Карл VII. Жизнь и политика

Личная жизнь и жизнь публичная

"[Бог] вернул Вам Гиень и Нормандию"[520]. Таков припев известной баллады Карла Орлеанского, в которой также есть строка "Радуйся, свободное королевство Франция!". Последовательные завоевания этих двух провинций, а также меры, направленные на обеспечение максимально возможной обороноспособности королевства, сделали Карла VII, достигшего 22 февраля 1453 года своего 50-летия, выдающимся правителем не только в своем королевстве, но и во всем христианском мире. Никто не мог оспорить его главенствующую роль в политической игре ни внутри, ни за пределами королевства. И все же, в оставшиеся ему девять лет жизни, у него не было недостатка в проблемах, несмотря на то, что он с честью вышел из очень шаткого положения, в котором находился первые пятнадцать или двадцать лет своего царствования. У него были причины для торжества, но также и для беспокойства. Возможно, в нем преобладали осторожность и осмотрительность, что являлось не только чертой характера, но и плодами жизненного опыта и результатом рационального анализа ситуации.

Король, никогда не проявлявший особой склонности к войне, больше не желал лично появляться в войсках. Он также не испытывал желания или необходимости систематически являть себя своим подданным, чтобы олицетворять свою власть личным присутствием. У него больше не было ни необходимости, ни желания приезжать и общаться с жителями Тулузы или Бордо, Руана или Парижа. Двумя его столицами, если можно использовать этот термин, оставались Бурж и Тур. Можно было бы предположить, что он станет вести строго оседлый образ жизни в его любимых резиденциях, например, в замке Монтиль, где за рвами и стенами был чудесный парк, или в замке Меэн-сюр-Йевр, окруженном прекрасными садами. Но этого не произошло. Король продолжал передвигаться короткими переходами по дорогам, зачастую ухабистым, пыльным летом и полным рытвин зимой, по центральным провинциям Франции, между Туренью и Берри, и останавливался на несколько дней или недель в относительно скромных жилищах, которые очень часто ему даже не принадлежали. Иностранные послы поражались тому, что такой великий король довольствуется условиями жизни простого дворянина! Само собой разумеется, что двор как мог следовал за своим королем, что означало множество лошадей и повозок, особенно летом, потому что наступление зимы сильно замедляло передвижение. По словам Анри Боде, когда Карл находился в пути, то он сам, люди его двора, от камергеров до кухонных слуг, принцы крови, все были вооружены[521]. Безопасность была превыше всего, а недоверие ко всем и вся сохранялось. Среди королевских резиденций были замки или маноры Монбазон, Прейи, Буа-Сюр-Аме, Монришар, Божанси, Вандом, Разилли, Шампиньи-сюр-Вед, Ле-Риво. Иногда Карл VII останавливался и в домах буржуа[522]. Его пошатнувшееся здоровье, особенно с начала 1458 года, привело к тому, что с ноября 1460 года он проживал в Бурже, а с мая 1461 года — в Меэн-сюр-Йевр. Именно там, 22 июля 1461 года, он и умер. По словам Марциала Овернского король закончить жизнь подобно зайцу в своем логове.

Кроме того, в 1455, 1456 и 1457 годах он подолгу гостил в Бурбоне, Форе и даже в Лионе, так что можно говорить о своего рода юго-восточном направлении политики, вызванным положением дел в Италии, но прежде всего тем, что он был очень обеспокоен укреплением власти своего сына в Дофине и последующим его бегством к Филиппу Доброму.

