомъ часто слыхалъ отъ моего отца, участника Крымской кампаніи, я былъ ошеломленъ общимъ его видомъ — портомъ, бухтой, морскими судами, а главное несравненнымъ зрѣлищемъ безбрежнаго синяго моря, его теплымъ дыханьемъ, яркостью красокъ, прозрачнымъ бодрящимъ воздухомъ...

Въ Севастополѣ меня встрѣтилъ Константинъ Капитоновичъ, останавливавшійся постоянно въ гостиницѣ „Марія” Киста. Осмотрѣвъ наскоро городъ, успѣвъ заглянуть въ историческій музей, гдѣ нашелъ фотографическую карточку моего отца въ общемъ числѣ выставленныхъ участниковъ Крымской кампаніи, — мы выѣхали на крупныхъ, сильныхъ лошадяхъ четверикомъ по направленію къ знаменитому имѣнію „Форосъ”, доставшемуся сравнительно недавно Ушковской семьѣ по наслѣдству отъ создателя его — Александра Григорьевича Кузнецова.

Сначала путь лежалъ черезъ всѣ тѣ историческія мѣста, о которыхъ я неоднократно слышалъ отъ отца, когда онъ вспоминалъ въ своихъ* разсказахъ о битвахъ подъ Черной рѣчкой, Альмой и др. На этихъ мѣстахъ всюду виднѣлись скромные памятники. Проѣхавъ живописную Балаклавскую бухту, а за ней гористыя ущелья, мы очутились среди широкаго плодороднѣйшаго плато, сплошь занятаго всевозможными мѣстными культурами — виноградниками, табакомъ, плодовыми деревьями и пр. Это была знаменитая „Байдарская” долина, послѣ которой начался подъемъ среди вѣкового горнаго лѣса. Я сталъ чувствовать нѣкоторое переутомленіе, не столько отъ усталости физической, сколько отъ новизны всего мною за день перевидѣннаго, и досаждалъ своему милому спутнику, забрасывая его вопросами: „Когда же море? Скоро ли Форосъ?”... На это Константинъ Капитоновичъ, только улыбаясь, отмалчивался.

Взъѣхавъ на конечный пунктъ Байдарскаго горнаго перевала, мы остановились около почтовой станцій. Въ отдаленіи высились огромныя, изъ камней выложенныя ворота, въ старо-романскомъ стилѣ, казавшіяся какъ бы самой природой втиснутыми между горнымъ ущельемъ. Константинъ Капитоновичъ, взявъ меня подъ руку, подвелъ къ нимъ, и выйдя изъ-подъ широчайшей ихъ арки къ краю примыкавшей къ нимъ площадки, радостно воскликнулъ: „Ну вотъ, Саша, смотри! Любуйся теперь на море и на Форосъ!”

Кто никогда не взбирался на Байдарскіе ворота и не видалъ той единственной панорамы, сразу же открывавшейся съ нихъ на сверкавшее величественное море, на поражавшую красоту всего горнаго побережья съ красной скалой на первомъ планѣ, увѣнчанной на самомъ краю ея дивнымъ церковнымъ храмомъ православно-византійскаго стиля, — тому невозможно ни описать, ни пересказать всей силы исключительнаго впечатлѣнія, которое захватываетъ всякаго попавшаго впервые на это благословенное мѣсто...

Не помню, сколько времени я простоялъ, совершенно ошеломленный этимъ поразительнымъ по своей красотѣ и неожиданнымъ для меня зрѣлищемъ... Меня отрезвилъ раздавшійся около меня голосъ того же Константина Капитоновича: „Вотъ наше обиталище — Форосское имѣніе и его дворецъ” — показалъ мнѣ рукою внизъ Ушковъ: „Тамъ тебя давно ждутъ!”... Посмотрѣвъ по указанному направленію съ горнаго верха внизъ на извилины морского побережья, я увидалъ на одной изъ нихъ, наиболѣе выдававшейся въ море, рядъ построекъ среди еле замѣтныхъ пересѣкавшихся дорожныхъ линій и парковыхъ распланировокъ. Тамъ меня ждутъ... Это вѣрно! подумалъ я и бодро воскликнулъ: „Такъ ѣдемъ же, Константинъ Капитоновичъ, скорѣй!”

Дорога шла винтообразнымъ спускомъ. Вскорѣ мы очутились около площадки, устроенной на самой вершинѣ одного изъ горныхъ утесовъ т. н. „Красной скалы”, представлявшей собой огромный отвалившійся когда-то отъ Яйлы осколокъ изъ сплошного розовато-краснаго мрамора. На самомъ краю этого возвышенно-выдававшагося мѣста, виднаго на все далекое береговое пространство, Александръ Григорьевичъ Кузнецовъ, вѣрный своему изысканному вкусу и умѣнью, при содѣйствіи лучшихъ архитекторовъ и художниковъ, соорудилъ небольшой, необычайной красоты храмъ Творцу вселенной. Изумительное сочетаніе! — На фонѣ грозныхъ хребтовъ, горныхъ ущелій и обваловъ, среди общаго величія дикой, дѣвственной, какъ бы только-что вышедшей изъ общаго хаоса мірозданія Крымской природы, появилась искусствомъ ума и рукъ человѣческихъ созданная чудо-церковка, напоминавшая всѣмъ и каждому о величіи Бога и силъ человѣка. Особенно эта мысль приходитъ всегда на умъ при проѣздѣ вдоль Форосскаго побережья на пароходѣ... Около церкви, на той же площадкѣ, нѣсколько въ сторонѣ, среди кущи деревьевъ виднѣлись причтовые каменные одноэтажные флигеля, окруженные садами и огородами. Отъ церкви спускъ начался еще круче и извилистѣе — недаромъ онъ носилъ названіе „Штопора”.

Черезъ полчаса послѣ Байдарскихъ воротъ мы подъѣзжали, посреди великолѣпныхъ растеній, цвѣточныхъ клумбъ съ фонтанами, къ главному подъѣзду красиваго, въ стилѣ итальянскаго ренессанса, Форосскаго дворца. Вся Ушковская семья была въ сборѣ. Мало того, съѣхались къ тому времени и остальные братья Константина Капитоновича — старшій Петръ, затѣмъ Яковъ, даже мой Буяновскій землякъ и соохотникъ — Иванъ Капитоновичъ („дядя Ваня”).

Радостная встрѣча; осмотръ исключительнаго по своей красотѣ Форосскаго имѣнія съ его изумительнымъ паркомъ, справедливо носившимъ наименованіе „Райскаго”; дальнія интереснѣйшія прогулки по живописнымъ сосѣднимъ имѣніямъ, по окрестнымъ горамъ, мѣстами покрытымъ чуднымъ хвойнымъ или кедровымъ лѣсомъ; катанья на лодкахъ; веселая рыбная ловля съ прибрежныхъ камней; раздольное купанье; живительный воздухъ; близость безбрежнаго морского простора съ его почти ежечасно мѣнявшимися красочными оттѣнками, свѣтовыми „бликами” и прохладными „бризами”; наконецъ, самое проживаніе въ великолѣпной усадьбѣ, воистину, дворцѣ, своего рода музеѣ, заполненномъ бывшимъ его основателемъ выдающимися произведеніями всякаго рода искусства; великолѣпными полотнами лучшихъ русскихъ и заграничныхъ мастеровъ, рѣдкими коллекціями бронзы, мебели, книгъ и художественныхъ эстамповъ — все это вмѣстѣ взятое производило на меня впечатлѣніе какого-то волшебнаго сна, заставивъ временно отойти отъ всего гнетущаго, что осталось позади у меня не столько въ Самарѣ, сколько въ Головкинѣ и злосчастномъ Буинскѣ съ Симбирскомъ вкупѣ.

