Из золота в свинец

Глава 15

Я вполне могу приготовить Языкоправ и в картонном стаканчике с водой. Только тогда зелье получится невыдержанным, очень летучим и с неприятными побочными эффектами из-за плохой очистки. Точнее, вообще без очистки. А это, например, потеря памяти, онемение языка, временный подъем либидо… Хотя последнюю побочку я не могу назвать плохой. А эффект самого зелья продержится минут двадцать-тридцать.

Но мне больше и не надо. Главное — устроить хаос в одном, отдельно взятом отделении полиции. Там выберусь из камеры и уничтожу все свидетельства того, что я здесь вообще был.

Сама же вода нужна, чтобы смешать все ингредиенты. Можно было бы обойтись без нее, но два ингредиенты — порошки, один — газ, а третий — вязкая эссенция. Без воды никак.

Проблему с водой решил с помощью дежурного. Лысый мужчина со щеткой усов и простым, равнодушным лицом принес мне воды, даже не заметив мелкие склянки на скамье. Убедившись, что два спящих красавца действительно глубоко спят, приступил к делу.

Первым делом в стаканчик влил пять густых капель Essentia Bufo oculi. Она стимулирует речевой центр мозга, ускоряет вербализацию мыслей. Другими словами, заставляет человека больше болтать. Размешал до однородного бледно-зеленого цвета. Затем добавил маленькую щепотку Pulvis Lunaris. Это порошок из толченных соцветий серебристого цвета. Он попросту снижает самоконтроль, тормозя нейронные связи. Тоже размешал, а следом вытряхнул на ладонь маленькое серое щупальце. Нужно совсем чуть-чуть. Отломил кончик, остатки сунул обратно в склянку, а кончик раскрошил в порошок между пальцами и ссыпал в стакан. Зелье в стакане уже стало грязно-серебристого цвета.

Теперь самое сложное. Добавить споры Cornufungus profundus. И самому их не вдохнуть. Еще раз проверив, что никто меня не видит, я задержал дыхание, открыл ампулу с узким горлышком, выдернув маленькую пробку, и высыпал в зелье. Над стаканом тут же взметнулось радужное облачко, и я поспешил закрыть его ладонью сверху. Стал аккуратно болтать раствор в разные стороны. Часть спор всего равно осядет на стенках, но, помешивая зелье, зацеплю их, и они окажутся в жидкости.

Раз-два в одну сторону, раз-два в другую. Перевернуть, чтобы собрать споры, прилипшие к ладони, и снова раз-два, раз-два. Не отняли бы у меня камень с магией, я бы создал небольшой узелок… Хотя нет, не создал бы. После упражнений в палате Листницких я на сегодня выдохся. Так что зелье будет обычным, то есть просто не таким эффективным, как могло бы. Даже обидно: давненько я так не изворачивался в своих алхимических занятиях. Последние лет сто работал только в оборудованной лучшими инструментами лаборатории, а тут… Мне даже понравилось! Люблю сложные вызовы.

— Эй, а какого хрена ты делаешь? — вдруг раздался возмущенный голос у решетки.

Я от неожиданности дернулся и чуть не выронил сжатый между ладонями стакан. У решетки стояли Иванов с Митричем, которые меня и задержали. Митрич держал в руках несколько листов бумаги и журнал.

— Совершенно точно я не делал зелье, которое заставляет говорить правду! — уверенно выдал я и тут же чуть не поперхнулся, пытаясь закрыть свой фонтан красноречия.

Зараза! Немного зелья впиталось в кожу! Пытаюсь соврать и не могу!

— Голову нам не морочь! — погрозил кулаком Митрич, и его маленькие глаза сузились. — Видели мы, что ты не Байкал с Рондо смешиваешь… Дежурный! Открой вторую! Сейчас мы проверим, что ты набодяжил…

Дежурный в аквариуме повиновался, кинул на спины полицейских короткий взгляд и нажал кнопку. Решетка с металлическим скрежетом отъехала в сторону.

— Честно говоря, я вас все равно сам хотел идти искать…

И не придется ломать голову, как открыть дверь камеры!

На пару шагов я отступил внутрь камеры, продолжая сжимать стаканчик ладонями. Но уже ощущалось желание зелья выплеснуться наружу. Оно давило на руки изнутри, толкая их. Летучее, очень летучее и нестабильное. Полицейские вошли внутрь, вытащив дубинки и наручники.

Я резко вдохнул и задержал дыхание. Кинул перед собой зелье, которое буквально само вылетело из рук и с тихим хлопком взорвалось. Плотный молочный туман заполнил все вокруг. Даже стены камеры и полицейских с дубинками я перестал видеть. Всего через пару секунд туман начал быстро рассеиваться, исчезать в вентиляции и просто растворятся в воздухе. Легкие слегка жгло от недостатка кислорода, но вдыхать еще было рано.