Успех у женщин

Тома Базен дает объяснение этой склонности короля к скромным жилищам, "вдали от мест скопления людей": "Он любил уединение, чтобы свободнее и спокойнее наслаждаться обществом женщин и предаваться своим страстям при возможно меньшем количестве свидетелей"[523]. Возможно, так оно и было. Но возможно, что его желанию скрыть свой либертинизм, который мы назовем старческим, мешало желание придать своим постоянным любовницам, официальный статус, что не могло остаться незамеченным и не вызвать недовольства современников. С этими фаворитками обращались как с принцессами (наряды, драгоценности, образ жизни), до такой степени, что Мария Анжуйская могла только молча страдать. Она была открыто низведена до подчиненного положения. Тот же Базен говорит о "стайке молодых девушек" в окружении короля. По тому, что осталось от королевских счетов, мы можем узнать статус этих девиц (фрейлины более или менее благородного происхождения, а также некая "прачка королевского тела", получившая в подарок прекрасного коня-иноходцы), а один хронист упоминает их по прозвищам. Конечно этим хронистом является, не Жан Шартье, официальный королевский историограф, а Жорж Шатлен, который, будучи чиновником Филиппа Доброго, обладал большей свободой слова. "У него были дни отдыха […] с женщинами, которым он уделял довольно много времени"[524]. Среди них были некая "мадам Регент, женщина с телесами достойными всяческого восхищения", а также, "дочь кондитера, которую называли Мадам де Шаперон, поскольку из всех других женщин в мире именно она элегантнее всех носила этот головной убор"[525]. Надо сказать, что Карл VII, для себя и своего окружения, был щепетилен в вопросах "туалета". Его гардероб был полон различной одежды и регулярно обновлялся. Мы знаем о его пристрастии к зеленому цвету и эмблемам в виде золотых солнц[526]. В рассматриваемый здесь период при дворе главенствовала Антуанетта де Миньеле, ближняя кузина Агнессы Сорель и, по слухам, такая же красавица. Но в отличие от Агнессы, эта дама была замужем за Андре де Вилькье, который в полной мере пользовался положением своей жены для личного обогащения, до самой своей смерит в 1452 или 1453 году. В феврале 1457 года прошел слух, что Антуанетта заключена в тюрьму одновременно с Отто Кастелланом, ставшим королевским казначеем после ареста Жака Кёра, и первым камергером Гийомом Гуффье, но на самом деле, по словам миланского посла, который сообщил об этом своему господину Франческо Сфорца, это были лишь домыслы[527]. Овдовев, Антуанетта сохранила свое положение почти до конца царствования Карл VII, а затем благополучно перебралась в постель Франциска II, герцога Бретонского, что свидетельствует о ее обаянии и настоящем таланте в обольщении мужчин[528]. Она регулярно сообщала Дофину новости о событиях происходивших при королевском двора, что объясняет, почему к ней продолжали хорошо относиться после воцарения Людовика XI. Влечение, которое несмотря на возраст и болезни, галантный король Карл VII, свободный от женоненавистничества (что было довольно редким явлением в Средние века), испытывал к "благородному полу, который Бог пожелал создать для утешения истинных любовников", было широко известно. В письме, написанном из Брюгге 9 мая 1461 года, Просперо да Камольи сообщал Франческо Сфорца, что "король Франции постоянно находится под влиянием окружающих его женщин, и это у многих вызывает недовольство"[529].

