Карл VII. Жизнь и политика

Ален Шартье и его Четырехголосая ивектива

В 1422 году, но еще до смерти Генриха V и Карла VI, мэтр Ален Шартье, в то время "скромный секретарь монсеньора короля и монсеньора регента", как он отрекомендовался, но уже имевший за плечами удачную карьеру и множество работ, написал Четырехголосую ивективу (Quadrilogue invectif), длинный и яркий диалог, успех которого, с учетом всех обстоятельств, был ошеломительным (около сорока рукописей XV века, плюс четыре издания инкунабул и даже два перевода на английский).

Ален Шартье родился в Байе, около 1390 года, в знатной семье и получил образование в Парижском Университете. Возможно, уже в 1412 году он направил Карлу VI сочинение на латыни о вольностях французской Церкви, призванное, прежде всего, напомнить о налоговых привилегиях клириков[143]. В 1416 году он написал поэму Жизнь четырех дам (Livre des quatre dames), в которой поочередно изложил истории четырех женщин оставшихся без мужей после битвы при Азенкуре: муж первой погиб в бою, муж второй попал в плен, муж третьей позорно бежал с поля боя, а о муже четвертой нет никаких известий. Автор задается вопросом: кто из этих дам наиболее несчастен?

Шартье порвал с парижской средой нотариусов и секретарей короля, большинство из которых оставались верны Карлу VI, а значит, партии бургиньонов и присоединился к Дофину, чьи письма он составлял уже в июне 1418 года. Четыре года спустя он написал поэму на французском языке, в которой старый герольд упрекает молодого "вассала", чей отец служил под началом доброго маршала Сансера, за то, что тот не хочет идти на войну. В разговор вмешивается некий "виллан" и поддерживает герольда в его упреках, добавляя, что добрые люди платят налоги только для того, чтобы содержать воинов, которые больше не хотят воевать против "англичан"[144].

В это же время, "с целью исправления нравов французов", Шартье написал свою знаменитую Четырехголосую ивективу, о которой позже писали: "Из всех произведений Алена Шартье нет ни одного более искреннего, нет ни одного более достойного восхищения, где было бы больше поэзии, чем в этом шедевре красноречия французской прозы"[145].

В этом "споре между надеждой и отчаянием" он обращается к принцам, дворянам, священнослужителям и "французскому народу", чтобы напомнить им, что все в руках Божьих. Древние писания, церковные и мирские, полны "изменений, ниспровержений и смен царств и княжеств". Разве они не учат, что "монархия мира и достоинство суверенной империи" перешла от ассирийцев к персам и грекам, от греков к римлянам, от римлян к французам и немцам? Мы виним во всем Фортуну, "которая капризна и переменчива", но очевидно, что нам ниспослана "справедливая Божья кара".

Банальное и распространенное заявление для священнослужителя своего времени. Если он взялся за перо, то только потому, что был возмущен тем, что "английский король, бывший противник его светлости короля Франции", хвастается своими деяниями и высмеивает наши пороки. Не может быть сомнений, что это "рука Божья карает нас", "Его ярость обрушилась на нас как бич". Нам всем следует исправиться.

Четырехголосая ивектива, названная так потому, что в ней участвуют четыре персонажа плюс автор ("действующее лицо"), состоит из сети переплетенных упреков. В просопопее, которая не является первой в своем роде, поскольку уже в XIV веке авторы олицетворяли Францию в виде дамы, разобщенная и страдающая она, взывает от имени "его величества и славного дома Франции". По ее словам, как бы низко ни пало имя Франции, еще не все потеряно, ресурсы все еще существуют, благодаря "большому количеству дворян и и людей, способных встать на ее защиту". Но за грехи наши на нас пал бич Божий. И единственное спасение заключается в восстановлении "порядка, дисциплины и закона".

Затем Франция обращается к трем своим детям: дворянину, опирающемуся на свой меч; священнику, слушающему понурив взор; простому человеку в бедной и грязной одежде. Основные упреки достаются дворянскому сословию. Положение дворян в обществе требует от них "защиты страны", в которой они родились, и все же именно этого они не делают. Дворянство оставило Францию "на произвол судьбы, как корабль, во время шторма, который идет со спущенными парусами туда, где ветер и волны разорвут его на части". Эти благородные люди борющиеся с врагом только на словах, должны заняться своим "предназначением". Французы стали бесхребетными, в то время как их противников не останавливают ни холод, ни чума, ни нехватка продовольствия. Они упорно продолжают свои завоевания, "не оставляя ни одного места, которое нельзя было бы разрушить, ни одного поля, которое нельзя было бы уничтожить". Французы позволяют себе быть ошеломленными как хорошими, так и плохими новостями. Им явно не хватает дисциплины.

