Измена. Ты не защитил меня (СИ)

Глава 33

Ксения

«Ксюша, я должен уехать на неделю, но я вернусь! Обязательно вернусь! Мне нужно разобраться с делами, которые угрожают всему, что я строил годами. Но без тебя этот бизнес не имеет смысла. Без тебя ничто не имеет смысла. Жди меня. Пожалуйста».

Я перечитываю записку дважды, трижды. В груди что-то болезненно сжимается и одновременно — расслабляется. Он не сдался. Не убежал. Просто у него проблемы, которые нужно решить.

— Что там? — спрашивает мама.

— Он уехал по делам, — отвечаю я, складывая листок. — Говорит, что вернётся.

— И что ты чувствуешь? — осторожно интересуется мама.

Я задумываюсь. Что я чувствую? Злость? Облегчение? Разочарование?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Странно без него. Привыкла уже, что он там сидит.

Мама улыбается.

— Может, это и к лучшему. У тебя будет время подумать. Разобраться в своих чувствах.

Может, она права. Может, это действительно к лучшему.

На следующий день папа действительно привозит крест. Простой деревянный крест из сосны, который он сделал сам. На поперечной планке аккуратными буквами выжжено: «Артём».

Мы снова едем на кладбище. Дядя Коля помогает папе установить крест, подсыпать земли, выровнять участок. Я стою рядом и смотрю, как на этом небольшом кусочке земли появляется что-то важное, значимое.

Когда всё готово, папа отходит в сторону, давая мне побыть наедине с могилкой.

— Привет, малыш, — шепчу я и чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза. — Прости, меня.

Ветер шелестит в ветвях берёз. Где-то вдали каркает ворона. И больше никаких звуков.

— Знаешь, я очень хотела тебя увидеть. Очень ждала… — голос обрывается.

Я молчу несколько минут, просто сижу и смотрю на крест. Потом продолжаю:

— Я знаю, что ты не понимаешь, почему всё так получилось. Я и сама не понимаю. Но хочу, чтобы ты знал — я тебя любила. Люблю. И всегда буду любить.

Слёзы текут по щекам, но плакать не больно. Наоборот, как будто что-то тяжёлое уходит из груди.

— Теперь я буду приходить к тебе, — говорю я. — Буду рассказывать, как дела. Ладно?

Ветер усиливается, ветви берёз качаются сильнее. Мне кажется, что это ответ.

С этого дня я начинаю ходить на кладбище каждый день. Утром, после завтрака, надеваю куртку и иду по знакомой дороге. Сначала родители волнуются — а вдруг мне станет хуже на улице, вдруг начнётся паническая атака? Но ничего такого не происходит.

Первые дни я просто сижу рядом с крестом, молчу, плачу. Потом начинаю говорить.

— Знаешь, малыш, мне очень страшно, — шепчу я, поправляя увядшие цветы, которые принесла вчера. — Страшно выходить из дома одной, страшно засыпать, страшно жить дальше без тебя.

Ветер шелестит в голых ветвях берёз. Где-то поблизости щебечут птицы — весна всё-таки наступает, несмотря ни на что.

— Прости меня за то, что не смогла тебя защитить, — слёзы катятся по щекам, но они уже не такие горькие, как раньше. Не такие безнадёжные. — Прости, что не услышал меня папа в ту ночь.

Я сижу на деревянной скамейке, которую папа сделал и принёс сюда на третий день, обхватив колени руками. Рассказываю сыну о своих страхах, о том, как мама печёт по утрам блинчики, пытаясь меня накормить, как папа смотрит футбол и делает вид, что всё в порядке, хотя я вижу тревогу в его глазах.

— А ещё твой папа очень хочет, чтобы мама его простила, — добавляю я тише. — Но я не знаю, как это сделать, малыш. Не знаю…

Слёзы высыхают на ветру. Я сижу ещё какое-то время, потом встаю и иду домой. С каждым днём становится немножко легче.

Проходит неделя с того дня, как исчезла машина Максима. Странно, но его отсутствие беспокоит меня больше, чем присутствие беспокоило раньше.

Я злюсь на себя за эти мысли. Зачем мне думать о нём? Он же изменщик, предатель. Но логика не помогает справиться с растущим беспокойством.

А вдруг он не вернётся? А вдруг его записка была просто способом красиво уйти? Может, он понял наконец, что я никогда его не прощу, и решил начать новую жизнь?