Набожность Карла VII

Хронист Жак Дю Клерк выделяет два периода в жизни Карла VII: до примирения с герцогом Бургундским он вел "святую жизнь", отмеченную регулярным чтением канонических часов; но "после заключения мира с упомянутым герцогом", хотя он по-прежнему был привязан "к служению Богу" этого уже не происходило[530]. Похоже, эта хронология означает, что, успокоившись относительно своего положения в королевстве, Карл VII изменил личное отношение к религии, оставаясь при этом тем самым христианнейшим королем, уважающим Церковь и ее служителей, которых он широко использовал для осуществлении своей власти. Но тем самым он подавал плохой пример окружающим его людям, да и всем своим подданным. Короче говоря, можно предположить, что Жак Дю Клерк был искренне озадачен: как примирить сексуальную разнузданность короля, которая, безусловно, была предосудительной, с верностью христианским обрядам? Для Анри Боде, одной из целей которого было противопоставить Карла VII Людовику XI, этого противоречия не существовало, поскольку его любовь к дамам была "совершенно искренней" и, кроме того, его набожность была отнюдь не показной: каждый день король выстаивал высокую и две низкие мессы, плюс ежедневное чтение часов. На это указывают несколько косвенных фактов. В 1458 году были заказаны новые переплеты для четырех богослужебных книг короля: требника, часослова и двух "получасословов", регламентирующих литургические молитвы на полугодие. После каждой высокой мессы он делал скромное пожертвование в 15 турских денье[531]. Сообщения нескольких послов показывают, что именно после мессы и перед обедней он охотно давал аудиенции. Один из них рассказывает, что Карл VII в некоторые годы не давал аудиенций в праздник Святых Невинноубиенных Младенцев: так, в 1455 году, этот праздник выпал на субботу и в этот день королем не было дано ни одной аудиенции[532]. Но были ли у этой привычки какие-либо особые причины? Можно предположить, что в этот день король просто позволял себе спокойно отдохнуть. Считалось, что Карл VII особо почитал Святого Иоанна Евангелиста, а не Иоанна Крестителя[533], поскольку имя первого было его боевым кличем.[534] Показательно, что в письме от апреля 1457 года Вентурини ди Приориби, преподаватель риторики в Савоне, восхваляет не только мудрость Карла VII, но и его набожность, ссылаясь на его божественный дар исцелять золотуху: "Где бы он ни был, он слушает три мессы в день, а затем, осенив себя крестным знамением, исцеляет больных золотухой"[535]. В то же время Антонио Астесано пишет: "Никто не является более набожным, чем король Франции"[536]. Несколько строк из Советов (Avis), адресованных королевой Иоландой в 1425 году 22-летнему Карлу VII, касаются того каким должно быть отношение короля к религии: "Почитай Святые праздники и преданно служи Богу, проси помощи и заступничества святых в дни их праздников, чтобы испросить у Бога благодати для управления своим народом, истово предавайся молитвам, часто исповедуйся перед Богом и причащайся Телом Христовым, благочестиво выслушивай слова проповедников и проникайся ими, чтобы исправить свою душу, проявляй набожность перед своими подданными, которые тогда будут любить тебя сильнее, следи за тем, чтобы в церквях богослужение совершалось с благоговением"[537]. Нет никаких доказательств того, что король, намеренно отступил от этих предписаний, ведь разве не в его интересах было, по крайней мере, поддерживать видимость набожности и не растрачивать свою харизму "христианнейшего короля"?

В любом случае, независимо от его личного поведения, которое не переставало шокировать окружающих (что было не просто частным делом между ним и его духовником), нас заставляют поверить, что король всегда старался уважать Церковь, просто потому, что видел в ней одну из трех идеологических основ своей власти в королевстве. Карл VII, как и его предшественники, считался "императором в своем королевстве", "олицетворением закона", имеющим право "издавать ордонансы и требовать их исполнения", пресекать любые посягательства на его величество. Он находился на вершине феодальной пирамиды, принимая оммажи от своих бесчисленных вассалов и считался "христианнейшим королем" (rex christianissimus) и "рукой Святой Матери Церкви" (brachium sancte matris ecclesie). Шесть церковных и шесть светских пэров Франции должны были ему помогать в управлении страной. Аналогичным образом, Парижский Парламент и Счетная палата состояли наполовину из клириков и наполовину из мирян[538]. Прелаты регулярно заседали в королевском Большом Совете и имели там огромное влияние. Было бы опасным абсурдом управлять страной вопреки своей Церкви или даже просто отказываться от ее помощи и компетенции, хотя на практике, как показывают сетования Жана Жувенеля дез Юрсена, королевские суды на разных уровнях регулярно вмешивались в юрисдикцию судов церковных.