Митрич и Иванов стояли внутри камеры и осоловело смотрели то на меня, то друг на друга. Воспользовавшись этим, я проскользнул мимо них, забрав бумаги у Митрича, и вышел в холл отделения. Молочное покрывало тумана колыхалось под потолком, втягиваясь в дверной проем, за которым виднелась лестница на следующий этаж. Похоже, накроет им все отделение. Накроет во всех смыслах.

Мельком глянул бумаги в руках. Протокол задержания, протокол осмотра и тому подобное.

Закрыв рот рукавом попробовал дышать. Все оказалось нормально — воздух быстро очистился от нестабильного зелья.

— Это что такое было? — удивленно спросил Иванов.

— Не знаю, — ответил за моей спиной Митрич. — Но я всегда хотел сказать, что спал с твоей женой.

Я аж чуть не споткнулся по дороге к дежурке.

— Да с ней пол-отделения спало, — нисколько не смутился рыжий усатый полицейский. — Отправили на пьянку летом на природу, а палатку всего одну взяли!

— Да я про другое…

Дальше слушать я не стал, нашел сбоку аквариума дверь и вошел внутрь. Как и думал, сигнал с камер видеонаблюдения во всем отделении поступал сюда.

До меня никому не было дела: всем резко захотелось выговориться и скинуть все, что на душе лежало так давно. Отделение полиции быстро погружалось в хаос.

— Да, я ворую твой йогурт! — со слезами на глазах говорил дежурный другому полицейскому. — Мне ужасно жаль, но я не могу перестать это делать!

— А я плюю тебе в кофе каждый раз, когда ты просишь его сделать! — обнимал дежурного тот.

— А я вас обоих ненавижу! И работу эту ненавижу! — стенал третий, разрывая пополам журнал.

Я ему подсунул бумаги о моем задержании. Он их тоже разорвал на мелкие клочки, и те перемешались с разорванным журналом.

Не обращая внимания на этих троих, подошел к экранам видеонаблюдения. Внизу на приклеенном пластыре были написаны какие-то длинные числа, а ниже — расположение камер. Отыскал на них комнату, где на столе стоял мой несессер. «Хранилище вещдоков» — гласила надпись. Второй этаж. Перед тем как идти, нашел носитель информации в жужащщем блоке. Сюда тянулись проводки от всех экранов. В моем мире это был был инфокристалл безо всяких проводов.

Пинком повалил блок на пол и топтал, пока не полетели искры. Теперь меня точно никогда здесь не было. Осталось забрать свои вещи.

Когда вышел из аквариума, по коридору мимо меня пробежал невысокий пузатый полицейский с галстуком на лбу и в расстегнутой рубашке. Под ней — белая майка, а в руках — горящий факел из ножки стула.

— Я Бастинда! — оповестил он весь коридор и скрылся на лестнице, оставив после себя запах копоти.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как в груди разгорается безудержное веселье. Жаль, что они не вспомнят ничего, когда действие зелья закончится. Вон как их «отпускает».

Митрич и Иванов, оба со следами побоев на лице и в рваных формах, сидели в камере в обнимку с двумя проснувшимися забулдыгами и пели песню про какого-то коня. С чувством так пели, хорошо.

На втором этаже, шагая к хранилищу улик, ощутил себя капитаном тонущего корабля, экипаж которого, прощаясь с жизнью, исполнял все свои заветные желания. Или целителем в заведении для душевнобольных в день открытых дверей.

Хранилище улик находилось в другом конце длинного коридора.

Выходившую из двери слева девушку в сизой рубашке и с кучей папок в руках толкнули, и бумаги веером разлетелись по полу. Она спешно начала их собирать, но рядом вдруг встал молодой парень в форме патрульного и выдохнул:

— Всегда хотел тебе сказать, что никто так сексуально не собирает папки, как ты!

Девушка выпрямилась, распустила волну шикарных каштановых волос и произнесла, томно выдохнув:

— Наконец-то ты это заметил! Уже месяц перед тобой папки роняю!

Я осторожно протиснулся мимо бросившейся страстно целоваться парочки и пошел дальше. Коридор начал напоминать центр разгульной вечеринки. Откуда-то полилась музыка, несколько человек пустились в пляс. С радостным хохотом один мужик выкинул в коридор кучу бумаги. Две женщины средних лет с длинным острыми когтями, как у ведьм, драли друг другу волосы. Из местного отдела кадров, наверное. В одном из кабинетов высокий брюнет с коротким ежиком на голове, завернутый в простыню, декламировал:

— А мать твоя знает, на ком ее гобелен?