Вспоминаются мнѣ на первыхъ порахъ пытливо направленные на меня взгляды будущихъ моихъ родственниковъ. Особенно присматривался ко мнѣ старшій — Петръ Капитоновичъ, мужчина умный и прозорливый, пользовавшійся во всей Ушковской семьѣ непререкаемымъ авторитетомъ. Часто, подсаживась ко мнѣ, онъ заводилъ длинные разговоры со мною на разныя хозяйственныя и общественные темы, интересуясь видимо узнавать мои сужденія и взгляды на вещи.

,Дядя Яша” (Яковъ Капитоновичъ) былъ иного склада и характера человѣкъ — болѣе легкій и простодушный. Съ нимъ я сражался чуть ли не ежедневно на бильярдѣ, кстати сказать помѣщавшимся въ великолѣпной высокой комнатѣ, съ чудными подлинниками кисти Сѣрова и Маковскаго на стѣнахъ.

Съ милымъ Константиномъ Капитоновичемъ мы устроились для ночлега во флигелѣ, соединенномъ съ дворцомъ красивой перголой, густо покрытой вьющимися розами. За нашимъ своевременнымъ отходомъ ко сну бдительно слѣдилъ Петръ Капитоновичъ, обычно входившій въ бильярдную комнату, гдѣ мы по вечерамъ собирались — кто для игры, а кто и ради стакана добраго Форосскаго вина и скороговоркой начальнически намъ выговаривалъ: „Спать пора!”... Тогда мы съ будущимъ моимъ тестемъ, захвативъ недопитые стаканы, да и бутылочку-другую съ нами, отходили якобы для сна къ себѣ во флигель, гдѣ частенько у открытой веранды по вечерамъ засиживались, душевно другъ съ другомъ подолгу бесѣдуя.

19-го октября 1897 года состоялось семейное торжество, устроенное по случаю совершеннолѣтія старшаго сына Константина Капитоновича — Григорія, бывшаго въ то время московскимъ студентомъ и проживавшаго съ нами въ Форосѣ. За параднымъ обѣденнымъ столомъ, утопавшимъ въ цвѣтахъ, послѣ подачи жаркого, было розлито всѣмъ шампанское. Встаетъ Константинъ Капитоновичъ, и вдругъ во всеуслышаніе, оффиціально объявляетъ насъ съ Анютой женихомъ и невѣстой. Раздалось общее „ура”, насъ стали обнимать, поздравлять. Откровенно говоря, для насъ обоихъ это было несомнѣнно радостной, но полной неожиданностью.

Послѣ этого перешли къ чествованію совершеннолѣтія Григорія. Все это двойное празднество завершилось вечернимъ банкетомъ въ исключительной, чисто-фееричной обстановкѣ огромной оранжереи, залитой разноцвѣтными электрическими огнями, среди массы цвѣтовъ и красиво переплетавшихся гирляндъ.

Но близился день моего отъѣзда. Было намѣчено мѣсто и время нашей свадьбы: Петербургъ и начало февраля. Сами Ушковы спѣшили тоже вскорѣ послѣ моего отъѣзда къ себѣ въ Москву для всевозможныхъ свадебныхъ приготовленій.

44

Въ концѣ октября я вновь сидѣлъ въ своемъ Самарскомъ управскомъ кабинетѣ и усиленно работалъ надъ сводками Новоузенскихъ работъ и принятіемъ мѣръ по борьбѣ съ начавшими появляться въ разныхъ мѣстахъ губерніи эпидемическими заболѣваніями на почвѣ почти повсемѣстнаго недорода и его обычнаго спутника — голода. Вѣсти съ мѣстъ шли въ то время одна другой безотраднѣе и тревожнѣе. Надо было серьезно и планомѣрно готовиться не только къ противуэпидемической борьбѣ, но и къ продовольственной и сѣменной кампаніи. Работа Губернскому Земству предстояла большая и отвѣтственная.

Къ тому же времени относится образованіе въ Самарѣ частнаго кружка помощи дѣтямъ въ голодающихъ мѣстностяхъ. Успѣхъ работы всецѣло зависѣлъ отъ собранныхъ средствъ. Въ этомъ отношеніи мнѣ удалось добывать довольно значительныя суммы денегъ при содѣйствіи семьи Ушковыхъ, присылавшихъ мнѣ ихъ изъ Москвы. Благодаря дѣятельности этого ,.Комитета дѣтской помощи”, спасено было въ свое время много дѣтскихъ жизней.

Въ началѣ зимы наступилъ для меня жестокій періодъ моихъ житейскихъ исключительно тяжкихъ переживаній, временами доводившихъ меня до степени такого душевнаго отчаянія, что не будь у меня внутренней моральной опоры въ лицѣ сопутствовавшаго мнѣ вездѣ и всегда свѣтлаго облика моей горячо-любимой невѣсты, я могъ бы окончательно свалиться или подпасть подъ „недобрыя” мысли...

Я говорю о памятномъ началѣ декабря 1897 года, которое мнѣ пришлось провести въ кошмарной обстановкѣ съ несчастнымъ отцомъ и бракомъ Николаемъ въ ожиданіи суда надъ нимъ и затѣмъ во все время самага ужаснаго процесса. Все завершилось фатально-трагично: Николай былъ осужденъ, а бѣднаго отца на моихъ рукахъ разбилъ параличъ, и его, безсловеснаго и недвижимаго, пришлось изъ Алатыря везти въ Москву и тамъ помѣстить въ клинику. Къ нему пріѣхала изъ Головкина мама, тоже еле живая съ совершенно разстроенными нервами.

Все это происходило незадолго до январской очередной сессіи Губернскаго Земскаго Собранія, къ которому мнѣ надо было готовиться съ докладами по завѣдываемымъ мною отдѣламъ. Благодаря удивительно отзывчивому и сердечному отношенію добрѣйшаго Ушкова ко всѣмъ моимъ семейнымъ событіямъ и горестямъ, я смогъ, напуствуемый любовнымъ благословеніемъ дорогой моей Анюты, и обнадеженный обѣщаніемъ милаго Константина Капитоновича слѣдить за ходомъ леченія отца, болѣе или менѣе спокойно отправиться къ себѣ въ Самару для срочныхъ подготовительныхъ къ Собранію работъ.

Впервые мнѣ предстояло выступить въ качествѣ отвѣтственнаго лица по исполненію возложенныхъ на меня земскихъ обязанностей. Положеніе осложнялось тѣмъ обстоятельствомъ, что оба порученные мнѣ отдѣлы были недавно учреждены и прошли незначительнымъ большинствомъ голосовъ — много гласныхъ относилось къ ихъ образованію скептически. Надо было ожидать при обсужденіи моихъ докладовъ оппозиціонно-критическихъ выпадовъ.