Здесь уместно привести рассказ Тома Базена, который искренне поддержал Прагматическую санкцию и внимательно следил за ее применением, несмотря на протесты папства и вопреки ультрамонтанским настроениям Церкви Юга. И так, Базен повествует о неназванном по имени прелате, который предложил королю, во время отвоевания Нормандии, в качестве выхода из финансовых затруднений, просто обложить духовенство налогом, а не брать займы у ростовщика Жака Кёра. На что Карл VII ответил, что в первую очередь он ожидает от духовенства "благочестивых и набожных молитв". Король чувствовал, что дела его пойдут плохо, если он пустит на войну священные ресурсы Церкви, предназначенные для бедных. Более того, когда для финансирования войны с турками Папа Каликст III через своего легата во Франции Алена де Коэтиви предписал взимать десятину с имущества клириков в соответствии с его реальной стоимостью, то после протестов нормандского духовенства, король хоть и не отменил этот налог но приказал собирать его по традиционной, гораздо более низкой ставке. Тома Базен заключает: "Насколько позволяли вера и закон, он проявил себя как ревностный защитник Церкви Франции, поддерживая и сохраняя все ее древние свободы и привилегии", поэтому она окружила его "благочестивой и искренней привязанностью"[539]. Но был ли король в первую очередь озабочен защитой экономических интересов Церкви, или же искренне стремился усилить ее духовное влияние? Трудно сказать, были ли прелаты его времени, те, кто был назначен с его одобрения, более ревностными и благочестивыми, чем церковники более поздних лет (знаменитые епископы Людовика XI). О необходимости реформы Церкви тогда твердили постоянно, но без каких-либо попыток претворить их в жизнь. Было ли все это королю небезразлично? В связи с усилиями, предпринятыми кардиналом д'Эстутевилем, во время его миссии в 1452 году, по восстановлению преподавания и дисциплины в Парижском Университете, можно ли сомневаться, что Карла VII не оказал ему поддержки?

Карла VII не проявил ни пылкой набожности Людовика Святого, ни впечатляющей благотворительности, не построив ни свою Сент-Шапель или хоспис для слепых. В его случае было бы рискованно говорить о патетической или вычурной религиозности[540]. Нет никаких свидетельств того, что он интересовался духовным движением Новое благочестие (Devotio moderna)[541]. Его сын Людовик XI был гораздо более щедр к Церкви, на чье заступничество он рассчитывал. Практика паломничества была Карлу VII не по вкусу. Он не обладал библейской начитанностью своего деда Карла V. Однако он регулярно соблюдал все необходимые ритуалы и определенно заботился о спасении своей души. За свою жизнь он не мог не выслушать бесчисленное количество проповедей, сотни, если не тысячи. Покаяние за свои общественные и личные грехи было ему вовсе не чуждо. А распоряжение о благодарственных шествиях 12 августа 1450 года показывает, что он последовал совету своих приближенных, отблагодарить Бога за столько благодеяний, после стольких испытаний. В последние годы жизни он, возможно, придерживался провиденциалистского видения своего правления, выраженного в нескольких современных трудах, к которым мы еще вернемся.

Послание Жана Жувенеля дез Юрсена

Некоторые люди обладавшие здравым умом и представлявшие часть образованной элиты, предложили победившему королю альтернативную форму правления, которая избавила бы его от любых подозрений в тирании. В первые месяцы 1452 года Жан Жувенель дез Юрсен, ставший архиепископом Реймса, обратился к королю с длинным и суровым посланием[542], используя авторитет слов Писания, которые выражают дух этого документа: "Пожалуйста, склоните ухо, чтобы услышать мой плач и жалобы"[543]. Жан Жувенель считал, что поскольку, мир с "древними врагами" королевства, англичанами, так и не был заключен, и они еще не сказали своего последнего слова, Карлу VII следует положиться на хорошо оснащенных, обученных и дисциплинированных воинов, как из благородного сословия, так и из народа, готовых служить общественному благу. Речь, конечно же, шла о вольных стрелках и арьер-бане. Однако, Жан Жувенель выступает против "постановления о людях при оружии", которое, по его словам, теперь, когда военные действия прекратились, будет плодить лишь бездельников. Эти люди будут только пить, есть, спать, играть в кости, и все это за счет народа. Более того, вопреки желания короля, они могут перейти на службу к какому-нибудь принцу. Но как минимум, их можно было бы использовать для ведения войны на море (установления контроля над Ла-Маншем) и создания гарнизонов вокруг Кале. Поэтому нет необходимости в такой большой численности "людей при оружии". Необходимо также привести в порядок королевский домен, поскольку он является важнейшим источником дохода и если этим пренебрегают, то только потому, что существуют налоги. Как цинично говорят финансисты: народ "всегда ропщет, но всегда платит". Конечно, чрезвычайные налоги не должны быть полностью забыты, но взиматься только с согласия подданных, что подразумевает согласование этого вопроса с Генеральными Штатам. Будет еще лучше, если доходами от этих налогов станут управлять представители налогоплательщиков. В частности, пенсии, которые король дарует разным людям, должны быть если не отменены, то, по крайней мере, серьезно урезаны. И все это для того, чтобы "дать своему народу немного покоя" и позволить ему наконец-то свободно вздохнуть[544].