Несколько человек, сидевшие полукругом, ему похлопали. А я думал, где он простыню здесь взял. В камере их точно не подкладывали, спали на голых скамьях. Может, были камеры для аристократов?

Нет, все, я уже сам начинаю слегка трогаться умом. Надо выбираться из этого паноптикума. И вообще, для середины ночи народу здесь порядочно. Хотя… и Роман постоянно ходит то в одну смену, то в две сразу — видимо, рук не хватает.

С другой стороны хорошо, что сейчас ночь. Хранилище вещдоков оказалось за последней дверью справа. Большая, но плотно заставленная комната с лабиринтом из шкафов. Полки их были забиты контейнерами, картонными коробками и пакетами. В тупиках лабиринта стояли небольшие столы с лампами и принадлежностями для письма. На одном из них стояла моя сумка. Открытая. Рядом — склянки, а на них — наклейки с числами. В центре лежал полузаполненный бланк, где каждая строчка была похожа на другую.

Предмет: подозрительная склянка № 1. Содержимое: подозрительный порошок золотого цвета.

Предмет: подозрительная склянка № 2. Содержимое: подозрительная жидкость молочного цвета.

И так далее…

Мда… Если бы я таким образом заполнял свои алхимические журналы, наставник меня еще в самом начале обучения бы отравил, а над могилой сказал: «Мир стал лучше после смерти юного Геллера».

И я бы его за это не винил.

Там же нашел артефакт из красного зуба. В нем даже еще оставалось немного магии. Собрал все вещи в несессер, порвал бумагу с бланком описи и покинул хранилище.

Здание стражей закона окончательно превратилось в цирк. Или дурдом. Кто-то занимался любовью прямо на рабочем столе, кто-то дрался, а потом братался, кто-то изобличал начальство в коррупционных схемах этому самому начальству. В общем, весело! Но надо уходить, потому что на меня тоже зелье подействовало через кожу и слизистую глаз, и теперь ужасно тянуло что-нибудь кому-нибудь рассказать. Например, что я из другого мира и зовут меня вовсе не Исаев Максим. К счастью, даже если сорвусь, никто об этом не вспомнит. Только я сам, так как избежал прямого действия Языкоправа.

Внизу полицейские уже хором из семи глоток пели песню про мороз, который кого-то морозит. Кажется, того же самого коня.

С наслаждением вдохнул холодный ночной воздух, когда вышел на улицу. Спустился по короткой лестнице и ступил на асфальт. Голова немного кружилась, но это пройдет.

— Макс? — вдруг раздался знакомый голос над ухом, и меня схватили за плечо.

Это был Роман. Весь взмокший, будто только что марафон пробежал. Он тяжело дышал, а в глазах его стояла целая куча немых вопросов.

— Роман! — обрадовался я. — Как ты здесь очутился? Это что, твое отделение?

— Нет, соседнее. А вот как ты здесь очутился? И как выбрался? И что здесь, блин, происходит⁈ — последний вопрос он прокричал, глядя мне за спину и вверх.

Там по крыше вприпрыжку носился полицейский с галстуком на голове и горящим факелом.

— Меня арестовали в парке, когда я нашел последний ингредиент для зелья. А выбрался с помощью зелья правды, — искренне ответил и тут же зажал себе рот руками.

Чертово зелье!

— Зелье? Макс, какого хрена⁈

Вдруг входная дверь скрипнула, и на пороге показался дежурный. Его пьяные глаза остановились на Романе, и он с восхищением произнес:

— Какой красивый мужик…

— Так, уходим отсюда, сейчас же. По дороге все объясню.

Я схватил Романа за руку и повел за собой. На ходу я кратко пересказал ему, что случилось внутри.

— Значит, официально тебя там не было? — сухо спросил он.

— Да. И они ничего не вспомнят. По крайней мере, не должны.

— А если все же вспомнят? Да и другие… Я ведь узнал о тебе от коллег, значит, уже пошли слухи.

— Ну и? Какие слухи, Роман? Что взяли закладчика? Я тебя умоляю! Как я понял, это рядовой эпизод в вашем мире… — я осекся и тут же исправился: — городе. В вашем городе. К тому же, если даже вспомнят, кто поверит в их рассказы? Решат, что прибрали к рукам чужую закладку и всего делов, — привел я последние аргументы.

В такой бред, даже пережив его, трудно поверить на самом деле.

Остаток пути до дома провели в молчании. Я видел, что Романа что-то гложет, но он изо всех сил сдерживал себя. Молчал, отводил глаза и хмурился. Только когда мы вошли домой и за нами закрылась дверь, моего друга прорвало.