Посмотрите, говорит им Франция, на ваших врагов и на то, как они заключили союз с мятежниками и предателями (бургиньонами). Не заблуждайтесь: эти враги хотят поработить вас, отнять у вас свободу, они жаждут вашей смерти, они хотят "низложить вашего праведного государя и природного господина", которого вы обязаны защищать. Но они не так многочисленны, у них такие же мечи и доспехи, как у вас (ничего не сказано о луках или английских лучниках). Фортуна, переменчива и не всегда будет к ним благосклонна. Просто они обладают "дерзостью и мужеством", в то время как вы, напротив, погрязли во множестве грехов.

Простые люди чувствуют себя как перегруженный осел или мишень, в которую все норовят попасть. "Каждый имеет над ними столько прав, сколько дает ему сила", "честный труд потерял всякий смысл", "все стали добычей, которую не защищает меч". Люди которые должны защищать народ воюют против него, хотя именно он и платит им жалованье. Земля лежит в запустении, страна обезлюдела. Грабеж приносит больше, чем "честная война". Трудящиеся являющиеся основой королевства, без которой дворяне и духовенство не могут полноценно существовать, в отчаянии жду смерти, тогда как "неумеренная пышность" вельмож разрушила королевские финансы. Голос народа "подобен крику чаек, кружащих над бурным морем".

Среди упреков рыцаря простолюдинам проскальзывает мысль, которая может показаться неожиданной, что в течение тридцати лет, до начала войны (в период 1380–1410 гг.), они знали "великую сладость мира, справедливость" и изобилие мирских благ. И все же этот пресыщенный народ восставал против своего государя, роптал на своих господ, показал себя "легковерным", "склонным к беззаконию", неблагодарным по отношению к Богу. Народ "сбился с пути" из-за своего благосостояния. И город, который показал себя самым непокорным, как раз тот, кто "собрал навар с труда" остального королевства. Этот упрек является явным выпадом в сторону парижан, присутствующий и в других произведениях. И вот эти люди (несомненно, рыцарь имеет ввиду именно парижских буржуа) спокойно живут дома, вдали от войны, ее опасностей и испытаний. Поэтому они должны платить налоги, так как дворянство не может воевать без обеспечения. Что касается мародеров, неизбежных во время любой войны, то многие из них не благородного, а низкого происхождения. Из уст рыцаря звучит даже целый экономический диагноз, несомненно, отражающий чувства многих дворян: "Для народа выгодно, иметь кошелек подобный цистерне, в которую стекаются потоки всех богатств этого королевства, тогда как из-за войны казна знати и духовенства войны истощилась", учитывая еще и слабую монету и, следовательно, снижение арендной платы и высокую стоимостью продовольствия и труда. Другими словами, главными бенефициарами разразившегося кризиса стали простые люди, а не рантье, будь то дворяне или нет. Более того, если нужно противостоять врагу, то делать это нужно не очертя голову, как того хочет народ, а с умом, без "гибельной" поспешности, которая стала причиной катастрофы в Азенкуре: "Полководец заслуживает большей чести и похвалы за то, что он мудро предпочитает отступить и спасти и сохранить свою армию в целости, когда это необходимо, чем за то, что он из-за своей чрезмерной отваги подвергает своих людей риску больших потерь". Осторожность и умеренность, в манере знаменитого Квинта Фабия Кунктатора, должны преобладать над безрассудной храбростью.

Вывести мораль дебатов было предоставлено духовенству, которое в кои-то веки было избавлено от критики. Автор воспользовался этим, чтобы произнести панегирик Дофину: "Мы видим юного принца извергнутого яростью и смутой из королевского дома, сыном и наследником которого он является, воюющего против своих врагов, атакуемого мечом и словесными нападками разжигателями войны, испытывающего недоверие собственных подданных, покинутого главными сановниками, которыми он должен был бы гордиться, лишенного сокровищ, окруженного мятежными крепостями", и, несмотря на все это, он "с состраданием, разумом и усердием" пытается исправить положение. И даже простые люди, крестьяне, это осознают.