В том же духе архиепископ Реймсский выступал за скромность, даже аскетизм королевского двора и отказ от роскоши, распространившейся там в 1440-х и особенно в 1450-х годах. Он также желал возвращения к тому, что можно назвать верховенством закона, для чего следовало отыскать старые ордонансы, хранившиеся в архивах государственных учреждений (Парламента, Счетной палаты, Сокровищнице хартий, Шатле), что само по себе было нелегкой задачей. Все найденные ордонансы должны были быть рассмотрены специальной экспертной комиссией, и если они окажутся полезными, то будут обнародованы, а если нет, то следует составить и принять новые. Все это должно быть сделано для того, чтобы добиться справедливого правосудия, не слишком мягкого, но и не слишком сурового. "Пусть будут изданы новые ордонансы относительно всех судов Вашего королевства, которые, если будут приняты, станут вечной и славной памятью Вашему имени, и мы будем избавлены от многих ссор, разногласий и испытаний, в которых сейчас находимся"[545].

Жан Жувенель хоть и поддерживал Прагматическую санкцию, но не отказался и от идеи созыва Вселенского Собора под председательством Папы, единственного кто имеет необходимые полномочия для проведения реформ и устранения многочисленных злоупотреблений, о которых всем было известно. Это означало, что необходимость реформы королевства, королевской власти и Церкви никуда не пропала[546].

Что касается жалоб, сформулированных тремя сословиями королевства, то когда представители королевской власти с ними ознакомятся, необходимо будет сразу же учинить дознание. Прелат зашел так далеко, что даже предложил отстранить от должностей всех судей в королевстве, а затем назначить тех, кого посчитают достойными и способными исполнять свои обязанности. Наконец, Жан Жувенель хотел, чтобы в королевстве ходили только деньги выпущенные королевскими монетными дворами, и чтобы во Франции было единство мер и весов, как во времена Карла Великого.

Окончательное решение Тома Базена

Неудивительно, что в оценке царствования, которую он составил около 1470 года, Тома Базен придерживался той же политической линии. По его мнению, королевская власть имела в своем распоряжении "естественную и обычную армию", а именно дворянство королевства, которое, по его подсчетам, в случае необходимости могло выставить более 50.000 кавалерии, к которым добавлялось неизмеримое количество пеших солдат. "Общественное благо, по всей видимости, не требует, чтобы в дополнение к этой обычной армии, за содержание которой население платит положенные налоги, была создана еще одна армия находящаяся на жаловании, даже в мирное время и без непосредственной угрозы войны"[547]. Но поскольку угроза со стороны англичан и внутренних смут все еще сохраняется, то эту обычную армию можно будет сделать более эффективной без особых затрат, а именно, проводить в бальяжах и сенешальствах один-два раза в год или даже чаще смотры, под контролем специальных комиссаров[548]. Теперь, когда Нормандия и Гиень были возвращены (под властью англичан оставался только Кале), когда обескровленное дворянство, находилось в процессе демографического и экономического восстановления, больше нет необходимости в постоянной армии. Если у древних римлян и были постоянные легионы, то это было связано с тем, что в их провинциях не было настоящего дворянства. Наличие постоянной армии неизбежно приведет к установлению тирании, взиманию постоянных налогов и насилию. Взгляните на Англию, которая прекрасно обходится без постоянной армии и не боится нападения своих соседей.

"Было бы разумно, если бы [Карл VII] освободил от бремени различных сборов, налогов и податей, налагаемых на нужды войны, народ, который перенес серьезные и почти бесчисленные бедствия, чтобы сохранить свою верность королю, который обязан сочувствовать всевозможным страданиям людей перенесшим их ради него. Бесчувственность, поощряемая циничными льстецами, которыми он окружен, является позором". Отсюда мораль: если бы король облегчил бремя налогов, "королевство за двадцать лет расцвело бы лучше, чем за прошедшее столетие"[549].