— Макс, что происходит? — сурово спросил он, когда мы оказались на кухне. — Я старался не замечать твои заигрывания с алхимией все эти годы. Да и что там было замечать? Ты просто разглядывал все эти колбы и баночки, что оставили твои родители, делал какие-то записи и постоянно протирал приборы. И все! А теперь? Только за последнюю неделю ты несколько раз готовил зелья, пропадал ночью, тебя пытался убить какой-то барон. Теперь тебя и вовсе арестовали, а ты, вместо того чтобы понести наказание по закону, все отделение полиции свел с ума! Ты сильно изменился. И мне это не нравится.

— Во-первых, какой закон запрещает копать траву в парке? — спросил Романа в ответ, садясь за стол. Он остался стоять в проходе. — Во-вторых, эти двое могли меня отпустить, если бы я дал им денег. — От этого у друга побелели губы. Так сильно он их сжал. — А так они повезли меня в отделение полиции, чтобы запугать, но все пошло не по их плану, а по моему. Почти. Это и есть по закону?

— Не все полицейские такие, — хрипло ответил Роман, словно у него в горле резко пересохло.

— Ну и наконец, в-третьих. Если бы я остался там «по закону», дочь Листницкого умерла бы.

— Дочь Листницкого, — криво усмехнулся Роман, так и не сев, а продолжая стоять в дверном проеме, как истукан. — Я уже не верю, что она действительно существует, что она не твоя выдумка, чтобы с чистой совестью заниматься алхимией.

Последние слова Роман чуть ли не выплюнул и ушел в свою комнату. Произошедшее в отделении полиции его разозлило. Хотя, скорее, сильно расстроило. Есть у меня сильное подозрение, что Исаева он считал этаким непутевым младшим братом, который себе на уме. Оберегал его, защищал и наставлял. Это прослеживалось в том, как он несколько по-отечески к нему относится. То бутерброды приготовит, то отругает за то, что покупает слишком дорогой кофе, то в магазин за продуктами ни слова ни говоря сходит. А я ведь сам ни разу так и не был в магазине. Тем не менее, продукты появлялись. Пусть и этакий холостяцкий набор.

Не самый здоровый тип зависимости. То есть вообще не здоровый: здоровых зависимостей не бывает.

А тут Исаев, его непутевый друг, стал действовать самостоятельно и жестко. Роман — хороший парень. Пацан ровный, как сказал бы Пантелеев. Но вот эта его черта… Он и мне житья не даст и себе. Если не поймет, как теперь обстоят дела на самом деле.

Умывшись, я вернулся в комнату и лег вздремнуть. Наступало утро воскресенья — последнего дня, который у меня остался для приготовления зелья. А я так и не выспался ни разу за все те дни с момента, как очутился здесь. Честное слово, займусь своим режим, как только закончу.

Это ощущение молодости захватило меня. Незаметно, исподволь. Вдруг почувствовал, что могу мало спать и все равно быть в форме. Ага, как же! Как говорится, держи карман шире. Это потом все равно аукнется и еще как. К девятому десятку своей жизни я понял, что одна из главных составляющих успешной работы — режим. Режим, где есть место здоровому сну. И тренировкам. А я на все это забил.

Ладно. Еще раз: закончу с этим зельем и займусь своей жизнью вплотную.

Продремав полчаса, проснулся по будильнику. Чувствовал себя настолько разбитым, что понял: о приготовлении лечебного зелья и речи не может идти. Сказался и хронический недосып, и похмелье после зелья правды.

Нужно поспать еще. На зелье уйдет часов шесть, так что запас по времени почти сутки. А хороший алхимик — это выспавшийся алхимик. Поэтому принял решение доспать.

Вечером, поужинав на скорую руку, начал работу. Но едва приступил, как зазвонил телефон. Я даже не сразу понял, что это мой. Мне ведь ни разу еще никто не звонил, даже сообщений не присылал. Исаев был одиноким парнем, затворником. На экране высветилось имя Листницкого. Я оставлял ему свой номер на всякий случай.

— Господин Исаев? — раздался в трубке его глухой голос. — У вас… все готово? Варе стало хуже! Я чувствую, что жизнь в ней едва теплится. Руководство больницы хочет ее выписать. Принудительно. Я боюсь, что Варя может не пережить перевозку.

Первой моей мыслью было крикнуть: «Это невозможно!» Невозможно, чтобы девочке стало хуже из-за целебного отвара. А потом понял, что не учел несколько важных обстоятельств. Она три года сидела на лекарстве, которое накачивало ее тело Порчей, убирая симптомы болезни, но не излечивая ее. И в этом мире, где мало магии, отвар может выветриться быстрее, чем за три дня.

— Продержитесь до утра любой ценой, барон, — ответил ему и положил трубку.