Калгари 88. Том 14

Глава 17. Первый день дома

Борис Николаевич Ельцин, первый секретарь Московского городского комитета КПСС, откладывать дела в долгий ящик не любил, поэтому просьбы, которые адресовала к нему Людмила Хмельницкая, решил сразу принять к реализации. Позвонив Председателю Совета министров СССР Николаю Ивановичу Рыжкову, вечером 1 октября 1986 года Ельцин встретился с ним в пансионате «Сосны» на Рублёвке, куда предсовмин иногда заезжал после работы отдохнуть и подышать свежим воздухом.

В просторной крытой беседке под большими раскидистыми красноствольными соснами действительно было очень уютно, и воздух был свеж, особенно если по нему разносятся запахи вкусного зарубежного чая «Дилма», разлитого по старинным чашкам императорского фарфорового завода, стоявших когда-то в сервизе Зимнего дворца. На краешке каждой чашки ломтик редкого в это время лимона. На блюдцах серебряные ложки. Рядом на белоснежной скатерти большой серебристый самовар. На столе в хрустальных розетках мёд, малиновое варенье, в соломенных тарелках бублики, тульские пряники, конфеты «Мишка на севере».

— Ну говори, Борис Николаевич, о чём ты хотел побеседовать, — Рыжков, одетый в импортный тренировочный костюм, вольготно раскинулся на лавочке, опёршись локтями о спинки. — От тебя никакого спасения нету, хоть где достанешь. Надо будет, и в туалет придёшь.

— А это разве плохо? — усмехнулся Ельцин. — Это значит, Николай Иванович, о работе постоянно беспокоюсь, весь в делах.

— И что же у тебя за дела? — спросил Рыжков и осторожно отхлебнул дымящийся чай. Впрочем, можно было не переживать, на свежем воздухе он остынет быстро.

— Помнишь, мы с тобой говорили о Хмельницкой? О том, что она может стать символом советского государства за границей? — спросил Ельцин.

— Ну как же мне не помнить? Ты же говорил про то, чтобы наше телевидение показывало какой-то там немецкий чемпионат, — развёл руками Рыжков. — Вот, пошли тебе навстречу. Сделали то, чего никогда не делали. Что ещё?

— Хмельницкая ко мне обратилась с просьбой, — заявил Ельцин и тоже попробовал чай. — Они собираются с канадской фигуристкой делать ледовое представление, что-то вроде театра на льду. Я думаю, это будет очень интересно. В первую очередь в плане пропаганды. В общем, не буду тянуть быка за рога. Люда просила пару-тройку раз ездить за границу. Возможно, в капиталистическую страну, в Канаду. Нужно посодействовать. Плюс она просила международную связь к себе в квартиру. Естественно, связь организовать через Комитет Государственной Безопасности. Я понимаю, что так положено.

— Нет, я, конечно, говорил, что нашим фигуристкам нужна максимальная поддержка, но ты слышал сказку о рыбаке и рыбке? — рассмеялся Рыжков. — Чем больше мы выполняем просьб, тем больше к нам следует запросов, и все они труднореализуемые. Друг мой, даже у меня нет постоянной телефонной связи с заграницей. Чёрт... Да даже у генсека нет! А как сделать свободный выезд за границу, без всяких поводов, я вообще ума не приложу. Эти просьбы уже выходят за рамки.

— За рамки выходят просьбы, говоришь? — возразил Ельцин. — То есть, каким-то папуасам мы можем строить заводы, электростанции, отправлять туда специалистов, причем тысячами, а одну-двух фигуристок не можем отправить за границу, потому что это за рамками? Ты пойми, что она одна стоит тысяч людей, которые работают там не пойми за что. Нас эти самые папуасы через 5–10 лет пошлют на три советских буквы, я вот тебе говорю, так оно и будет, вспомнишь мои слова. А у фигуристок по всему миру болельщики, в том числе и в недружественных странах! Да это мягкая сила! Вот что это! Ты видел, как Соколовская катала под песню «Прекрасное далёко»? Под нашу советскую песню, заметь, и ей тысячи людей хлопали! Люди вставали потом! Слёзы на глазах! Наша культура! Наша музыка! По всему миру! А потом два наших красных флага на арене, гимн звучит! Да это... Тысяч этих командировочных стоит, которые за границу икру с водкой возят!