Основная проблема заключается в финансах: "Финансы, которые имеет наш государь, поступают не из доходов [не взимаются с реального дохода], но пополняются благодаря трудолюбию и усердию" (мы бы сказали, посредством уловок). Но расходы в нынешних обстоятельствах слишком велики, это "настоящая пропасть, которая все поглощает", потому что "тот, кто ведет войну, не может скопить ни одной суммы, будь его доход мал или велик" (невозможно спланировать и контролировать военный бюджет). Королевский домен частично оккупирован врагами, частично разграблен. Военные налоги, которые раньше взимались, полностью отменены, и это объясняется "облегчением положения народа". И все же, чтобы вести войну и поддерживать общественное благо, деньги необходимы: "Жалование солдатам, рента сеньоров, военное снаряжение, расходы на флот, посольства, подарки иностранным правителям, дары тем кто верно служит и активно помогает". Все это требует восстановления военного налога, как во времена Карла V (и возвращения к сильной монете).

Второй проблемой является анархия в армии. Чтобы исправить это (все авторы того времени были с этим согласны), необходимо восстановить "рыцарскую дисциплину": "А что есть рыцарская дисциплина, если не исполнение и соблюдение приказа полководца для общественной пользы?" Великолепное определение. Но мы далеки от этого, потому что "каждый хочет быть главой компании и самостоятельным лидером, а капитанов и командиров так много, что им с трудом удается найти себе солдат или слуг". Профессия воина стала слишком популярной. В прошлом никто не мог считаться воином, если не проявил себя на "службе суверену", "никто не получал жалование, если честно в бою не брал пленников". Теперь же "умения владеть мечом и носить хауберк достаточно, чтобы стать капитаном". Не хватает также трезвости и аскетизма, хотя "мы видим нашего принца, который в течение четырех лет трудится не покладая рук без отдыха и перерыва, мы видим иностранцев, союзных нашему королевству, которые пересекли море, чтобы прийти к нам на помощь в наших невзгодах" (имеются в виду шотландцы). Следствием неурядиц во французском военном сословии стало то, что война ведется людьми, которые служат за деньги, а не по долгу и обязанности, людьми, у которых нет ни земли, ни дома, и поэтому они прибегают к грабежу. Не говоря уже о всеобщем высокомерии. Часто можно услышать: "Я ни за что не стану служить под началом такого-то, ибо мой отец никогда не был под ним". И все же военачальниками должны быть не те кто обладает древней родословной "но те, кому Бог, их чувства или их доблесть, а также благосклонность государя дают это право". Повиновение должно оказываться не человеку в соответствии с его рождением, а "достойному занимать должность, способному командовать и поддерживать рыцарскую дисциплину, которые каждый дворянин должен предпочитать любой другой чести". Но сейчас исчез даже страх перед позором. Следует помнить: "В домах знати, как и в армии принца, должны поддерживаться рыцарская дисциплина и страх потери чести". Это путь к спасению.

В своем заключительном слове рыцарь подчеркивает важность роли того, кто стоит во главе государства: разве Карл Великий не породил таких доблестных рыцарей как Роланд, Оливье и Ожье, а Карл V такого полководца как Бертран Дю Геклен? При этом государь должен проявить милосердие и гуманность. Со временем вместо зависти, мести и обиды, естественных плодов жестокости, придут уверенность, смелость и постоянство (не говоря прямо, автор обвиняет здесь поведение некоторых арманьяков).

На этом дискуссия, по приказу Франции, заканчивается и она требует изложить все выше сказанное в письменном виде. Что и сделал Ален Шартье: Бог "не дал ему ни силы тела, ни умения владеть оружием", поэтому он должен служить общественному делу своим пером[146].

Финансовые ресурсы

Четырехголосая ивектива была не только прекрасным литературным произведением. Она также стала, по-своему, программой управления, причем в двойной перспективе: истинный наследник Франции должен был сохранить свое господство в том виде, в котором оно было так хорошо сформировано и укреплено между 1418 и 1422 годами, и осуществлять свою власть как естественный и "праведный" повелитель; но он также должен был позаботиться о том, чтобы "привести к повиновению" людей и земли всего своего королевства. Напротив, договор в Труа подразумевал для его приверженцев, и в первую очередь для регента Бедфорда, защиту своих завоеваний и приведение остальных территорий к покорности "силой" и победу над мятежниками. Таким образом война могла только продолжаться.

