Измена. Ты не защитил меня (СИ)

Глава 7

Максим

Я не могу смотреть на ее слезы. Они текут по бледным щекам тонкими дорожками, капают на больничную подушку, оставляя мокрые пятна на полосатой наволочке. Каждая слеза — это нож в моем сердце, потому что я знаю: это я виноват. Я, а не какой-то грабитель в темном переулке.

Ксюша плачет беззвучно, даже в горе оставаясь такой же тихой и деликатной, какой была всегда. Ее губы дрожат, глаза закрыты, ресницы мокрые от слёз. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой в этой больничной кровати. Словно сломанная куколка.

А я сижу рядом и не знаю, что делать. Как утешить? Какие слова найти? Что я могу сказать женщине, которая потеряла ребенка из-за меня?

Потому что если бы я ответил на звонок… Если бы не был занят Викторией в своем кабинете… Если бы не выключил телефон, когда Ксюша отчаянно пыталась до меня дозвониться…

Она оставила сообщение на автоответчике. Я до сих пор помню каждое слово, каждую интонацию: «Максим, перезвони мне! За мной кто-то идет! Я боюсь!». Ее голос дрожал от страха, и в конце она почти кричала. А я в это время целовал другую женщину.

Если бы я был нормальным мужем, любящим мужем, я бы сразу ответил. Сразу примчался забрать ен. Встретил бы на остановке, как обычно. Проводил до дома. И наш малыш был бы жив.

Чувство вины разъедает меня изнутри, как кислота. Оно жжет в горле, скручивает желудок, заставляет сердце биться так часто, что я боюсь задохнуться. Я прокручиваю этот вечер снова и снова, как проклятую киноленту. Виктория на моих коленях, ее руки на моей груди, звонки жены, которые я игнорировал…

Какой же я урод. Какая сволочь. Пока моя беременная жена спасалась от преступника, я развлекался с секретаршей. Пока она лежала в крови на холодном асфальте, теряя нашего ребенка, я думал только о собственном удовольствии.

Если бы я ответил на звонок… Всего-то и нужно было — принять вызов. Услышать ее голос, понять, что она в опасности. Я бы бросил все и примчался за ней. За несколько минут доехал бы до ее остановки. Она села бы в теплый салон, пристегнулась, мы бы поехали домой. Она рассказала бы мне про университет, про лекции, погладила бы животик и сказала: «Артемка сегодня особенно активный». А я бы положил руку на ее живот и почувствовал, как шевелится наш сын.

Вместо этого она шла по темному переулку одна. Испуганная, беременная, беззащитная. Звонила мне, молила о помощи, а я не слышал. Нет, слышал, но не хотел отвлекаться от своих утех.

Если бы я встретил ее… Боже, если бы только встретил! Я представляю, как она садится в машину, как облегченно вздыхает, как улыбается мне своей застенчивой улыбкой. «Я так испугалась, — сказала бы она. — За мной какой-то мужчина шел». А я бы обнял ее, поцеловал в висок и пообещал, что больше никогда не позволю ей добираться домой одной поздно вечером.

Но я этого не сделал. И теперь наш Артемка мертв.

А ведь могло быть еще хуже. Намного хуже. Если бы те случайные прохожие не вызвали скорую помощь… Если бы она пролежала на том холодном асфальте дольше… Внутреннее кровотечение, шок, переохлаждение… Пока Ксюша была без сознания, врач сказ мне, что ее привезли в критическом состоянии. Давление едва прощупывалось, пульс нитевидный, кровопотеря огромная.

«Еще полчаса, и мы бы потеряли не только ребенка, но и мать», — сказал хирург, выходя из операционной. У него самого руки дрожали от усталости, на халате были пятна крови. Моей жены. Моего сына.