Я качаю головой, прогоняя эти мысли. Какая разница? Мне же лучше без него. Спокойнее. Я могу восстанавливаться, ходить к психологу, приводить в порядок свою разрушенную жизнь, не думая о том, что он сидит там, за забором, и ждёт.

Но почему же тогда каждое утро я невольно смотрю на то место, где стояла его машина? Почему, возвращаясь с кладбища, первым делом осматриваю улицу в поисках знакомого силуэта?

— Ксюша, у тебя сегодня приём у психолога, — напоминает мама за завтраком.

Я киваю рассеянно, всё ещё думая о Максиме. Неделя — это много или мало? Может, у него действительно серьёзные проблемы?

— Мам, а как думаешь, он вернётся? — спрашиваю я вдруг.

Мама поднимает глаза от тарелки.

— Не знаю, Ксюшенька. А ты хочешь, чтобы он вернулся?

Вопрос застаёт меня врасплох. Хочу ли я? Честный ответ пугает меня самою.

— Не знаю, — признаюсь я. — Но без него как-то… странно.

Мама молчит, но я вижу — она понимает.

В кабинете Владимира Сергеевича я рассказываю о том, как хожу к могилке сына, как разговариваю с ним, как слёзы постепенно становятся не такими болезненными.

— Это очень хорошо, Ксения, — одобряет он. — Процесс горевания идёт правильно. Вы даёте себе возможность прожить боль, а не заталкивать её вглубь.

— А ещё я думаю о муже, — добавляю я неуверенно. — Он уехал неделю назад, сказал, что по делам. И я… я волнуюсь за него. Злюсь на себя за это, но волнуюсь.

Владимир Сергеевич снимает очки, протирает их салфеткой.

— А что именно вас злит в ваших чувствах к мужу?

Я задумываюсь. Что именно?

— То, что я не могу его просто возненавидеть и забыть. Было бы намного проще, если бы я его ненавидела. А так… Он предал меня, но я всё равно не могу просто вычеркнуть его из сердца.

— Ксения, а вы уверены, что злитесь именно на мужа?

Вопрос ставит меня в тупик.

— А на кого же ещё? Конечно, на него!

— Подумайте получше. На что вы злитесь больше всего?

Я закрываю глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах. На что я злюсь? На Максима за измену? На грабителя, который на меня напал? На себя за то, что не смогла защитить ребёнка? На врачей, которые не смогли его спасти?

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — говорю я медленно. — Я злюсь не только на Максима. Я злюсь на… на всё. На то, что так получилось. На несправедливость.

— Именно, — кивает Владимир Сергеевич. — Вы злитесь на ситуацию. На то, что мир оказался не таким безопасным и справедливым, каким вы его себе представляли. На то, что вы потеряли ребёнка и веру в любовь одновременно.

Слёзы снова подступают к глазам. Но теперь я понимаю, откуда они берутся.

— Да, — шепчу я. — Я думала, что если любить честно и искренно, то и в ответ получишь то же самое. Я думала, что если очень хотеть ребёнка, то с ним ничего плохого не случится. А оказалось, что мир совсем не такой.

— И это нормально — злиться на несправедливость, — говорит психолог мягко. — Ненормально было бы не злиться. Но важно отделять эту справедливую злость от ваших чувств к конкретным людям.

Я всхлипываю, беру салфетку.

— Знаете что самое страшное? — говорю я сквозь слёзы. — Я всё ещё его люблю. Несмотря ни на что, я всё ещё люблю Максима. И ненавижу себя за это.

— Почему ненавидите?

— Потому что он не заслужил моей любви! Потому что он предал меня, когда я больше всего в нём нуждалась!

— Ксения, любовь — это не награда за хорошее поведение. Любовь просто есть или её нет.

Я плачу, уткнувшись лицом в салфетки. Всё это время я думала, что если люблю, то должна простить. Или, наоборот, если не могу простить, значит, не люблю. А оказывается, всё сложнее.

— Тогда что мне делать? — спрашиваю я. — Как жить с этим?

— Главное — понять, чего хотите вы сами, — отвечает Владимир Сергеевич. — Не что правильно, не что от вас ждут другие, не что полагается делать хорошим жёнам. А чего хочет именно Ксения. Чего хочет ваше сердце, когда вы убираете в сторону обиды, долженствования и чужие ожидания.

Вопрос кажется одновременно простым и невероятно сложным. Чего хочу я сама?

— Я не знаю, — честно признаюсь я. — Наверное, нужно подумать.

— Конечно. Подумайте. Времени у вас достаточно.