Но для продолжения войны было необходимо, чтобы Карл VII обладал финансовыми средствами. В целом, он мог рассчитывать лишь на очень небольшой доход с владений, которым регулярно угрожали завоеватели. Он потерял провинции — такие как Нормандия — которые были успешными в фискальном плане. Для него было практически невозможно повысить налоги за пределами своего апанажа. Он не мог оказывать финансовое давление на экономически ослабленное духовенство, а тем более на дворян, которые утверждали, что их освобождение от налогов является следствием выполнения ими воинской повинности. Упадок торговли сделал косвенные налоги менее выгодными. Наконец, каковы бы ни были его усилия и требования, предъявляемые земельным рантье и купцам, в обороте оставались слабые деньги, а монеты, которые он чеканил, не стоили тех денег, которые обращались в "английской Франции".

В 1422–1423 годах, из-за отсутствия достаточных регулярных налогов, доходы Карла VII по-прежнему в основном поступали с монетных дворов находившихся в его подчинения (Орлеан, Тур, Шинон, Лош, Анжер, Ле-Ман, Мон-Сен-Мишель, Пуатье, Ла-Рошель, Ниор, Ле-Пюи, Сен-Пурсен-сюр-Сьюль, Лион, Лимож и Фижак).

Чтобы преодолеть этот кризис государственной казны в долгосрочной перспективе, ему пришлось вести переговоры с ассамблеями Лангедойля, Лангедока, Оверни, Лимузена, Пуату и т. д., созывая церковников, дворян и делегатов от добрых городов. В принципе, король мог созывать их в любое время и в любом месте и выдвигать свои требования, даже если это означало уступки на претензии, предъявленные по этому случаю его подданными. За кулисами этих ассамблей шел настоящий торг, но последнее слово оставалось за королем, в пределах разумного и практически осуществимого.

Подобная практика (можно говорить о настоящем институте) началась уже во время его регентства. Так, с 18 по 23 мая 1420 года Дофин сам председательствовал на ассамблее сословий Лангедока, то есть сенешальств Тулузы, Каркассона и Безье и получил 200.000 турских ливров за "свое радостное пришествие в страну Лангедок". Взамен, как мы уже видели, ему пришлось пообещать учредить Парламент в Тулузе и подтвердить великий реформаторский ордонанс, который Филипп IV Красивый обнародовал 23 марта 1303 года и до сих пор служивший образцом. В апреле 1421 года архиепископ Буржа Гийом де Буафратье председательствовал на ассамблее сословий Оверни в Клермоне. Там Дофину была выделена сумма в 800.000 турских ливров, 100.000 из которых предоставили церковники. В принципе, на Генеральные Штаты должны были съезжаться представители как Лангедойля, так и Лангедока, но делегаты с Юга не явились, что позволило Дофину в сентябре того же года получить от них дополнительную субсидию в размере 200.000 турских ливров. В июле 1422 года в Тулузе, в церкви якобинцев, состоялось собрание Штатов Лангедока, которое принесло в государственную казну 100.000 турских ливров.

В дальнейшем дело пошло по-другому.

В период с 1423 по 1427 год Штаты Лангедока собирались добрых полдюжины раз: в Каркассоне, в Монпелье, в замке Эспли-Сен-Марсель (принадлежавшем епископу Пюи), в Безье, причем самые важные из них состоявшиеся в сентябре 1425 года, в то время, когда будущее казалось многообещающим, принесли 268.000 турских ливров (включая 6.000 специально для того, чтобы помочь Людовику де Бурбону, графу Вандомскому, заплатить выкуп), плюс десятина полученная с Церкви[147].

В этот же период несколько раз собирались Штаты Лангедойля: в Бурже, Сель-сюр-Шер, Риоме, Пуатье, Меэн-сюр-Йевр и Монлюсоне. Самым щедрыми стали Штаты в Бурже в январе 1423 года, которые выделили 1.000.000 турских ливров. Известно, например, что по этому случаю провинция Лионне была обложена налогом в размере 20.000 турских ливров, а сам город Лион — чуть более 4.000. Эти успехи были тем более примечательны, что в сентябре того же года, другие Штаты Лангедойля состоявшиеся в Сель-сюр-Шер, проголосовали за талью в 800.000 ливров одновременно с восстановлением на три года эдов, отмененных под давлением обстоятельств в 1418 году[148].