Ельцин распалялся всё больше, почуяв, что Рыжков начинает с некоторым неудовольствием воспринимать то, что Хмельницкой, единственной из всех советских спортсменок оказывается такой максимальный приоритет. Однако чего не отнять: Ельцин умел убеждать, хоть и попросту, народными словами, но донести умел свою точку зрения, без всякого сюсюканья. Вот и сейчас прав на 100 процентов, если подумать. Все эти режимы в Афганистане, Египте, Эфиопии, Нигерии, в Ираке, Центральной Америке, они же, по сути, присоски, только тянут деньги с Советского союза, который строит им электростанции, заводы. Да и в конце концов, действительно, что такое расходы на пару фигуристок?

— Ладно, убедил ты меня, — махнул рукой и рассмеялся Рыжков. — Я, знаешь ли, сам такого мнения насчёт помощи эти Нигериям... В общем, получат Хмельницкая и Соколовская максимальный приоритет и разрешение на оплачиваемые заграничные командировки. Только знай: Соколовскую проверять комитетчики будут очень сильно, не забывай, кто её отец. Тут даже я не всесилен. Есть порядок.

— Соколовская от отца сейчас далеко живёт, — заметил Ельцин. — Она сейчас в Москве, на служебной квартире.

— Ладно, что ещё у тебя?

— Я думаю, нам надо Хмельницкую под негласное наблюдение и охрану взять, — заявил Ельцин. — Она сейчас становится сильно на виду, могут быть провокации и попытки преступных посягательств различных противозаконных преступных, понимашь, элементов.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Рыжков и откинулся на лавке, от смеха застучав по ней рукой. — Ты сказку о рыбаке и рыбке не забыл? Как это всё будет выглядеть? Хмельницкая с личной охраной будет ездить? На чёрной Чайке? Как первый секретарь обкома? Так может, сразу её туда поставить?

— Не с охраной и не на Чайке, — пожал плечами Ельцин. — Это, конечно, перебор. Нужно перед органами поставить задачу негласно охранять Хмельницкую, вот и всё. Так же, как это делается при охране обладателей гостайны. Вариантов масса. Поселить надёжных людей в квартире на их же этаже, ещё что-нибудь.

— И кого ты хочешь привлечь для этого дела? — поинтересовался Рыжков. — Комитет?

— А тут надо подумать, — заявил Ельцин. — Есть у меня одна мысль...

Что за мысль, Борис Николаевич пока не стал говорить, да, пожалуй, что и к лучшему. Как будто предчувствовал, что в сосновой обрешётке беседки могут стоять скрытые микрофоны...

...Пока уважаемые люди в Подмосковье вели разговоры, напрямую её касающиеся, Арина занималась крайне увлекательным делом: разбирала подарки, полученные на турнире. Куда-то же их надо определять! Дело в том, что с каждым стартом они будут расти как снежный ком. Правда, и дарить было кому...

— Мамочка, это тебе! — Арина подошла к родителям, села на диван и протянула маме набор серебряной бижутерии.

— Люся, мне так неловко, — смущенно сказала Дарья Леонидовна. — Ну куда мне это? Это же тебе подарили!

— Бери! — уверенно сказала Арина и показала ей браслет, висящий на запястье. — Мне вон что подарили! Белое золото!

— Поди, дорого стоит, — с уважением сказала Дарья Леонидовна. — Жаль, что не такого цвета, как серёжки, которые тебе бабушка подарила. Так бы по цвету совпало.

— Ничего! Найдётся куда носить и то и это! — уверенно сказала Арина. — Сейчас ещё кое-что принесу.

Потом она достала из мешка один из дирндлей. Сарафан был сделан в синем цвете в белую клетку, к нему шла белая блузка с кружевными рукавами и воротником.

— Ой, какая прелесть! — восхитилась мама, разглядывая невиданную вещь. — Буду на работу в этом платье ходить. Дорогое, поди...

— Это немецкая национальная одежда! — заявила Арина. — У меня штук 10 таких. Вообще, у меня в планах один оставить себе, остальное раздарить, куда мне это всё. Отдам один Аньке, один Сашке, остальные девчонкам из нашей группы. Ну а остальное не знаю... Мягкие игрушки, что получше, тоже раздарю по своим, остальные в детсад отдам.

Естественно, про нижнее бельё, которое ей подарили какие-то безвестные фанаты, Арина промолчала. В остальном, всё нашло своё место. Кассеты с компакт-дисками отправились на полку, медальницу папа обещал прикрепить к стене, так же как и картину с её портретом.

— Во сколько завтра поедешь? — спросила мама.

— Сказали в 10:00 начнётся, значит в 9:00 надо быть готовой.

— Что наденешь? Брючный костюм? — поинтересовалась мама.