Морально и физически надорванный семейными событіями, я не былъ достаточно увѣренъ въ благополучномъ исходѣ моихъ выступленій. Мнѣ впервые приходилось публично, передъ всей губерніей, выходить съ дѣловыми рѣчами. До тѣхъ поръ я еще не рѣшался говорить на губернскихъ собраніяхъ, ограничиваясь участіемъ въ нихъ лишь въ качествѣ секретаря. Своими же выступленіями на уѣздныхъ Ставропольскихъ собраніяхъ я не бывалъ доволенъ: за отсутствіемъ навыка къ публичнымъ рѣчамъ я первое время стѣснялся и не умѣлъ ладно резюмировать свои основныя предложенія. Впослѣдствіи все это ко мнѣ пришло, благодаря практикѣ и нѣкоторой надъ собой работѣ.

Наконецъ, ожидаемая мною не безъ трепета ,очередная сессія Самарскаго Губернскаго Земскаго Собранія открылась, и къ моей величайшей радости, все по моимъ отдѣламъ прошло удачно, несмотря на попытки нѣкоторыхъ земцевъ доказывать ихъ ненужность.

Вспоминаются выступленія трехъ моихъ главныхъ оппонентовъ — rp. Н. А. Толстого, Л. П. Поздюнниа и А. Э. Свенцицкаго. Изъ нихъ первый, пользовавшійся въ своемъ уѣздѣ безграничной властью, былъ не по соображенніямъ существа самаго дѣла, а исключительно по мотивамъ личнаго характера однимъ изъ самыхъ ярыхъ противниковъ представленныхъ мною на обсужденіе земскаго собранія докладовъ.

Отвѣчалъ я Толстому хладнокровно, не горячась, въ рамкахъ сути самаго дѣла. Въ результатѣ нашей словесной дуэли, въ перерывѣ подходитъ ко мнѣ Николай Александровичъ и, вопреки своей манерѣ, привѣтливо протягиваетъ мнѣ свою руку. „Отнынѣ, — сказалъ мнѣ графъ, — я заключаю съ Вами союзъ. Вы меня побѣдили не столько сутью дѣла, сколько Вашимъ умѣньемъ докладывать и сдержанно отвѣчать; я Вамъ предрекаю широкую будущность”... И надо отдать Толстому справедливость — послѣ этихъ своихъ словъ и до самаго своего жизненнаго и служебнаго тиража, онъ ко мнѣ относился всегда благожелательно.

Въ отошеніи же „умѣнья моего докладывать” я снискалъ не только его, но и общее одобреніе

Всѣ боялись, что я свои длинные доклады буду читать на собраніи полностью, какъ они были напечатаны. Всѣ были пріятно удивлены, когда я представилъ виманію собранія лишь самый необходимый и интересный для г. г. гласныхъ экстрактъ всего содержанія.

Итакъ все окончилось для меня благополучно. Собраніе закрылось. Гласные разъѣхались, Мы, управцы, вновь были предоставлены своей служебной самостоятелньости, и я получилъ отъ своихъ милыхъ и дружелюбно ко мнѣ настроенныхъ коллегъ новый отпускъ, ради небезызвѣстнаго для нихъ, ожидавшаго меня въ Петербургѣ немаловажнаго событія — бракосочетанія.

Въ концѣ января я былъ уже въ Москвѣ, гдѣ ждала меня радость свиданія съ моей нареченной и, вмѣстѣ съ тѣмъ, вновь встало передо мною во всей своей силѣ живое горе моихъ несчастныхъ родителей и злой рокъ брата Николая, получившаго временную свободу и проживавшаго въ Москвѣ же, среди своихъ близкихъ... Эта двойственность была непрестанной спутницей во весь описываемый періодъ моей жизни — одно согрѣвало, давало бодрость и свѣтлую надежду — другое приводило меня въ отчаяніе.

Бѣднаго отца я засталъ почти въ томъ же параличномъ состояніи. Мама тоже находилась въ крайне угнетенномъ настроеніи, страдая острыми нервными припадками. Отношеніе къ нимъ обоимъ и къ ихъ тяжкому горю со стороны моей невѣсты и въ особенности отца ея, продолжало быть исключительно теплымъ, родственно-сочувственнымъ.

Почти ежедневно навѣшали мы отца, лежавшаго въ превосходно оборудованной новой клиникѣ на Дѣвичьемъ полѣ. При этомъ однажды произошелъ слѣдующій памятный случай: надумали мы съ Анютой проѣхаться къ больному на Ушковской великолѣпной, всей Москвѣ извѣстной, парѣ сѣрыхъ въ яблокахъ, могучихъ Орловскихъ кровныхъ красавцахъ. Запряжены они были въ четырехмѣстныя городскія сани. На козлахъ сидѣлъ московскаго типа кучеръ Павелъ, представительный бородачъ, разодѣтый и круто завернутый въ парадный кафтанъ. Въ клиникѣ мы застали маму, которую уговорили сѣсть съ нами въ сани, чтобъ вернуться домой. Издавна напуганная еще въ Симбирскѣ случившимся съ ней несчастьемъ, мама вообще опасалась ѣзды, признавая лишь возможнымъ садиться на завѣдомо спокойныхъ лошадей. Она просила предоставить ей вернуться на скромномъ извозчикѣ, но мы настоятельно убѣждали ее довѣриться испытаннымъ городскимъ лошадямъ и превосходному опытному кучеру. Мама сдалась и, крестясь, усѣлась съ нами. При спускѣ съ Дѣвичьяго Поля внизъ подъ гору по Пречистенкѣ, вдругъ изъ одного небольшого переулочка выскакиваетъ „лихачъ”, столь невзначай и такъ преступно-неумѣло, что нога одной изъ нашихъ лошадей попадаетъ въ днище проѣзжавшихъ поперекъ извощичьихъ санокъ. Въ результатѣ получился невѣроятный кавардакъ. Нашъ, какъ кукла связанный долгополымъ одѣяніемъ, кучеръ попадаетъ подъ козлы и... мощные жеребцы понесли, да еще подъ гору. Спасенье наше оказалось въ томъ, что молодецъ Павелъ остался до конца вѣренъ своему долгу — попавъ подъ сани, вывернувшись немного въ сторону отъ бившихъ рядомъ съ нимъ, какъ смертельные молоты, тяжелыхъ лошадиныхъ копытъ, онъ, стремительно влачимый по снѣговой мостовой, задѣвая панельные столбы, все же не бросилъ завернутыхъ на руки вожжей. Только благодаря этому удалось мнѣ спуститься внизъ до самыхъ полозьевъ, перехватить вожжи, вновь забраться на козлы и сдержать умныхъ красавцевъ. Бѣдная мама потеряла сознаніе. Мы ее съ Анютой бережно пересняли съ нашихъ саней и довезли на извозчикѣ до дому. Оказалось, она была права — лучше было ея послушаться...

Въ Москвѣ въ Ушковскомъ домѣ лихорадочно все приготавливалось къ нашей свадьбѣ. Большое участіе въ этомъ принималъ старшій братъ моей невѣсты — Григорій. Онъ все дѣлалъ на широкую ногу, „первоклассно”, какъ онъ самъ любилъ выражаться. Чего чего только не было имъ заготовлено въ приданое сестрѣ. Наше дѣло съ Анютой было только молчать, слушаться и любоваться... Было чѣмъ! Все, что было наиболѣе художественнаго у знаменитаго Волина изъ серебра и хрусталя; у Колесникова — въ отношеніи всяческаго бѣлья, вплоть до скатертей на полсотни персонъ, изумительно мастерски затканныхъ золотомъ и шелками — все это Григорій присылалъ въ домъ на просмотръ и заказывалъ безъ конца. Намъ все это казалось излишнимъ, ненужнымъ и до извѣстной степени несвоевременнымъ.