Финансы и правосудие

Карл VII не последовал советам архиепископа Реймсского, хотя тот сохранил его доверие, о чем свидетельствует тот факт, что король рекомендовал его Папе Каликсту III, когда речь зашла о назначении прелата для председательства в трибунале по рассмотрению дела Жанны д'Арк. Король по-прежнему содержал дорогостоящую постоянную армию, получающую круглый год жалование и готовую к действию в любое время, что приводило к относительно высоким налогам. По мнению Филиппа де Коммина, который был хорошо осведомлен в этом вопросе, Карл VII "на момент своей смерти имел на нужды своего королевства 18.000 вольных стрелков и содержал около 17.000 латников для поддержания порядка и охраны провинций своего королевства". Хотя для мемуариста все это было "жестокой чумой" и "страшным ярмом", но по крайней мере, эти воины успокоились и больше не носились по королевству сея хаос, что стало "великим благом для народа"[550]. К тому же оценка Коммина неполна, к численности войск следует добавить 1.000 "наемников" (гарнизонных войск), размещенных в Нормандии и Гиени, плюс отряд королевских телохранителей, призванных днем и ночью обеспечивать надежную защиту государя, вполне обоснованно опасавшегося покушения. Это отряд состоял из 25 конных лучников под командованием двух капитанов; 31 конного латника и 51 лучника шотландской гвардии под командованием собственного капитана; 27 французских арбалетчиков под командованием капитана и 24 немецких арбалетчиков, из которых 12 были "одоспешены" и 12 "не одоспешены". К тому же казна содержала артиллерию обходившуюся ей в 4.000 ливров в год, шедших в основном на оплату пушкарей и труда металлургов-литейщиков. Все это Карл VII имел в виду когда заявил, что: "Знает нужды своих сословий и разбирается в проблемах государственных финансов"[551].

Как мы уже видели, с 1439 года и до конца царствования больше не было созвано ни одной ассамблеи Генеральных Штатов ни в Лангедойле, ни в масштабах всего королевства. То, что Карл VII был в этом заинтересован, легко понять, ведь это давало ему свободу действий как внутри страны, так и за ее пределами. Но почему со стороны его подданных это не вызывало протеста? Скорее всего это потребовало бы вмешательства или давления со стороны принцев, которые уже не обладали большим влиянием и к тому же получали от короля значительные пенсии, удовлетворявшие их потребности и в некотором смысле их нейтрализовывавшие. Клирики и дворяне опасались, что в результате проведения этих ассамблей их налоговые привилегии будут поставлены под сомнение. Со своей стороны, добрые города предпочитали прямые переговоры с чиновниками представлявшими королевскую власть. Что касается жителей сельской местности, то они и не могли протестовать, и в этот период не известно ни одного восстания связанного с налоговым давлением. Безусловно, существовала напряженность, споры и упреки по поводу распределения налогов между очагами (домохозяйствами) крестьян, принципа "сильные несут слабых", и налоговых льгот, которые многие пытались получить самыми различными способами, а также между отдельными приходами, но у нас очень мало информации по этому вопросу, который, тем не менее, является крайне важным. В любом случае, для короля было важно, чтобы сумма налога, установленная в масштабах всего королевства, в конечном итоге была действительно выплачена, и это примерно так и было в последние годы царствования.

"Во всем был порядок и правило, и во всем проявлялось уважение". Стремление восстановить порядок особенно заметно с 1445–1450 годах. Но оно существовало и до этого, хотя осуществлялось с меньшим успехом, так 16 июля 1439 года король потребовал, чтобы в течение трех месяцев все, кто держал от него фьеф, прислали свои счета бальи и сенешалям, в округах которых они проживали, и все это должно было быть записано "в определенный реестр" королевскими чиновниками[552]. Вероятно, это требование так и не было выполнено.

