Измена. Ты не защитил меня (СИ)

Глава 8

Выписка из больницы происходит в тот день, когда за окном начинает таять февральский снег. Скоро весна. Я стою у окна седьмого этажа, держа в руках пакет с личными вещами, и смотрю, как серые лужи расползаются по асфальту. Максим молча забирает мои документы у медсестры, его движения резкие, нервные.

Неделя в больнице прошла как в тумане. Капельницы, уколы, бесконечные обходы врачей, которые смотрели на меня с тем особым сочувствием, от которого хотелось спрятаться под одеяло. Максим приходил каждый день, приносил фрукты, которые я не ела, цветы, на которые я не смотрела, говорил что-то ободряющее, чего я не слышала.

А сегодня меня отпускают домой. И почему-то от этой мысли становится еще хуже.

— Все готово, — говорит Максим, подходя ко мне. — Поехали.

Его голос звучит слишком бодро, слишком оптимистично. Наигранно. Я киваю, не поворачиваясь к нему. Не могу смотреть в его глаза, полные вины. Эта вина раздражает меня. Что толку от нее сейчас?

Дорога домой проходит в абсолютной тишине. Максим ведет машину осторожно, постоянно поглядывает на меня, словно я могу рассыпаться прямо на пассажирском сиденье. Я смотрю в окно на знакомые улицы, которые кажутся теперь чужими. Все то же самое — те же дома, те же магазины, те же остановки. Но мир изменился. Я изменилась. И ничто уже не будет прежним.

Когда мы подъезжаем к нашему дому, мне вдруг становится трудно дышать. Этот дом, где мы были счастливы. Где я рассказывала Максиму о беременности, где мы строили планы на будущее, где он собирал детскую кроватку…

Лифт поднимается на наш этаж медленно, и каждая секунда кажется вечностью. Максим стоит рядом со мной, и я чувствую исходящее от него напряжение. Он хочет обнять меня, утешить, но боится протянуть руку. Боится, что я оттолкну его.

И он прав. Я бы оттолкнула.

Дверь квартиры открывается со знакомым щелчком замка. Максим входит первым, включает свет в прихожей, ставит мои вещи. Я остаюсь стоять на пороге, не в силах сделать шаг внутрь.

Тишина.

Дом встречает меня абсолютной, мертвой тишиной, которая давит на плечи, проникает в легкие, заполняет все пространство вокруг. Это не та уютная тишина, которая бывает в доме, где живут любящие люди. Это тишина пустоты, потери, разрушенных надежд.

Воздух в квартире застоявшийся, пыльный. Максим, видимо, не открывал окна все время, пока меня не было. На кухонном столе стоят немытые чашки, в раковине — грязная посуда. Обычно я бы сразу же принялась наводить порядок, но сейчас у меня нет сил даже смотреть на этот бардак.

Я медленно прохожу по коридору, и каждый шаг отдается болью в животе. Врачи говорили, что физически я восстановлюсь быстро. Но они ничего не говорили о том, как восстановить душу.

— Ксюш, может, тебе чаю? — голос Максима доносится из кухни. — Или поесть чего-нибудь? Я могу что-то приготовить…

Я не отвечаю. Не могу заставить себя произнести ни слова. Горло сжато, и кажется, что если я открою рот, то из меня вырвется только нечеловеческий вой боли.

Мои ноги сами ведут меня в спальню. И тут я останавливаюсь как вкопанная.

Детская кроватка.

Она стоит у окна, в том месте, которое мы так тщательно выбирали месяц назад. Максим принес ее в коробке, и мы вместе изучали инструкцию. Помню, как он ругался, когда не мог понять, какая деталь куда крепится. Как я смеялась, глядя на его сосредоточенное лицо. Как он гордо показывал мне результат, когда кроватка была готова.

Белое дерево, резные спинки с изображением спящих ангелочков. Мягкий матрасик в голубом чехле. Крошечная тонкая подушечка и одеяльце с вышитыми мишками. На бортике висит мобиль с разноцветными игрушками, которые должны были развлекать нашего малыша.

Все готово для ребенка, которого больше нет.

Я подхожу ближе, и кроватка кажется мне гробом. Пустым, холодным гробом для несбывшихся надежд. Провожу рукой по гладким перилам, и дерево кажется ледяным под пальцами.

Тут должен был спать Артем. Я представляла, как буду подходить к кроватке по ночам, проверять, как он дышит, поправлять одеяльце. Как буду сидеть рядом и петь колыбельные.

Слезы снова начинают течь по щекам, но я не вытираю их. Пусть текут. Пусть весь мир видит мою боль.

На комоде, рядом с кроваткой, лежат УЗИ-снимки.

Их несколько штук — с каждого планового осмотра. Черно-белые фотографии нашего чуда, которое росло внутри меня. Я беру их дрожащими руками, и сердце сжимается от боли.

Первый снимок — шестая неделя беременности. Крошечная точка, больше похожая на фасолинку. Тогда это казалось волшебством. Чудом. Внутри меня растет новая жизнь.

Второй снимок — десятая неделя. Уже можно различить очертания человечка. Крошечного, но настоящего.

Третий — четырнадцатая неделя. Мой любимый.

Я беру его и подношу ближе к глазам. На черно-белом фоне четко виден крошечный профиль. Идеальный носик-кнопочка, пухлые щечки, закрытые глазки. Одна ручка поднята к лицу, словно малыш сосет пальчик. Вторая ручка протянута в сторону, маленькие пальчики растопырены, как звездочка.

«Это мальчик», — сказал тогда врач, и мы с Максимом переглянулись, улыбаясь. Сын. У нас будет сын.

Я помню, как мы потом рассматривали этот снимок дома, пытаясь угадать, на кого он похож. Максим утверждал, что нос у него мой, а я видела в малыше его упрямый подбородок. Мы спорили и смеялись, и было так хорошо, так светло на душе.

— Прости меня, малыш, — шепчу я, прижимая снимок к груди. — Прости мамочку. Я не смогла тебя защитить.

Голос срывается, превращается в сдавленный всхлип. Боль внутри такая острая, что хочется кричать. Хочется разбить все вокруг, разорвать эту кроватку на части, сжечь все детские вещи. Но вместо этого я просто стою и прижимаю к себе последнее изображение моего сына.

— Я так хотела увидеть твои глазки, — продолжаю шептать. — Хотела услышать твой первый крик, твой смех. Хотела научить тебя ходить, читать, кататься на велосипеде. Мы приготовили для тебя такую красивую комнату, такие игрушки…

Я всхлипываю, и слезы капают на снимок, размывая его края.

— Мы так тебя ждали. Папа уже выбрал тебе имя, покупал игрушки. А я каждый день разговаривала с тобой, рассказывала, как сильно тебя люблю.

За спиной раздаются осторожные шаги. Максим входит в спальню, останавливается в нескольких шагах от меня. Я чувствую его взгляд, полный боли и вины.

— Ксюш… — голос у него хриплый, сдавленный.

Я оборачиваюсь к нему, и он видит мои заплаканные глаза, снимок в моих руках. Его лицо искажается от горя. Он делает шаг ко мне, протягивает руки, пытается обнять.

— Не надо, — говорю я, отстраняясь.

Его руки повисают в воздухе. В глазах — непонимание, боль, отчаяние.

— Ксюш, пожалуйста… — он пытается снова, голос дрожит. — Нам нужно быть вместе сейчас. Нам нужно поддерживать друг друга…

— Не трогай меня, — повторяю я громче.