Все это, конечно, может показаться впечатляющим. Но эти субсидии в казну поступали очень медленно, случались сбои, коррупция, нецелевое использование, и, прежде всего, постоянный отток средств на войну. Таким образом, Карл VII столкнулся с серьезной бюджетной проблемой, тем более что суммы, которыми он теоретически мог оперировать, уменьшались из-за слабых денег. Правда, ситуация не была радикально иной ни в "английской Франции", ни во владениях Филиппа Доброго, у которого не хватало средств даже для защиты западной границы герцогства Бургундия и графства Невер, не говоря уже о наступлении за Луару, в направлении Берри[149].

Военные ресурсы

Из-за низкого и нерегулярно выплачиваемого жалования, а также из-за политического кризиса власти, "естественное" окружение, то есть владельцы фьефов, демографически и экономически ослабленное дворянство, из которого король должен был набирать основную часть своей кавалерии, предоставляло лишь случайные и недостаточные контингенты, да и то скупо, а иногда даже очень неохотно.

Тем не менее, в распоряжении Карла имелись французские капитаны, такие как герцог Иоанн Алансонский; Жан II, граф д'Омаль; Гийом д'Альбре, сеньор д'Орваль (в Берри); Жильбер де Лафайет, маршал Франции; Жан де Торсе, магистр арбалетчиков Франции (вскоре его заменил Жан, сеньор де Гравиль); Луи де Кюлан, адмирал Франции; Амори, сеньор де Северак, маршал Франции; Жан де Бросс, сеньор де Сент-Север, маршал Франции; Жан, бастард Орлеанский. Список можно продолжить.

Но из-за недостатка чисто французских контингентов были призваны иностранные наемники, как правило, из дружественных государств: Теодоро "из графов Вальперга", из Ломбардии,[150] приведший согласно королевского письма, от 20 июля 1423 года, 250 латников, Ле Борн (Одноглазый) Какеран, Лукин Руссе (Луккино Руско)[151], Мартин д'Арбле, все трое также из Ломбардии (во главе 26 таргонов-щитоносцев и пехотинцев гвардии Карла VII), Бернар Альберт, рыцарь из Арагона, Родриго де Вильяндрандо, некоторое время находившийся на службе у бургундца Жана де Вилье, а затем, с августа 1421 года, на службе регента Карла "в компании мессира Амори де Северака, маршала Франции"[152], но прежде всего шотландцы, которые в четырьмя последовательными волнами под руководством знатных лордов, с декабря 1419 по март 1424 года, поставили не менее 15.000 воинов, что было немалым подвигом, если принять во внимание, что их королевство в то время насчитывало в лучшем случае 500.000 жителей. Так, 25 февраля 1424 года Карл VII мог написать жителям Турне, что он ожидает прибытия, не позднее 8 марта, графов Аршамбо (Арчибальда) Дугласа и Джона Бьюкена, во главе армии из 2.000 рыцарей и оруженосцев, 6.000 добрых лучников и 2.000 "диких, орудующих топорами горцев"[153]. Эти цифры, несомненно, слишком оптимистичны: по крайней мере, мы видим, что 24 апреля 1424 года король оставил на своей службе Дугласа и Бьюкена с 2.500 латниками и 4.000 лучниками из Шотландии. Известно, что первый, был назначен генерал-лейтенантом короля для ведения войны, получил герцогство Турень из-за отсутствие достаточного вознаграждения для себя и своих людей, а второй 4 апреля 1424 года стал коннетаблем Франции. Кроме них, появляется много других имен: Арчибальд, граф Уигтаун и Лонгвиль, сын Арчибальда Дугласа, герцога Туреньского; Джон Стюарт, лорд Дарнли, коннетабль армии Шотландии; Лоуренс Вернон, которому принадлежит заслуга пленения графа Сомерсета, обменянного на Карла, графа д'Э, находившегося в плену в Англии (король выделил ему 8.000 золотых крон в качестве компенсации); Гийом д'Эно; Давид Ханнетон; Мишель Норманвиль; Тома Вуан; Жильбер де ла Э; Вастин Лакен; Ален Форли. Примечательно, что Карл VII, справедливо опасавшийся покушения, набрал из этих людей отряд телохранителей. Например, в 1425–1426 годах он нанял несколько десятков латников, лучников, таргонов (воинов вооруженных щитом или таргой) и пехотинцев, которыми командовали три шотландца (Жан дю Синь, Робин Мюр и Кристиан Шамбер), два ломбардца (Теодоро ди Вальперга и Мартин д'Арбле) и один "местный", Жан де Верне, известный как ле Камю де Болье, который был тогда королевским фаворитом.

