Измена. Ты будешь страдать

Глава 31

— Уверен, вы это видите, — низкий голос Дагмарова вибрирует у меня между рёбер, скользит бархатной змейкой вдоль позвоночника до середины обнажённой спины.

Не понимаю, что за эффект… неужели, шампанское?

Но мои глаза неотрывно следят за обнимающейся парочкой на танцевальной площадке.

Внутренности смерзаются.

Чувствую странное онемение.

— Вижу, — выталкиваю из себя, опасаясь, что сдавившие ножку бокала пальцы попросту её переломят.

— Хорошо. А теперь… — голос приблизился, и мне это не чудится, потому что теперь я вдыхаю терпковатый аромат дорогого парфюма. — …скажите мне, что вы видите.

Я молчу.

Я не понимаю.

— Что… я вижу?

— Да, — его дыхание колышет локон у моего виска, но я не нахожу сил отстраниться. Я слишком дезориентирована происходящим. — Что вы видите? Опишите мне, Ольга.

Моё имя странным образом перекатывается у его на языке… Будто он его гладит.

Мой взгляд невольно падает на бокал. Что туда подмешали?..

— Я… вижу Кирилла, — мой голос звучит до странности отстранённо, будто он и не мой. — Он танцует. Он… танцует с какой-то женщиной.

— Танцует, — повторяет мой невидимый собеседник, и его голос пропитан иронией.

Мои щёки опаляет горячий румянец за собственную нерешительность.

— Он её… обнимает. Прижимает к себе, — слова даются с трудом. Я будто ломлюсь в пургу сквозь лесную непроходимую чащу. — Она тоже к нему прижимается.

— Дальше, — приказывает голос.

Я невольно провожу языком по губам. Заставляю себя следить за бесстыжей парочкой. Эти двое словно позабыли, что не одни. Как… как до этого всё докатилось? Как? Несколько часов назад муж сам говорил мне о желании всё исправить…

— Вы осмыслите всё это потом, — от этого низкого голоса мурашки ползут по чувствительной коже, и я мгновенно возвращаюсь в реальность. — Сейчас наблюдайте и отдавайте себе отчёт в том, что увидели.

И я вижу. Я всё-всё вижу.

Как девица проводит по его щеке. Как томно ему улыбается.

Как Кирилл ей отвечает, а его… его рука скользит по обтянутому синим шёлком бедру.

Он закусывает нижнюю губу, будто уже предвкушает, как его пальцы окажутся под этим шёлком…

Девица тянется к его уху, что-то шепчет. Отстраняется, легко касается губ своими губами. Он кивает ей. Улыбается. И парочка ныряет в танцующую толпу, да так проворно, что я, ошарашенная произошедшим, несколько мгновений хлопаю глазами, прежде чем окончательно сообразить, что они поспешили уединиться.

Я сдаюсь.

Воздуха в лёгких уже не хватает.

Рывком отворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в широкую грудь Дагмарова.

Белая рубашка и тёмный костюм сидят идеально. Он будто с журнальной обложки сошёл. Наверное, хозяин праздника единственный выглядел так, словно безудержное веселье и горячка праздника его не коснулись.

— Мне жаль.

Я не могу поднять взгляд. Не могу посмотреть ему в лицо.

Не могу. Не могу!

Стыд пожирает меня. Странный стыд, будто это меня застали соблазняющей чужого мужа.

— Почему? — шепчу я, не зная, куда деть этот проклятый бокал. Сжимающие ножку пальцы начинают трястись от напряжения.

Дагмаров внимателен. Чересчур.

В поле моего зрения появляется загорелая мужская рука и аккуратно вынимает из моей судорожной хватки несчастный бокал.

— Потому что вы этого не заслужили.

Всхлипываю, но едва слышно. Уверена, за музыкой он не услышал.

— Но вы заслужили знать правду. Вы так не считаете?

Поначалу молчу, а потом медленно качаю отяжелевшей от пережитого головой:

— Я… мне нужно проверить. Нужно… наверняка. Может, они просто…

Давлюсь собственными словами, настолько они жалкие. Ведь у разыгравшейся перед моими глазами сцены попросту не могло быть альтернативной трактовки. Да он едва на танцполе под юбку ей не залез!

Я судорожно выпустил воздух из лёгких:

— Я же… Господи, у меня же ничего больше нет.

— Ошибаетесь.

И только теперь я решаюсь поднять на него взгляд. На лице Дагмарова не читается ни-че-го. Взгляд прямой, челюсть сжата. Разве что брови чуть хмурятся.

— Идёмте, — велит он мне и, не дожидаясь ответа, поворачивается, растворяясь в тенях.

Я подчиняюсь рефлексу, а он тянет меня вслед за Дагмаровым.

Оказывается, позади столиков вовсе не глухой угол и не альков — там за украшенными крохотными огоньками занавесями дверь, за ней — коридор.

Звуки главной залы уже позади, и на мгновение меня оглушает неожиданная тишина.

Я боюсь её. Она позволяет мыслям стать чётче, ближе, яснее.

А я меньше всего хочу сейчас думать. Думать и вспоминать.

Коридор упирается в лестницу. Я послушно бреду следом за хозяином и через минуту оказываюсь в просторной верхней зале с громадным полукруглым окном.

За окном расстилается во всей своей непостижимой красе лесная природа под ночным, усеянным колкими звёздами небом.

Вокруг тишина и полумрак. Будто мир от нас вдруг отгородился. Тот самый мир со всеми его заботами и печалями. С его вечным, не дающим нам передышки «здесь и сейчас».

Дагмаров приблизился вплотную к окну.

— Взгляните, — попросил, не оборачиваясь.

Ничего не оставалось, как подойти и стать рядом с ним у окна.

Не знаю, что он хотел заставить меня рассмотреть. Но и то, что я видела, поражало воображение.

— Посмотрите, Ольга, — он приподнял подбородок, указывая на расстилавшуюся за окном новогоднюю ночь. — У вас есть всё. Вы ничего не потеряли.

Я молчала, не зная, что на это ответить.

— Мир не рухнул. У вас его не отобрали. Вас ранили. Да. Но не смертельно. Ваш муж не может вас ранить смертельно. У него для этого недостаточно сил.

Я втянула в себя воздух, чтобы не разрыдаться.

Он не мог знать. Не мог понять, что прав лишь отчасти. Что у Кирилла есть нечто слишком для меня дорогое. Стоит ему захотеть, и он вгонит нож мне в самое сердце.

От таких ран не выживают.

И Дагмаров снова понял без слов. Понял по моему оледенелому молчанию.

— Вы со мной не согласны.

Говорить я уже не могу. Слёзы у самого горла.

Всё что выходит, это качнуть головой и шумно выдохнуть, безуспешно заглушая рыдание.

Секунда, вторая… и я в панике понимаю, что сейчас согнуть пополам.

Но Дагмаров мне этого не позволяет.

Мужская ладонь едва-едва проходится по моей лопатке, и тело само по себе принимает это молчаливое приглашение.

Я утыкаюсь в широченную грудь и сотрясаюсь от беззвучных рыданий.