Общее высшее руководство по предсвадебнымъ хлопотамъ велъ милѣйшій, энергичный и расторопно-умный главноуправляющій дѣлами Ушковыхъ — Оскаръ Карловичъ Корстъ. Благодаря ему, наша свадьба была обставлена превосходно. Всѣ, за исключеніемъ моего бѣднаго отца, переѣхали въ Петербургъ, гдѣ размѣстились въ Европейской гостиницѣ, занявъ чуть ли не весь угловой, на Невскій выходившій бельэтажъ. Вмѣстѣ съ Ушковыми, прибыли изъ Москвы въ сѣверную столицу на нашу свадьбу нѣкоторые изъ ихъ родственниковъ.

Пріѣхала со мной въ Петербургъ также и моя мать, остававшаяся во все время ея пребыванія въ столицѣ въ крайне подавленномъ настроеніи и занятая лишь не покидавшими ее помыслами о злосчастной судьбѣ ея сына Николая.

Наступилъ, наконецъ, памятный въ моей жизни день — 4-го февраля, которому наканунѣ предшествовало празднованіе именинъ моей невѣсты, сопровождавшихся устройствомъ „дѣвишника”, веселымъ пиршествомъ, прогулками на тройкахъ и пр.

Посаженымъ отцомъ моимъ былъ другъ моихъ родителей, бывшій Самарскій Губернаторъ, въ то время сенаторъ, Александръ Дмитріевичъ Свербеевъ, проявившій при исполненіи своихъ обязанностей такой невѣроятный педантизмъ и столь придирчивую взыскательность по отношенію къ отданному подъ его власть жениху, что сей бѣдный чувствовалъ себя одно время совершенно ошеломленнымъ отъ безпрестанно сыпавшихся на его голову строжайшихъ замѣчаній со стороны его сановнаго„посаженаго папаши”.

Таинство бракосочетанія происходило въ Адмиралтейскомъ Соборѣ — красивомъ, обширномъ храмѣ, съ бѣлымъ наряднымъ иконостасомъ и боковыми колоннадами вдоль стѣнъ входной залы. Передъ тѣмъ же самымъ алтаремъ въ свое время бракосочетались родители моей невѣсты — Константинъ Капитонозичъ Ушковъ и Марія Григорьевна Кузнецова, удостоившаяся по сему случаю получить актъ высокой Августѣйшей милости, какъ внучка А. С. Губкина, лично извѣстнаго Государю Императору Александру II. Марію Григорьевну благословила Государыня Императрица Марія Александровна иконой Казанской Божьей Матери въ массивной, позолоченной, серебряной оправѣ съ нижеслѣдующей, синей эмалью выгравированной внизу, надписью: „Ея Императорское Величество Государыня Императрица Марія Александровна соблаговолила изъявить Всемилостивѣйшее соизволеніе благословить настоящей иконой Божьей Матери дѣвицу Марію Кузнецову при выходѣ ея въ замужество за Константина Ушкова 10-го сентября 1875 года”.

Этой же иконой 4 февраля 1898 года отецъ благословилъ свою дочь Анну. Эта святыня по сіе время хранится нерушимо въ нашемъ домѣ. Удалось спасти ее отъ всѣхъ перенесенныхъ нами невзгодъ, отъ страшной революціонной стихіи 1917 — 1920 г. г., отъ наглыхъ обысковъ и всяческихъ случайностей при внезапныхъ и стремительныхъ эвакуаціяхъ, вплоть до нашего всесемейнаго бѣгства изъ Крыма въ Константинополь въ памятный день 1 ноября (н. с.) 1920 г.

Церковное служеніе на нашей свадьбѣ отправлялъ высокочтимый протоіерей Ставровскій, настоятель Адмиралтейскаго Собора, и проходило оно въ удивительно торжественно-благоговѣйной обстановкѣ. Прекрасное, сдержанно-гармоничное хоровое пѣніе усиливало наше проникновенное молитвенное настроеніе.

По окончаніи богослуженія, всѣ спустились внизъ, гдѣ въ особомъ боковомъ помѣщеніи было приготовлено шампанское. Насъ стали привѣтствовать и поздравлять. Намъ — молодымъ, предложено было взять изъ футляровъ особо заготовленные хрустальные бокалы съ серебряными основаніями, въ видѣ изящно вычеканенныхъ херувимовъ. При чоканіи мой бокалъ оказался разбитымъ... Нельзя не вѣрить послѣ Зтого въ народныя примѣты: послѣ случая съ моимъ бокаломъ, вотъ уже тридцать лѣтъ, какъ я пользуюсь величайшимъ жизненнымъ благомъ безпрерывнаго брачнаго счастья,

Изъ церкви мы, счастливые молодые, вернулись часовъ въ б вечера прямо къ себѣ въ Европейскую гостиницу, въ особо отведенный, обставленный всевозможными декоративными растеніями и массою цвѣтовъ — огромный аппартаментъ (№ 31), представляющій собой цѣлую квартиру, въ обширномъ салонѣ которой былъ сервированъ обѣденный свадебный столъ, красиво разукрашенный цвѣточными гирляндами и мелкими букетиками изъ ниццскихъ фіалокъ.

Во все время нашего свадебнаго пиршества изъ сосѣдней гостиной раздавалась удивительно пріятная, легко-игривая музыка извѣстнаго въ то время оркестра балалаечниковъ Конногвардейскаго полка.

Медовые дни провели мы радостно и весело. Погода стояла чудесная и рѣдкая для обычно сырого и туманнаго Петербурга. Свѣтило солнце, было слегка морозно и установился отличный санный путь. Прожили мы въ привѣтливомъ Питерѣ въ памятномъ нашемъ парадномъ, и вмѣстѣ с тѣмъ уютномъ, аппартаментѣ около недѣли, послѣ чего, со всѣми родными — съ мамой и Ушковыми, вернулись въ Москву. Повидавъ моего отца и простившись со всѣми, мы, молодожены, отправились въ традиціонную „свадебную прогулку”, интересъ къ которой лично у меня проявлялся исключительный — вѣдь впервые я имѣлъ возможность попасть „заграницу”!

*Прот. Ставровскій былъ звѣрски убитъ большевиками, тогда 85-лѣтнимъ старцемъ.

Путь мы намѣтили на французскую Ривьеру — въ Ниццу и ея окрестности. Экспрессъ насъ быстро промчалъ мимо Варшавы и на вторыя сутки мы очутились въ Вѣнъ, гдѣ на нѣкоторое время рѣшили остановиться. Устроившись въ превосходной гостиницѣ „Грандъ-Отель”, мы, какъ дѣти, радовались всему новому, что приходилось видѣть и встрѣчать.