У этих иностранцев были свои мотивации воевать на стороне Карла: для некоторых это была настоящая ненависть к англичанам, и для всех них — желание попытать счастья, пожить за счет войны, и (почему бы и нет?) сколотить состояние в королевстве Франция, которое, без сомнения, представлялось им более процветающим и гостеприимным, чем оно было на самом деле.

В какой-то момент Карл VII, после заседания Совета в Сель (Берри) в январе 1424 года, не сумев поставить под контроль большинство своих капитанов и, более того, зная, что из-за их повсеместных грабежей народ больше не в состоянии выплачивать военные налоги, учредил своего рода жандармерию, призванную "выслеживать и прогонять" вооруженных людей живущих за счет народа. Этой жандармерией, численностью 400 человек, должны были командовать маршал де Лафайет, магистр арбалетчиков Жан де Гравиль и адмирал Луи де Кюлан. Все капитаны должны были быть им подчинены, кроме шотландцев и ломбардцев Какерана. Разумеется, чтобы покончить с бандитизмом такой меры оказалось недостаточно, но тем не менее, она показательна[154].

Военные действия

Каким бы ни было несовершенство и несогласованность французской военной системы в ее финансовых, административных и политических аспектах, и несмотря на то, что король, в соответствии со своим характером и благоразумными советами, которые ему давали, держался подальше от боевых действий, создается впечатление, что неудачи, постигшие Буржское королевство в то время и компенсированные некоторыми значительными успехами, были вызваны не нехваткой людей в армии Карла VII, а, если угодно, качественными недостатками войск.

В целом, Карл вел оборонительную войну, что, учитывая тактику того времени можно было делать небольшими силами. Проблема же заключалась в том, что неприятель угрожал ему с нескольких направлений. В 1422–23 годах, согласно счету Гийома Шарье, генерального приемщика всех доходов Лангедойля и Лангедока[155], король содержал войска в следующих провинциях и местах: Лионне, Маконне и Шароле, Шарите-сюр-Луар, Рокморель, Сен-Бриссон, Ангулем, Лузиньян, Иври, мост Мёлан (позже захваченный англичанами), Мон-Сен-Мишель, Босе, Монтаржи, Милли, замок Ла-Рош-сюр-л'Эстре, Йевр-ле-Шатель, Сен-Пьер-ле-Мутье, Берзе-ан-Маконне, большая башня и город Бурж, две башни портовой цепи Ла-Рошели, Пуатье, Фонтене-ле-Конт, некоторые места в Шаранте, Гиени, Сентонже, Лимузене, Анжу и Мэне.

Со своей стороны, герцог Бургундский, поглощенный своими планами в Эно, Голландии и Зеландии, прежде всего стремился оборонять собственные владения, герцогство Бургундское и его окрестности, а также отобранное у Рене Анжуйского графство Гиз, которое было передано преданному стороннику Филиппа Смелого Жану де Люксембургу.

Что касается регента Бедфорда, то ему было необходимо захватить немногие оставшиеся опорные пункты дофинистов в Парижском районе (такие как Ле-Кротуа), утвердить оккупационный режим в герцогстве Нормандия (поскольку население оказалось менее покорным, чем ожидалось) и методично продолжать продвижение на юго-запад, юг и юго-восток, чтобы расширить границы занятых территорий. С другой стороны, недостаток людских и финансовых ресурсов не позволял ему активно действовать еще и в Гиени. На некоторое время война в Аквитании затихла, что, заставило местное население содержать английские и французские гарнизоны, выплачивая им pâtis, то есть откупаться от них регулярными взносами, как в натуральной, так и в денежной форме (форма рэкета)[156].

Тома Базен хорошо охарактеризовал ситуацию, когда писал о Нормандии: "Англичане и бургундцы не останавливались, пока, благодаря упорству, не завоевали французские земли и крепости, одни оружием, другие хитростью или перебираясь ночью через стены по лестницам. Французы, вели себя также в отношении английских крепостей […], каждая сторона опустошала то свою территорию, то вражескую, и доводила провинцию до состояния пустыни. И таким образом война продолжалась несколько лет"[157]. Ниже хронист добавляет: "Пересказывать все это в подробностях нет необходимости, так как это сделало бы историю утомительной для читателей"[158]. Однако в эти годы произошло несколько масштабных сражений о которых следует рассказать.