— Я бы не хотела, — призналась Арина. — Я бы хотела юбочку и блузку, в которых ездила в Германию, но там я их надевала два или три раза. Да они ещё скомканные, надо стирать, гладить. А сейчас уже неохота. Понимаешь, мне нужно, чтобы люди меня в городе считали своей. Я должна быть своя в доску, народная фигуристка, без всякого зазнайства. Тут так не принято, как...

Мама проигнорировала высказывание Арины про то, что тут так не принято, потому что сразу напрашивался бы вопрос: «А где принято?» Не могла же Арина ей сказать, что так принято в 21 веке. Да и у Дарьи Леонидовны на высказанный взгляд Арины были свои доводы, прямо противоположные.

— А с чего ты думаешь, что народная фигуристка должна ходить прямо очень скромно? — неожиданно спросила мама. — Ты посмотри на всех знаменитых артистов, певцов, да и вообще на всех известных людей. Они не ходят как простой народ, наоборот, все в модных вещах. И правильно делают. Люди должны видеть, что если хорошо заниматься каким-либо делом, это должно повышать благосостояние человека. Поэтому, на мой взгляд, зря ты не хочешь надевать брючный костюм. С белой водолазкой и комсомольским значком ты смотрелась бы очень выгодно. Выглядела бы как этакая серьёзная девушка-комсомолка, спортсменка, которая уже чего-то добилась в спорте и жизни.

— А ты настоящий психолог! — с удивлением сказала Арина и тут же рассмеялась. — Ты, конечно, права, мамочка. Я так и сделаю.

Арина обняла родителей, и направилась спать. Завтрашний день обещал быть суперсложным...

... Впрочем, очень сложным день обещал стать не только для Арины. Пока она была в Москве и за границей, в медиасфере Екатинска произошло очень значимое для города событие: должен был состояться первый запуск городского телевидения, оборудование для которого купил Уралвагонзавод.

Оборудование, конечно, не абы какое: пара стационарных телевизионных видеокамер на штативах, монтажёрский пульт, микрофоны, устройство аудио- и видеозаписи на магнитную плёнку и видеокассеты VHS. Однако это уже было что-то. В помещении рядом с городским комитетом партии по улице Тольятти на скорую руку открыли студию с кабинетом и служебным помещением, которое временно стало аппаратной, и набрали персонал по личному знакомству: энтузиастов из Дома культуры ВЛКСМ «Искра», где занималось много людей, увлекающихся электроникой.

Первым телекорреспондентом города Екатинска должен был стать хорошо знакомый в городе журналист «Екатинского рабочего» Иван Эдуардович Журанков. Первая телепрограмма в городе должна называться «Вечерний Екатинск», а самым первым материалом, который в ней будет показан: именно встреча фигуристки Людмилы Хмельницкой с горожанами. Болельщиками, пионерами, комсомольцами, рабочими, ветеранами, партийными и государственными работниками.

С утра работникам новоявленной телестудии предстояло сделать очень много работы: привезти на место телекамеры, расставить их в зале, желательно поближе к президиуму, всё настроить и опробовать на месте качество записи. Во всяком случае, Журанкову поставленная перед ним комитетом ВЛКСМ задача показалась очень интересной и перспективной, да и тема беседы с Хмельницкой тоже была очень перспективной, особенно с прицелом на будущее...

... Родители с утра отправились на работу, но обещали приехать на собрание вместе с работниками Уралвагонзавода. Арине пришлось к встрече с болельщиками готовиться самой. Впрочем, это не представляло проблемы: все вещи выглаженные, чистые, висели в шкафу. Надев белую водолазку, потом брючный костюм, который подарила партия, Арина нацепила на него комсомольский значок, потом посмотрела в зеркало. Прекрасно! Немного смущало то, что не стёрла лак на ногтях, но, помня совет мамы, решила, что пойдёт и так. Готова уже была, как и предполагала, к 9:00 утра.

Примерно через 5 минут зазвонил телефон, и Арина услышала голос Редькина.

— Люда, ну ты как, готова?

— Да, я готова, — подтвердила Арина. — Мне самой ехать или за мной приедут?

— Конечно, мы приедем! — рассмеялся Редькин. — Сейчас служебная машина приедет за тобой, я сам буду там.

Арина, глядя в зеркало, тщательно расчесала волосы, слегка подвела глаза, подкрасила губы, так, чтобы было только немного заметно, и ещё раз посмотрела в зеркало. Конечно, вид у неё сейчас был солидный. Ну никак она не походила на школьницу 15 лет, скорее, на студентку, а то и какую-нибудь комсомольскую работницу, которая уже работает в номенклатурном аппарате.