Взявъ изъ гостиницы гида, мы съ утра до ночи спѣшили знакомиться съ интереснымъ городомъ, поразившимъ насъ красотой нѣкоторыхъ своихъ зданій, церквей, улицъ, ихъ порядкомъ, чистотой, здоровой, привлекательной внѣшностью самаго населенія. Превосходные памятники, богатые музеи, нарядные магазины, среди которыхъ немало содержалось нашими братьями по крови — славянами. Устроили мы поѣздку въ знаменитый Шенбруннъ, любовались его красиво распланированнымъ паркомъ.

Успѣлъ я посѣтить и Вѣнскій Парламентъ. Добился я не безъ труда пропуска. Какъ разъ въ этотъ день происходило засѣданіе, имѣвшее для Австро-Венгерской Имперіи значеніе, и оно протекало при исключительно бурной обстановкѣ разгоряченныхъ партійныхъ страстей.

Забравшись на самый верхъ круговой галлереи, я съ птичьяго полета сталъ наблюдать за всѣмъ, происходившимъ внизу... Сначала ничего не могъ понять.

Обширнѣйшая зала была почти совершенно пуста — виднѣлись лишь кое-какія кучки людей въ противоположныхъ ея двухъ концахъ. Остальное пространство заполнено было правильно расположенными рядами пустыхъ креселъ. Полная тишина. Раздавался одинъ уныло звучавшій монотонный голосъ, еле до моего слуха доходившій.

Я обратился къ стоявшему около меня въ особой формѣ служащему за разъясненіями. Оказалось, что засѣданіе идетъ своимъ чередомъ.

Въ одной кучкѣ, на которую этотъ служащій мнѣ показалъ перстомъ, собраніе президіума, а въ другой говорилъ, окруженный нѣсколькими своими единомышленниками и десяткомъ стенографовъ, знаменитый лидеръ нѣмецкой партіи — Шенереръ, выступавшій, на мое счастье, со своей исторической обструкціонной рѣчью, длившейся, если мнѣ память не измѣняетъ, чуть ли не 16 часовъ подрядъ... О ней — я помню — писалось тогда во всѣхъ газетахъ.

Плотный толстякъ съ огромной лысиной, которую онъ безпрестанно обтиралъ платкомъ, съ красной крупной физіономіей, обрамленной сѣдоватой бородой, Шенереръ, полусидя, опираясь на заднюю спинку своего кресла, цѣдилъ слово за слово, просматривая имѣвшуюся у него на рукахъ бумажку. Груда подобныхъ листочковъ лежала передъ нимъ на столѣ. Ораторъ, безостановочно говоря, методически бралъ бумажку изъ правой кучки, прочитывалъ ее и затѣмъ перекладывалъ налѣво отъ себя.

Долго я не могъ оставаться зрителемъ засѣданія Вѣнскаго Парламента, оставивъ жену одну и пообѣщавъ ей скоро вернуться, чтобы совмѣстно продолжать осмотръ столицы. Самъ же я непремѣнно хотѣлъ попасть въ Австрійское Имперское Законодательное Учрежденіе, побуждаемый чисто профессіональнымъ любопытствомъ — вѣдь и себя я тоже до извѣстной степени причислялъ къ разряду единственныхъ россійскихъ парламентаріевъ — Земцевъ!

Я уже собирался уходить, какъ вдругъ до моего слуха дошелъ, нарушившій царившую до того монотонную тишину, рѣзкій выкрикъ все того же Шенерера: „Edle Herrn!" и дальше послышалось мнѣ нѣсколько громко на всю залу сказанныхъ имъ фразъ самаго вызывающаго смысла по адресу Правительства.

Не прошло нѣсколькихъ минутъ, какъ изъ разныхъ дверей стали высыпать кучками депутаты, и всѣ тѣснымъ кольцомъ окружили Шенерера, теперь уже приподнявшагося во весь свой большой ростъ и рѣзкимъ голосомъ выкрикивавшаго очевидно цѣлый лексиконъ парламентской ругани по адресу своихъ противниковъ. Послѣдніе въ долгу у него не оставались и стали, въ свою очередь, со всѣхъ сторонъ на него кричать, шумѣть пюпитрами, грозить кулаками и пр. Появились цѣлыя шеренги людей, которые начали силой протискиваться сквозь сплотившуюся вокругъ оратора толпу — то оказались его политическіе друзья, которые спѣшили образовать вокругъ ихъ лидера своего рода защитную дружину.

Въ довершеніе всего, моимъ глазамъ представилась необычайная картина начавшагося форменнаго кулачнаго побоища между приверженцами Шенерера и его противниками, игравшими роль нападающей сторону. Все, что только воюющіе парламентаріи имѣли подъ руками, пускалось въ ходъ: летѣли кипы бумагъ, книги, ручки отъ креселъ, чернильницы и пр. Мѣстами происходили единоличные схватки завзятыхъ кулачныхъ боксеровъ, физически же безсильные попросту подходили къ своимъ врагамъ и, подражая верблюдамъ, плевали въ противныя имъ физіономіи!...

Гудѣвшій колоколъ президіума билъ набатъ напрасно — его не слушали, да и не слышали! Что же дѣлалъ въ это время самъ знаменитый обструкціонистъ? — Къ моему величайшему удивленію, Шенереръ, защищенный плотной стѣной своихъ бравыхъ союзниковъ, преспокойно усѣлся на свое кресло, очевидно, не только для одного отдыха, но, какъ мои собственные глаза это сверху видѣли, онъ использовалъ это время парламентарнаго взаимнаго побоища, чтобы освѣжиться и въ другихъ смыслахъ — усиленно пилъ воду и... слегка закусывалъ. Бросился я вновь къ служащему на галлереѣ и спрашиваю, чѣмъ же все это кончится?! Со спокойноснисходительной усмѣшкой этотъ, очевидно, видавшій виды типъ, постарался меня успокоить, завѣривъ, что все скоро образуется и войдетъ въ свою норму...

И онъ оказался правъ: раздался въ залѣ опять мощный окрикъ: „Edle Неггn!”

Отдохнувъ и подкрѣпившись, Шенереръ снова заговорилъ. Вскорѣ страсти улеглись.. Депутаты устали. Слушать скучное имъ не захотѣлось... Величественная зала Вѣнскаго Парламента опустѣла. Вновь подъ ея огромными художественно отдѣланными сводами послышалось уныло-монотонное „обструкціонное” словоизверженіе неутомимаго Шенерера...

Вернулся я къ женѣ съ превеликимъ опозданіемъ и съ премерзкимъ впечатлѣніемъ отъ впервые видѣннаго и слышаннаго мною „настоящаго” „Европейскаго” парламента. Наши земскія собранія вспомнились мнѣ тогда, какъ „дѣвственно”-чистыя, воистину серьезно дѣловыя учрежденія! Почему — напрашивалась мнѣ тогда въ мою юную голову мысль — лица приписывающія себя къ избранному классу русской интеллигенціи, хотятъ Россіи навязывать непремѣнно этотъ лично мною нынѣ видѣнный „Европейскій парламентаризмъ”, за который вчужѣ становилось стыдно, и уродливость котораго бросалась свѣжему человѣку столь явственно въ глаза!..

Изъ Вѣны, въ стремительномъ поѣздѣ, промчались мы до конечнаго пункта нашего путешествія — Ниццы. Остановились мы в одной изъ лучшихъ по тѣмъ временамъ гостиницѣ „Ривьера Паласъ”, расположенной въ наиболѣе здоровой части города — Симьэ.