Первой из этих значительных военных операций была битва при Краване (31 июля 1423 года), небольшой но важной крепости недалеко от Осера. По случаю локального перемирия, каких было много, бастард Гийом де Ла Бом, савойец по происхождению, но долгое время верно служивший бургундцам, вступил в переговоры с капитанами Карла VII и пообещал сдать крепость. Благодаря этой измене французы, несмотря на сопротивление жителей, сумели захватить Краван и разместить там гарнизон. Вскоре последовал ответный ход и отряд возглавляемый Клодом де Бовуаром, сеньором де Шастеллю, вернул Краван бургундцам. Но на этом дело не закончилось. Бастард де Ла Бом, которому удалось бежать из Кравана, предложил Карлу VII осадить город, воспользовавшись тем, что Филипп Добрый находился во Фландрии, а англичане были заняты осадой Ле-Кротуа. Король согласился. Переправившись через Луару, коннетабль шотландской армии Джон Стюарт, граф Бьюкен, и Жак, де Вентадур направились к Кравану. Герцоги Бедфорд и Бургундский, которые только что заключили в Амьене новый союзы решили выступить на помощь гарнизону Кравана совместно. Английский контингент возглавили графы Солсбери и Саффолк, а бургундский — граф де Жуаньи и маршал Бургундии Жан, сеньор де Тулонжон. В соборе города Осер состоялся военный Совет, целью которого стало сплочение союзной армии и достижение наилучшего взаимопонимания между бургундцами и англичанами. Английская дисциплина и тактика, признанная в то время самой эффективной, принесла очередной успех. Попав под перекрестную атаку (когда бургундский гарнизон Кравана совершил вылазку), французы и шотландцы, понеся серьезные потери, разбежались. Коннетабль шотландцев и граф де Вентадур были взяты в плен. Согласно письмам, полученным в Париже 3 августа, враги потеряли 3.000 убитыми и столько же пленными, а англо-бургундцы — только 30 человек. 4 августа в Нотр-Дам состоялась благодарственная служба[159]. Джон Стюарт был вскоре выкуплен из плена и более того Карл VII подарил ему графства Конкрессо и Обиньи в Берри и даже графство Эврё, которое еще предстояло отвоевать.

Еще более важной была кампания 1424 года, закончившаяся катастрофой франко-шотландской армии в битве при Вернёе (17 августа). В июне того же года герцог Бедфорд предпринял осаду Иври-ла-Шоссе (ныне Иври-ла-Батай) близ Эврё, целью которой было завершить завоевание Нормандии. Через несколько недель защитники обязались сдать город, если Карл VII не придет к ним на помощь с достаточными силами к 15 августа. Бедфорд собрал своих лучших военачальников (Солсбери, Саффолк, Уиллоуби, Скейлз) и привлек даже нескольких нормандских дворян, а некоторые бургундцы прибыли к нему в качестве подкрепления (сеньор Л'Иль-Адам). Очевидно, что также были созваны ополчения Парижа, Руана, Шартра, Санлиса, Нормандии и Пикардии[160]. На протяжении всей кампании герцог Бедфорд, носил синее бархатное сюрко с изображением белого креста (Франции) а, поверх него, красного креста (Англии), в "знак единения двух королевств", так как он представлял короля Франции и Англии. Он также настоял на том, чтобы доверить знамя Франции, "лазурное поле с тремя золотыми флер-де-лис", не англичанину, а французу, сеньору де Л'Иль-Адаму.

В оговоренный день армия Бедфорда выстроилась в боевом порядке под стенами Иври-ла-Шоссе. Прошел назначенный срок, и один из защитников крепости, гасконец Жиро де Ла Пальер, вышел из ворот и передал ключи от них Бедфорду, вместе с письмом, содержавшем печати восемнадцати знатных сеньоров партии дофинистов, обещавших гарнизону свою помощь. Их отсутствие означало, что они не выполнили своих обещаний.