Я мог потерять их обоих. Из-за своей измены, из-за своего эгоизма, из-за того, что не ответил на чертов звонок. Ксюша могла умереть там, в луже крови, на холодном февральском асфальте. А я бы так и не узнал, что случилось. Сидел бы в своем кабинете, наслаждался бы близостью с Викторией, а жена в это время…

Нет. Я не могу об этом думать. Не могу представить мир без Ксюши. Без ее тихого голоса, без застенчивых улыбок, без того, как она по утрам осторожно встает с кровати, стараясь меня не разбудить. Без того, как она читает, подобрав под себя ноги, как заботливо гладит мою рубашку, как готовит ужин, напевая под нос.

Я сжимаю ее руку крепче, и она открывает глаза. Смотрит на меня, и в ее взгляде столько боли, что я готов провалиться сквозь землю.

— Я найду его, Ксюшенька, — говорю я хрипло. — Того ублюдка, который это сделал. Он ответит за все.

Я наклоняюсь и целую ее бледную руку. Кожа холодная, пальцы тонкие, хрупкие. На безымянном — обручальное кольцо, простое золотое колечко, которое я надел ей в день свадьбы.

— Клянусь тебе, — шепчу я, прижимая ее руку к своим губам. — Я найду этого урода. Потрачу все деньги, найму лучших детективов, но он заплатит за то, что отнял у нас сына.

Я говорю это, и сам верю в свои слова. Найти преступника, наказать его — это хоть что-то, что я могу сделать. Хоть какое-то действие, которое поможет мне справиться с чувством собственной беспомощности.

Но Ксения не отвечает.

Она смотрит в потолок пустыми глазами. Больше не плачет, не говорит. Просто лежит и смотрит в никуда. Словно ее душа улетела вместе с нашим малышом, а здесь осталась только пустая оболочка.

— Ксюш? — зову я тихо. — Ты меня слышишь?

Она моргает, но не отвечает. Продолжает смотреть в потолок, и в ее глазах такая пустота, что мне становится страшно. Это хуже слез, хуже истерики. Эта безжизненность пугает меня больше, чем ее окровавленная одежда, которую мне отдали, пока Ксюша была в реанимации.

Я понимаю, что из-за своей измены потерял не только ребенка, но и жену.

Она стала другой. За несколько часов моя теплая, нежная Ксюша превратилась в незнакомку. Холодную, отстраненную, словно между нами выросла стеклянная стена. Она лежит рядом, я держу ее руку, но чувствую, что она невероятно далеко. Дальше, чем была когда-либо.

Я смотрю в ее лицо — бледное, осунувшиеся, с темными кругами под глазами — и понимаю, что та Ксения, которую я любил, исчезла. Девушка, которая встречала меня дома с ужином и расспросами о работе. Которая застенчиво улыбалась, когда я приносил ей цветы. Которая гладила живот и шептала что-то нашему будущему сыну.

Ее больше нет.

Осталась эта пустая, холодная женщина, которая смотрит в потолок и не реагирует на мой голос. И я знаю — это моя вина. Не только смерть ребенка, но и эта страшная перемена в ней. Я убил в ней жизнь так же, как тот грабитель убил нашего сына.

Утром следующего дня я еду в офис частного детектива.

Владимир Петрович Кошкин принимает меня в небольшом кабинете на четвертом этаже старого делового центра. Мужчина лет пятидесяти пяти, коренастый, с проницательными серыми глазами. Бывший опер, как он сам говорит. За плечами — двадцать лет в уголовном розыске.

Кабинет обставлен просто: металлический стол, два стула, сейф в углу, на стенах — дипломы и фотографии. На одной из них Кошкин в милицейской форме пожимает руку какому-то генералу.

— Проходите, садитесь, — говорит он, указывая на стул напротив стола. — Слушаю вас.

Я достаю из папки все документы: справку из больницы, протокол осмотра места происшествия, показания свидетелей, которые вызвали скорую. Кладу на стол фотографию Ксении. На ней она улыбается, глаза светятся счастьем.

— Моя жена, — говорю я, и голос дрожит. — Ксения. Вчера вечером на нее напали. Она была беременна… Мы потеряли ребенка.

Кошкин молча изучает документы, время от времени поправляя очки. Делает пометки в блокноте. Его лицо непроницаемо, профессионально спокойно.

— Место происшествия? — спрашивает он.