Въ наше распоряженіе предоставленъ былъ небольшой, но комфортабельный угловой аппартаментъ во второмъ этажѣ, съ чуднымъ видомъ на море.

Когда мы заняли нашъ номеръ, солнце стало заходить за виднѣвшіяся горы, красноватымъ заревомъ освѣщая все окружающее и превращая морскую даль въ сказочную по своей красотѣ картину. Мы съ женой бросились на балконъ, полюбоваться волшебнымъ вечернимъ видомъ... Кто могъ предвидѣть, что Ницца станетъ нашей многолѣтней бѣженской резиденціей, гдѣ пришлось дѣтей и внуковъ воспитывать, и картошку съ виноградомъ въ огородѣ сажать.

Пишу я эти строки спустя болѣе 30-іи лѣтъ послѣ моего перваго знакомства съ благодатнымъ югомъ Франціи, съ ея прославленнымъ Котъ-д-Азюръ, съ той самой, нынѣ пріѣвшейся мнѣ, опостылѣвшей Ниццей, которая въ то описываемое мною время казалась воистину волшебнымъ міркомъ.

Попали мы въ рѣдко удачное время. „Сезонъ” былъ въ полномъ разгарѣ, привлекши къ себѣ исключительно многочисленный съѣздъ Европейскихъ сувереновъ, а за ними и массу простыхъ смертныхъ. Рядомъ съ нашей „Ривьера Паласъ”, въ только-что выстроенной огромной гостиницѣ „Рэжина Паласъ” проживала престарѣлая Англійская королева Викторія, ежедневно совершавшая обычную свою прогулку въ открытой коляскѣ, запряженной элегантной парой великолѣпныхъ рыжихъ лошадей. Расплывшаяся, пудренно-красная, съ типичнымъ, загнутымъ книзу, большимъ носомъ, Королева, тепло закутанная, въ капорѣ съ бѣлыми фижмами, сидѣла обычно одинокая въ углу своего ландо.

Въ сосѣднемъ городѣ Каннъ гостилъ ея сынъ, наслѣдный принцъ Уэльскій, впослѣдствіи Король Эдуардъ VII, часто извѣщавшій свою мать и запросто всюду появлявшійся, въ элегантныхъ штатскихъ, обычно сѣрыхъ, костюмахъ и мягкой фетровой шляпѣ. Пришлось его видѣть близко въ нашей же гостиницѣ, когда онъ пріѣзжалъ съ визитомъ къ проживавшему ьъ то время подъ одной крышей съ нами Президенту Французской Республики Феликсу Фору, которому отведены были въ „Ривьера Паласъ” обширные аппартаменты въ бэльэтажѣ, и съ которымъ пришлось мнѣ однажды подыматься въ лифтѣ.. Феликсъ Форъ держалъ себя степенно, просто и съ достоинствомъ.

Вспоминается мнѣ одинъ курьезъ: позвалъ я какъ-то къ себѣ гостиничнаго парикмахера. Пока онъ занимался моей стрижкой, успѣлъ я многаго отъ него наслушаться. Наивному Россіянину, привыкшему съ чувствомъ особаго благоговѣнія высказываться о своемъ Августѣйшемъ суверенѣ, не только странно, но пожалуй и страшно было слушать рѣзко-пренебрежительныя рѣчи отельнаго куафера о своемъ Президентѣ: „Какой онъ для меня Президентъ?!” — подъ щелканье ножницъ теноркомъ запищалъ мой цирульникъ: — „Феликсъ Форъ для меня, прежде всего, кожевенныхъ дѣлъ мастеръ — это его спеціальность”.

Гостилъ также въ Ниццѣ Бельгійскій Король — благообразный, видный, убѣленный сѣдинами старикъ, съ огромной, длинной бородой. Нерѣдко показывалась на Promenade des Anglais красивая Королева Румынская Марія, въ щегольскихъ яркихъ костюмахъ со своей любимицей бѣлой собакой на цѣпочкѣ. И наши Великіе Князья веселились тогда на французской Ривьерѣ. Встрѣтили мы въ Ниццѣ много родныхъ и знакомыхъ. Время проходило весе, счастливо и незамѣтно.

Какъ-то разъ рѣшили мы съ женой проѣхаться позавтракать въ Каннъ; тамъ съ женой стало вдругъ нехорошо, она отказалась отъ ѣды, сильно поблѣднѣла, жаловалась на слабость и головокруженіе. Вернувшись домой, я уложилъ ее въ постель, думая, что это просто усталость отъ непривычной праздно-суетливой жизни...

Я обратился за совѣтомъ къ В. А. Харитоненко, давней и привычной обитательницы Ниццы, прося ее указать какого-либо надежнаго доктора. Рекомендовала она мнѣ нѣкую г-жу Херидинову, оказавшуюся дѣйствительно очень добросовѣстной и симпатичной женщиной. Оставшись наединѣ съ женой, спустя нѣкоторое время, Херединова выходитъ изъ спальни и, привѣтливо улыбаясь, сообщила мнѣ такую новость, отъ которой я нѣкоторое время не могъ придти въ себя - Анна оказалось беременной. Зародилось въ Ниццѣ то самое дорогое для насъ существо, которое въ Самарѣ 14 ноября того же 1898 года появилось на свѣтъ въ лицѣ нашего первенца, очаровательной дочки Маріи, и которому суждено было въ цвѣтущіе еще годы отойти въ вѣчность. Она покоится на русскомъ кладбищѣ въ той же Ниццѣ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ ея могилки, среди кущи розъ виднѣется скромный мраморный крестикъ, на которомъ значится надпись: Madame Hercdinotf.

Первая беременность у Анюты проходила въ исключительно тяжелыхъ для нея условіяхъ, и никакія средства облегчить ея мученій не могли. Ее обезсиливало полное отсутствіе аппетита. Бѣдная Анюта замѣтно таяла и слабѣла. Maло-помалу, я сталъ положительно терять голову и обратился уже съ письмомъ къ Константину Капитоновичу, прося его пріѣхать къ намъ.

Однажды, поздно ночью, я услыхалъ слабый стонъ бѣдной Анюты. Освѣтивъ спальню электричествомъ, я подошелъ къ ней и съ ужасомъ увидалъ, что она вся похолодѣла, еле подавая признаки жизни. Ея прозрачное худенькое личико казалось омертвѣвшимъ...меня обуялъ щемящій страхъ. Перекрестивъ ее и себя, я бросился стремглавъ по корридору внизъ и попросилъ дежурившаго ночного швейцара послать немедленно за Xepeдиновой и дать мнѣ тотчасъ шампанскаго марки „Монтебелло”. Я вернулся въ свой номеръ, и рѣшилъ потихоньку вливать шампанское съ ложечки въ горло лежавшей, какъ пластъ недвижимо, бѣдной Анюты. Приходилось съ силой разжимать стиснутыя ея челюсти, чтобъ пропускать капельки вина. Но Анюта какъ будто успокоилась, чуть порозовѣла, стала лучше и глубже дышать и, наконецъ, спокойно спала.

Раннимъ утромъ пришла Херединова и нашла въ состояніи здоровья жены замѣтное улучшеніе. Послѣдняя ночь оказалась временемъ перелома въ состояніи жены. Съ тѣхъ поръ мы съ Анютой марку „Монтебелло” особо чтимъ, въ память ея чудеснаго цѣлительнаго значенія.