Как это часто бывало в Средние века, речь шла не столько о новаторстве, сколько о том, чтобы использовать существовавшие прецеденты, которые, как предполагалось, уже доказали свою ценность. Так, 25 января 1455 года король обратился с письмом к мэтрам своей Счетной палаты в Париже. Он хотел обеспечить "оплату и содержание" войск "с наименьшими затратами" для своего народа и поэтому требовал изучить архивы, чтобы выяснить, какова была подобная практика во времена Иоанна II и Карла V[553]. Сохранился ответ Счетной палаты, включавший в себя не только историческую справку, но и рекомендации на будущее, состоящие из одиннадцати пунктов. Предлагались различные способы для устранения многочисленных мошенничеств и злоупотреблений, которые всем казались обычным делом, в частности, с помощью более частых смотров войск (каждый месяц, а не каждый квартал) можно было бы лучше выявлять подмены в именах, лошадях и вооружении воинов[554]. Приведем другой пример: у нас есть календарь, составленный в 1455 году, с указанием даты, в которую финансовые чиновники Нормандии, виконты и приемщики доходов, сборщики пошлин с соляных амбаров и других податей, должны представить свои счета в Счетную палату в Париже. Этот документ показывает, что проверка счетов проводилась в течение всего года, причем два чиновника, которым было поручено это задание, проверили около 70 счетов (должно быть, они не сидели без дела!). То же самое произошло и несколько лет спустя: регламент, касающийся другой провинции королевства, предусматривал, например, что сборщики налогов и эдов на содержание армии, чьи финансовые годы заканчивались 30 сентября и 31 декабря 1461 года соответственно, должны были явиться для отчета в Париж, в Счетную палату, расположенную рядом с церковью Сент-Шапель и Парламентом, в сроки с 1 января по 20 мая 1463 года, что давало сборщикам достаточно времени для приведения в порядок своей бухгалтерии[555].

Документы, сохранившиеся в архивах, демонстрируют поразительную прозрачность отчетности. Так, за финансовый год с 1 октября 1454 года по 30 сентября 1455 года мы имеем большое число ведомостей по "состоянию сбора эдов на ведение войны" взимаемых с крестьян провинций Шартр, Ангумуа, Пуату и так далее. В каждой из этих ведомостей, подписанных королем, значатся расходы на жалование выборных должностных лиц и сборщика налогов, поездки, общие расходы, составление счетов, а также пенсии, назначенные с этих доходов. Неудивительно, что пенсии принцев выплачивались из налогов собранных в конкретных провинциях: королю Сицилии — в Анжере, Сомюре и Лудёне, графу дю Мэн — в Мэне, графу Вандомскому — в Вандоме, герцогу Орлеанскому — в Орлеане и Блуа, Жану де Дюнуа — в Шатодёне, графу Неверскому — в Невере и так далее. Просматривая эти ведомости, король мог, например, легко найти пункты с назначением сумм, предназначенных для содержания его армии и шотландской гвардии:

— в Жьене, 1.200 турских ливров (плюс подарок в 20 турских ливров шотландцу Роберту Аквесту);

— в Сентонже: 3.000 турских ливров;

— в Пуату: 3.000 турских ливров;

— в Туре: 4.000 турских ливров;

— в Берри: 15.000 турских ливров;

— в Нижней Оверни: 7.560 турских ливров;

— 580 турских ливров с солевых амбаров Пуату и Сентонжа (плюс 600 турских ливров, пожалованных двум капитанам гвардии);

— в Горной Оверни: 1.000 турских ливров;

— 187 турских ливров и 10 турских су торговых пошлин в Ле-Пон-де-Се[556].

В этот поздний период царствования, благодаря постоянной армии и налогам, которые собирались с удивительной легкостью, Карл VII рассматривается средневековыми историками как "король войны" и "король финансов", хотя Людовик XI пошел в этом направлении гораздо дальше[557]. И это не говоря уже о царствовании Людовика XIV, когда масштаб действительно изменился. Карла VII также можно рассматривать как "короля правосудия", что он сам не стеснялся подчеркивать. Как здесь не процитировать оценку Анри Боде? "Он поддерживал и охранял правосудие на всех его уровнях, то есть в судах Парламента, бальяжей, сенешальств, превотств и своего двора […]. Он следил за исполнением и соблюдением ордонансов, изданных им и его предшественниками, и по этим ордонансам советникам упомянутых судов не разрешалось служить вместе с братьями, кузенами, родственниками или свойственниками", чтобы избежать образования "группировок по семейным интересам"[558].