— Вот здесь адрес, — показываю я пальцев на строчку в документах. — Там фонарь разбит, камер видеонаблюдения нет.

— Свидетели?

— Двое прохожих нашли ее без сознания и вызвали скорую. Больше никого.

— Что украли?

— Сумку. В ней были документы, немного денег, ключи от квартиры, телефон.

Кошкин кивает, продолжает писать.

— Особые приметы нападавшего?

— Жена была в шоке, толком ничего не помнит. Мужчина в тёмной одежде, среднего роста. Больше ничего.

— Понятно.

Детектив откладывает ручку, снимает очки, протирает их платком. Смотрит на меня внимательно.

— Скажу честно, — говорит он. — Дело сложное. Никаких зацепок, свидетелей толком нет, вещественных доказательств минимум. Полиция такие дела обычно спускает на тормозах. Слишком много возни, слишком мало результата.

— Мне плевать на сложности, — отвечаю я резко. — Назовите цену.

— Не торопитесь. Сначала выслушайте условия.

Кошкин наклоняется вперед, складывает руки на столе.

— Мой гонорар — пятьдесят тысяч вперед, плюс расходы. Если найдем преступника — ещё сто тысяч. Если нет — деньги не возвращаю, работа все равно будет проделана.

— Согласен.

— Плюс полная конфиденциальность. Что узнаю, рассказываю только вам. Никаких промежуточных отчетов родственникам, друзьям, журналистам.

— Согласен.

— И последнее. — Он помолчал, изучая моё лицо. — Если найдём этого типа, что с ним делать будем? Официально — передаем в полицию. Неофициально… Понимаете, о чём я?

Я смотрю на него, и в груди разгорается злость. Чистая, жгучая ненависть к тому ублюдку, который убил моего сына. Искалечил мою жену. Разрушил нашу семью.

— Хочу посмотреть ему в глаза, — говорю я медленно. — Хочу, чтобы он знал, за что отвечает. Чтобы понял, какую цену заплатила моя семья за его преступление.

— А дальше?

— А дальше пусть сидит и думает об этом в тюрьме, — говорю я, сжимая кулаки. — Я не убийца, Владимир Петрович. И сидеть за решеткой не собираюсь. У меня жена, которая едва держится на грани. Ей нужен муж рядом, а не в колонии.

Кошкин кивает с пониманием.

— Но прежде, чем сдать его ментам, я хочу поговорить с ним по душам, — продолжаю я, и голос становится жестким. — Хочу, чтобы он почувствовал хотя бы часть той боли, которую причинил нам. Чтобы понял — это не просто ограбление. Он убил моего сына. Сломал жизнь самому дорогому мне человеку.

— Понятно, — детектив снова надевает очки. — Значит, находим, проводим воспитательную беседу, потом передаем органам. Так?

— Именно так. Думаю, несколько часов наедине с ним помогут мне… объяснить ситуацию. А уж потом пусть следствие идет своим чередом.

Я достаю телефон и перевожу пятьдесят тысяч.

— Когда начнете?

— Уже начал, — отвечает Кошкин, проверяя поступление. — Сегодня же поеду на место происшествия, поговорю со свидетелями. Проверю камеры на соседних улицах, может, засветился где-то рядом.

— А если ничего не найдется?

— Найдется, — уверенно говорит детектив. — Опыт подсказывает: такие типы не останавливаются на одном преступлении. Наверняка есть еще жертвы, которые не заявляли в полицию или дела которых тоже спустили на тормозах. Найдем связи, составим портрет. Рано или поздно вычислим ублюдка.

Он встает, протягивает мне руку.

— Держитесь, Максим Игоревич. Знаю, каково вам сейчас. Но этот урод ответит за все. Даю слово.

Пожимая его сухую, крепкую ладонь, я чувствую, как во мне зарождается что-то темное и беспощадное. Теперь у меня есть цель. Конкретное дело, которое поможет хоть частично искупить мою вину.

Найти его. Заставить заплатить. И пусть он запомнит эту боль на всю оставшуюся жизнь. Пусть знает цену своего преступления.