Арина надела короткий плащ, накинула на плечо клатч, который ей подарили в Небельхорне, закрыла квартиру и, спустившись по лестнице, вышла из подъезда. Почти сразу же увидела Волгу серого цвета, которая подъезжала к подъезду. На первом сидении рядом с водителем сидел товарищ Редькин. Волга затормозила рядом с подъездом, Арина открыла заднюю дверь и села на заднее сиденье.

— Здравствуй, Люда, прекрасно выглядишь! — восхитился товарищ Редькин. — Как настоящая знаменитость!

— Здравствуйте, — улыбнувшись, поздоровалась Арина. — Ну, знаменитостью я себя не считаю, я лишь спортсменка.

— Знаменитая спортсменка! — подал голос водитель, мужик лет пятидесяти в кожаной куртке и фуражке. — Весь город только о тебе и говорит.

— Да, весь город только о тебе говорит, — согласился Редькин. — Хочу тебя предупредить. У нас в городе впервые в его истории открывается своя телевизионная студия. Она сейчас только обходит обкатку, и самый первый материал, который она снимет, как раз будет твоя встреча с горожанами.

— Ничего страшного, я привыкла, что меня снимают камеры, — рассмеялась Арина.

— В общем, тебе там в театре выделили одну гримёрку, она будет как комната отдыха, между волнами болельщиков можешь отдохнуть там и попить чаёк, — заявил Редькин.

...Приехали за 20 минут до начала первой встречи с болельщиками. Было видно, как к театру группами по нескольку человек сходятся дети и подростки. Шли организованно, ровными рядами, под водительством председателей советов отрядов.

— Только отличников учёбы решили отпустить на встречу с тобой, — сказал Редькин. — Хотя желающих было много, но в театре только 600 мест, поэтому всех вместить не было бы никакой возможности.

Волга проехала мимо главного входа драматического театра и остановилась с торца здания, у служебного здания, где обычно заносили хозяйственные товары и реквизит.

— Это чтоб раньше времени меня не видели? — рассмеялась Арина. — Раньше я с главного входа заходила.

— Нет, это чтобы не создавать ажиотаж у входа, — подмигнул Редькин. — Ты представляешь, что будет, если ты будешь проходить через главные двери? Там же всё застопорится на длительное время. Ладно, пусть всё будет хорошо.

Арина случайно посмотрела на товарища Редькина и заметила, что он хотел перекреститься, но как будто удержался, застеснявшись сидевших с ним шофёра и Арину. Неужели верующий?

Потом выбрались из машины, вошли в служебный вход театра, отыскали среди тёмных коридоров гримёрную, Редькин оставил в ней Арину, сам отправился узнавать, как и что.

Арина сидела в кресле перед зеркалом и рассматривала находившиеся здесь принадлежности для нанесения грима артистам. И тут же подумала, что вот оно! Вот же оно! Место, в котором должна родиться новая опера на льду! Неожиданно охваченная этой мыслью, Арина начала внимательно рассматривать интерьер и обустройство гримёрки. Театр был старый, с высокими потолками, фальшивыми колоннами в стенах и по углам, лепниной, проходящей даже в служебных помещениях по потолкам. Старые светильники, сделанные в виде канделябров. Зеркало с полкой тоже были старые, так же как и кресло. Блин, да здесь всё так и отдавало историей! Арина посмотрела на старый паркет под своими ногами, на вешалку, стоявшую в самом углу, на которой висели какие-то костюмы.

Встав с места, подошла к вешалке и внимательно рассмотрела содержимое. Увидела чёрный фрак с висящей рядом прицепленной за крючок высокой фуражкой, похожей на цилиндр, платье, похожее на платье знатной дамы конца XVIII века, пышное, с рюшами и оборками. Ещё несколько театральных вещей и головных уборов. Потом увидела старый кожаный диван с уже немного расползшейся обшивкой, села на него и немного покачалась, услышав скрип гнущихся под собой пружин. Тут же в голове пронеслась мысль, как кто-то тёмный идёт по коридору оперного театра и у него что-то скрипит. Что это? Оживший манекен? Чей-то призрак? Старый зловещий гримёр в камзоле, с деревяшкой вместо ноги и горящим красным глазом из-под старинной треуголки?

— Люда! Ты что, спишь? — спросил стоявший в метре от неё Редькин.

Арина открыла глаза и с большим удивлением поняла, что она только что погрузилась то ли в мечты, то ли в какие-то грёзы, то ли действительно задремала, а сейчас громкий голос Редькина вернул её в жестокую реальность. Жестокая реальность говорила, что именно сейчас ей нужно идти на встречу с болельщиками и горожанами...