Славословия? Несомненно, но это соответствует духу великого ордонанса из 125 статей, обнародованного Карлом VII в апреле 1454 года. Примечательно, что в обширной преамбуле, которая является заслугой королевской канцелярии и ее главы Гийома Жувенеля, говорится о том, что в момент прихода к власти королевство, в результате раздоров и войн, было "сильно угнетено и обезлюдело". Но благодаря "божественной помощи" (хотелось бы, чтобы упомянули Жанну д'Арк, но ее реабилитация произошла только в 1456 году), он освободил от своих врагов, англичан, Шампань, Вермандуа, Пикардию, Иль-де-Франс и свой "добрый город Париж". Восстановление королевскими войсками порядка позволило не только покончить с "великой бедой", опустошавшей королевство, но и отвоевать Нормандию, Перш, Мэн и Гиень. За это мы должны благодарить Бога. В результате этого длительного периода беспорядков правосудие было "сильно ослаблено и угнетено", а ордонансы предшественников короля игнорировались как суверенным судом Парламента, так и другими судами королевства. Королевства без правосудия долго существовать не могут, поскольку им не хватает прочного фундамента. Отсюда и решение восстановить правосудие для своих подданных посредством ордонанса, принятого после обстоятельного обсуждения с несколькими принцами крови, прелатами, баронами, сеньорами, членами Большого Совета, президентами Парламента, судьями и прюдоммами королевства. Естественно, хотелось бы узнать больше об этом обмене мнениями, который мог занять несколько дней или даже недель. Короче говоря, целью было сделать правосудие более быстрым, менее дорогостоящим, менее многословным, более четким, с более понятными процедурами, более качественным, доступным "как богатым, так и бедным", основанном на обычаях и устоях королевства, которые, таким образом, должны постепенно были быть облечены в письменную форму. Назначения на многочисленные вакантные должности должны были производиться только королем. Запрещалась продажа должностей. Напоминалось о необходимости независимости судей и их профессионализме. "По милости короля, утвердив правосудие во всей его независимости, королевский Совет своими распоряжениями а Парламент своими постановлениями способствовали, после войн и раздоров, восстановлению государства"[559].

Трудно сказать, в какой степени эти благие намерения воплотились в реальность. Около 1460 года, в рамках господствующей социальной системы, которую судьи не могли игнорировать, чувствовали ли, как богатые так и бедные, подчиняющиеся закону люди, что с ними стали лучше обращаться, как в гражданских, так и в уголовных делах, что их личности и имущество лучше защищены, а их права лучше соблюдаются? В целом, мы можем считать, что насилия стало меньше и постепенно возникало относительно мирное общество. Должно быть, улучшилась работа суда Парижского Парламента, репутация которого как "истинного суверенного суда королевства" росла, а также судов Парламента Тулузы, Парижского Шатле, Казначейства Нормандии, Большого суда (учрежденного в Пуатье в 1454 году, Туаре в 1455 году, Бордо в 1459 и 1459 годах, Монферране в 1454 и 1455 годах), Парламента Гренобля (учрежденного в 1457 году), но как насчет судов бальяжей и сенешальств, не говоря уже о сеньориальных судах, которые были еще очень даже живы? В конце царствования Карла VII подданным навязывался образ кроля как "сурового" но "жалостливого" человека, стремящегося сочетать строгость и милосердие при осуществлении правосудия. Ему охотно приписывали истинное уважение к закону и искреннее неприятие тиранического произвола. Возможно, некоторые даже упрекали его в излишней мягкости, так по мнению Жана Жувенеля дез Юрсена было слишком много оправдательных приговоров, отмен наказаний и помилований для явно виновных лиц. Тем не менее общее впечатление было положительным и как писал Гийом Филластр: после своих "великих и славных побед" "он реформировал правосудие во всем своем королевстве, которое из-за войн было сильно расстроено, но он вернул его к такому порядку, что ни один человек на своей памяти не видел, чтобы оно сияло так ярко"[560].