Послѣ описанной мною ночи кризисъ благополучно миновалъ, здоровье жены стало возстанавливаться, и мы смогли двинуться въ обратный путь. Мнѣ надо было торопиться къ себѣ на Волгу, ко всему тому многому и значительному въ смыслѣ службы и дѣла, что меня тамъ ожидало...

Пріѣхавъ въ Москву, мы были обрадованы значительнымъ улучшеніемъ въ здоровьи моего отца, подававшего надежду, по мнѣнію профессоровъ, на дальнѣйшее улучшеніе. Рѣшено было съ весеннимъ тепломъ отправить его въ Головкино. Организацію предстоящаго его путешествія и принятіе всѣхъ необходимыхъ для этого подготовительныхъ мѣръ любезно принялъ на себя Константинъ Капитоновичъ, благодаря чему мы могли съ болѣе или менѣе спокойной душой выѣхать на мѣсто моего служенія въ Самару.

Возвратившись наконецъ къ своимъ дѣловымъ обязанностямъ, я первымъ долгомъ имѣлъ длительное совѣщаніе съ моими коллегами по Управѣ, которымъ высказалъ благодарность за ихъ доброе ко мнѣ отношеніе, а затѣмъ заявилъ, что желалъ бы знать ихъ откровенное мнѣніе по поводу возможности дальнѣйшаго продолженія мною совмѣстной съ ними службы, столь часто, въ силу исключительныхъ моихъ семейныхъ обстоятельствъ, прерываемой отлучками. Весь составъ Управы, во главѣ съ Карамзинымъ, просилъ отбросить сомнѣнія и оставаться на служб ѣ до конца всѣхъ нашихъ полномочій.

Съ новыми силами принялся я тогда за свою любимую работу, стараясь наверстать потерянное время.

По пріѣздѣ въ Самару, мы переѣхали въ Рождественскую усадьбу, гдѣ намъ были отведены особыя комнаты. Туда я пріѣзжалъ ночевать и оттуда ежедневно съ утра переправлялся черезъ Волгу въ Самару на пароходикѣ или на особой, имѣвшейся спеціально въ моемъ распоряженіи, лодкѣ.

Благодаря установившимся не только добрымъ, но и душевнымъ отношеніямъ съ моими коллегами, я позволялъ себѣ, пользуясь удобствомъ пароходныхъ сообщеній, довольно часто навѣщать моихъ стариковъ, устроившихся покойно у себя въ Головкинѣ.

Здоровье отца замѣтно улучшалось: среди лѣта онъ уже могъ тихо двигаться и достаточно ясно говорить.. Не разъ онъ высказывалъ мнѣ свое безпокойство за судьбу родного своего Головкинскаго хозяйства, неоднократно намекая на единственно-возможное разрѣшеніе волнуюіцаго его вопроса — передачи всего имѣнія мнѣ въ единоличную собственность, съ выплатой братниныхъ частей и обязательствомъ обезпеченія жизни ихъ — стариковъ..,

Я согласился и принялся за осуществленіе воли отца, но положеніе вещей было чрезвычайно осложнено болѣзнью отца, прикованнаго къ Головкинской усадьбѣ и болѣзнью беднаго моего брата Димитрія, тоже почти недвижимо лежавшаго въ постели, въ усадьбѣ Терениныхъ въ 12 верстахъ отъ г. Буинска Симбирской губ., и наконецъ, вслѣдствіе вошедшаго въ силу уголовнаго приговора надъ другимъ моимъ братомъ — несчастнымъ Николаемъ, который былъ лишенъ правъ и заключенъ въ Симбирскую тюрьму...

Какъ бы то ни было, но мнѣ необходимо было приступать къ выполненію воли моего отца. Я обратился за совѣтомъ и содѣйствіемъ къ нашему Самарскому нотаріусу Михаилу Семеновичу Афанасьеву. Благодаря его дѣловитой сообразительности, энергіи и судебно-служебнымъ связямъ, я могъ успѣшно и своевременно завершить начатое сложное дѣло. Въ памятный мнѣ день, 19 августа 1898 г., въ г. Самарѣ, были заключены два послѣдовательныхъ акта: 1) дарственная моего отца Николая Михайловича Наумова, передавшаго все свое Головкинское недвижимое имущество двумъ сыновьямъ — Димитрію и Александру, и 2) приобрѣтеніе мною части моего брата Димитрія, съ принятіемъ на себя всего разсчетнаго и банковскаго долга. О моемъ морально-взятомъ на себя обязательствѣ выплаты причитающейся доли брату Николаю въ актѣ не было упомянуто.

Меня заставляло лихорадочно спѣшить со всѣми этими хлопотами здоровье бѣднаго брата Димитрія. Оно становилось угрожающимъ, и опоздай я не только на день,но на какихъ-нибудь два часа — все бы рушилось! Всѣ сдѣлки у нотаріуса были закончены къ двумъ часамъ дня, а въ четыре часа того же дня, волею Божьею, Димитрій скончался.

Разсчетной основой заключенной сдѣлки была преподанная отцомъ оцѣнка Головкинскаго имѣнія въ 360.000 рублей, составными частями которой были: 1) долгъ Дворянскому Банку — 135.000 рублей, 2) три равныя части, причитающіяся на насъ, сыновей, по 75.000 рублей — всего 225.000 рублей. Слѣдовательно, я обязывался принять на себя банковскій долгъ въ 135.000 р. и произвести уплату обоимъ братьямъ по 75.000 каждому — всего 150.000 р. Помимо этого, я бралъ на себя полное содержаніе обоихъ моихъ родителей до конца ихъ дней, выплачивая каждому изъ нихъ по 1200 рублей въ годъ, слѣдовательно, всего 2.400 р. обоимъ. Само собой, что объ этомъ послѣднемъ въ нотаріальной сдѣлкѣ тоже не упоминалось. Все это съ Божьей помощью было мною до конца исполнено въ точности и полностью.

Получивъ телеграму о кончинѣ брата Димитрія, я срочно выѣхалъ въ Кищаки (имѣніе Терениныхъ), чтобы проститься съ горячо любимымъ мною близкимъ человѣкомъ и помочь убитой горемъ вдовѣ въ печальныхъ хлопотахъ по погребенію. Горе осиротѣвшей Ольги, вдовы брата Димитрія, не поддается описанію.

Съ похоронъ я поспѣшилъ навѣстить моихъ стариковъ, чтобъ, по мѣрѣ возможности, ихъ утѣшить и наладить необходимыя формальности по управленію имѣніемъ, ввиду перехода его въ мою собственность. На первыхъ порахъ я все оставилъ по-старому, не внося, ради спокойствія отца, которому выдалъ полную довѣренность, никакихъ перемѣнъ ни въ управленіи, ни въ составѣ служащихъ, пригласивъ лишь для веденія конторы, кассы и необходимой переписки бывшаго помощника Мусоргскаго волостного писаря П. П. Бажмина.

Бѣдная мама находилась въ состояніи крайне тяжеломъ, и не было силъ ее утѣшить. Смерть одного сына и ужасная судьба другого окончательно подорвали ея нервы. Послѣ кончины брата Димитрія, всѣ ея помыслы были направлены на спасеніе брата Николая: она писала то одному, то другому изъ своихъ вліятельныхъ знакомыхъ и родныхъ въ Петербургъ, упрекала меня въ недостаточности принятыхъ мною мѣръ къ освобожденію брата, хотя больше того, что было мною предпринято, невозможно было сдѣлать.

Благодаря добрымъ отношеніямъ моего тестя съ княземъ Феликсомъ Феликсовичемъ Юсуповымъ, а послѣдняго — съ бывшимъ въ то время Министромъ Юстиціи Н. В. Муравьевымъ, удалось въ значительной степени смягчить участь бѣднаго брата. Срокъ его ссылки въ Сибирь на поселеніе какъ разъ наступалъ. Мнѣ пришлось поспѣшить въ Симбирскъ и навѣстить Николая, ожидавшаго своей отправки. Я вынесъ много хлопотъ передъ Симбирскими властями, съ цѣлью исходатайствованія предоставленія брату льготъ для предстоявшаго ему пути.

Искреннее и доброе содѣйствіе я встрѣтилъ со стороны управлявшаго въ то время Симбирской губерніей Вице-Губернатора Александра Петровича Наумова, не приходившагося намъ родственникомъ, но судя по одинаковому съ нами гербу принадлежавшаго къ одному изъ шести развѣтвленіи разросшагося за много вѣковъ Наумовскаго рода. Всѣ эти спѣшныя и тяжкія хлопоты; посѣщенія брата въ его одиночной тюремной камерѣ; вся эта унизительная и для него, бѣднаго, и для насъ всѣхъ обстановка, очень угнетала мое самолюбіе и тяжело отзывалась на моемъ самочувствіи, осложнявшемся вынужденной оторванностью отъ ожидавшей меня въ Самарѣ работы и отъ нашей только что начатой семейной счастливой жизни...

Въ Симбирскѣ мнѣ удалсь достигнуть возможныхъ благопріятныхъ результатовъ. Въ началѣ сентября братъ Николай отправился въ далекій Сибирскій путь. Его поселили недалеко отъ Иркутска; затѣмъ ему было разрѣшено переѣхать и проживать въ самомъ городѣ, гдѣ онъ получилъ хорошее мѣсто по желѣзнодорожному вѣдомству. Спустя нѣсколько лѣтъ ему были возвращены всѣ права, и Николай съ женой и двумя сыновьями, Сергѣемъ и Николаемъ, вернулся въ Россію. Онъ побывалъ въ Головкинѣ, а затѣмъ переселился на югъ въ г. Бердянскъ, гдѣ пріобрѣлъ себѣ домъ-особнякъ и счастливо прожилъ въ немъ нѣсколько лѣтъ.

Итакъ, похоронивъ одного брата и простившись надолго съ другимъ, утѣшивъ, какъ могъ, своихъ горемычныхъ стариковъ и наладивъ ихъ хозяйственную жизнь, я, наконецъ, смогъ вернуться къ своему земскому дѣлу и къ молодой женѣ. Надо было торопиться съ подысканіемъ „семейной” квартиры въ г. Самарѣ. Удалось найти отличную квартиру въ самомъ центрѣ города на Дворянской улицѣ въ двухэтаж номъ домѣ Васильева. У насъ была гостиная, кабинетъ, столовая и спальня со смежной комнатой, предназначавшейся для будущей малютки, кухня, комната прислуги, каретникъ и конюшня.

Я перевезъ изъ Рождественнаго жену, и началась наша самарская жизнь въ уютномъ небольшомъ гнѣздышкѣ, изъ котораго удалось сдѣлать красивый уголокъ, съ хорошимъ городскимъ выѣздомъ и приличной прислугой. Кучеромъ мы взяли Артемія изъ Рождественнаго.. Любимой одиночкой былъ у насъ чистокровный „Орловскій” рысакъ, четырехлѣтлѣтній, темно-сѣрый въ яблокахъ „Лимонъ”, родной братъ извѣстнаго „Летуна” Осташевскаго завода, взявшаго Императорскій призъ. Впослѣдствіи „Лимонъ” бралъ на московскихъ бѣгахъ первые призы, а затѣмъ былъ переведенъ въ Головкино и оказался однимъ изъ родоначальниковъ нашего рысисто-коннаго завода. Это была лошадь исключительной мощи, но вмѣстѣ съ тѣмъ умная и покладистая, так что даже рыхловатый Артемій могъ съ нимъ справляться.

Вспоминаю, какъ однажды пришлось, въ качествѣ заступающаго мѣсто Предсѣдателя Губернской Земской Управы, получать для закупочныхъ продовольственно-сѣменныхъ операцій изъ казначейства милліонъ золотыхъ рублей. Сумму эту я долженъ былъ перевезти въ Государственный Банкъ. Пересчетъ означеннрй суммы занялъ столь много времени, что, къ моему немалому смущенію, у меня для перевозки денегъ въ Банкъ осталось четверть часа. День былъ субботній. Не попади я до закрытія Банка, мнѣ пришлось бы хранить эту огромную сумму въ двухъ кожаныхъ мѣшкахъ въ Управѣ, либо у себя дома. Выручилъ меня тогда рѣзвый нашъ „Лимонъ”. Получивъ по телефону согласіе Управляющаго Государственнаго Банка А. К. Ершова задержать на нѣкоторое время присяжныхъ счетчиковъ, я, уложивъ себѣ въ ноги оба мѣшка, наполненные золотой монетой, прикрылъ ихъ полостью и далъ кучеру приказъ пустить „Лимона” полнымъ ходомъ до банка. Мигомъ домчалъ меня рѣзвый красавецъ до банка, гдѣ меня поджидали предупрежденные люди, принявшіе мой драгоцѣнный вкладъ. Я облегченно вздохнулъ и, выйдя изъ банка, съ благодарностью потрепалъ своего любимца по могучей крутой шеѣ.

Возвращаясь къ описанію нашей самарской квартиры, не могу не вспомнить поступившей къ намъ тогда въ услуженіе удивительно симпатичной четы Огневыхъ съ крошкой-сыномъ Аркашей, изъ котораго впослѣдствіи вышелъ сначала темный озорникъ, а затѣмъ бравый офицеръ, участвовавшій въ Великой-войнѣ. Отецъ его, Владиміръ, поступилъ къ намъ въ качествѣ повара, а его жена, Анна Гавриловна, оказалась искусной портнихой, обшивавшей все наше многочисленное впослѣдствіи семейство. Тотъ и другая сдѣлались, за много лѣтъ нашей совмѣстной жизни, какъ бы неотъемлемыми членами нашего семейства. Съ ними мы дѣлили тягости нашего Крымскаго пребыванія подъ большевицкимъ игомъ въ 1918-1919 г. г. Не безъ боли въ сердцѣ мы съ ними разстались при Крымской нашей эвакуаціи, въ 1920 году.

Итакъ, несмотря ни на что, все-жъ удалось молодоженную нашу жизнь на новомъ мѣстѣ, въ Самарѣ, наладить быстро и по-хорошему. Анюта была видимо всѣмъ довольна. Здоровье ея въ послѣдній періодъ ея беременности не оставляло желать лучшаго. Постепенно она стала заниматься своимъ молодымъ хозяйствомъ и готовиться къ желанному и великому въ жизни женщины событію.