На самом деле французская армия была на подходе, Клеман де Фокемберг называет ее дофинистской, а Парижский Буржуа — арманьякской. Эта армия насчитывала примерно 10.000 доблестных до безрассудства шотландцев, около 400 конных ломбардских латников, на которых возлагались большие надежды (их капитанами были Одноглазый Какеран и Теодоро ди Вальперга), и менее опытных французов, включая некоторое количество дворян из Бурбонне и Оверни. Битва произошла 17 августа на равнине у Вернёя[161]. Ломбардцы, довольно легко прорвали английские линии, но вместо того, чтобы зайти противнику в тыл, предпочли заняться грабежом его обоза. В какой-то момент войска Бедфорда заколебались, но быстро пришли в себя и вскоре одержали полную победу. По слухам, гербовый король Карла VII, насчитал 9.000 погибших с французской стороны, включая Арчибальда Дугласа, графов Бьюкена и Вигтауна, Тоннера, Вентадура и Омаля, а также виконта Нарбонского. Парижский Буржуа добавляет, что на стороне арманьяков было найдено 2.375 "гербов" (т. е. дворян), тогда как потери Бедфорда составили 3.000 убитыми, но среди них почти не было "людей с именем"[162]. Среди немногих французов попавших в плен были Иоанн Алансонский, который надеялся вернуть свое герцогство в случае победы, и маршал де Лафайет. По словам Тома Базена, шотландцы, которых Бедфорд заранее расспросил о правилах, которые они намерены соблюдать в бою, ответили "высокомерно", что они не дадут никому пощады. То же самое можно сказать и о противоположной стороне[163]. На самом деле, победа считалась скорее английской, чем англо-французской: bellum anglicum (английская война) — так ее охарактеризовал секретарь Парижского Парламента[164]. И все же тот же секретарь нарисовал знамя с флер-де-лис на полях реестра, где он упоминает о битве при Вернёе. Такова была двусмысленность режима который возглавлял герцог Бедфорд. Жан де Ваврен, который сражался за англичан, говорит о битве, как о более впечатляющей, чем при Азенкуре, из-за ожесточенности и упорства сражающихся. Если верить тому же Ваврену, битва началась в начале дня и длилась всего три четверти часа. Но из-за случившегося разгрома, Шотландия, по причинам как политическим, так и демографическим, никогда больше не сможет предоставить Карлу VII столь многочисленный контингент.

Несмотря на собственные потери, Бедфорд снова мог организовать наступление. Его целями стали графство Мэн, и герцогство Анжуйское, владельцем которого он себя объявил[165], поскольку уже не надеялся оторвать Анжуйский дом от союза с Карлом VII. Анжу управляла вдовствующая герцогиня Иоланда Арагонская а, ее старший сын Людовик III Анжуйский уже несколько лет находился в Италии пытаясь завоевать Неаполитанское королевство, поэтому Бедфорд надеялся, что тому пока не до своих владений во Франции. Город Ле-Ман, который был осажден 20 июля 1425 года, открыл ворота перед англичанами 10 августа. В результате Жан V Бретонский, будущий тесть Людовика Анжуйского, забеспокоился, и Бедфорд поспешил отправить к нему представительное посольство, "чтобы в гневе тот не перешел к дофинистам"[166]. Однако французским гарнизонам удалось удержать северную границу Анжу, что само по себе стало успехом.

В 1427 году на бретонской границе английским войскам удалось захватить Понторсон (17 апреля). Однако под Монтаржи они потерпели неудачу. Эта история заслуживает отдельного упоминания. Бедфорд доверил осаду города графам Уорику (он же граф д'Омаль) и Саффолку (он же граф де Дрё) с 2.000 или 3.000 воинов, которые с 1 июля 1427 года были разделены на три отдельных осадных лагеря. Карл VII решил, что Монтаржи следует отстоять во чтобы-то ни стало. В Орлеане был проведен военный Совет, в результате которого командующим армии спасения Монтаржи был назначен Жан, бастард Орлеанский, уже проявивший недюжинные навыки военачальника и отвагу. Ему в помощь были приданы капитаны Гийом д'Альбре, сеньор д'Орваль, коннетабль армии Шотландии и другие. Среди них был и Жорж де Ла Тремуй, который получил от короля 1.200 экю "для оказания помощи городу Монтаржи, осажденному англичанами". 5 сентября последние потерпели серьезное поражение и были вынуждены снять осаду. Это был, по выражению использованному в финансовом отчете того времени, "факт снабжения и спасения города и замка Монтаржи от англичан". Там же отличился знаменитый Ла Ир. Возможно, с иронией или насмешкой, возможно, из страха, англичане отныне стали называть его "Святой Гнев Божий"[167]. Эта победа имела определенный резонанс, так в письме от 1430 года Карл VII заявил, что это был "первый и главный успех", который он имел над своими врагами, и "начало восстановления" его страны[168]. Правда, позже и по-видимому в результате измены Монтаржи был захвачен "английским" капитаном и авантюристом Перрине Грессаром[169] (июнь-июль 1433 года), и окончательно отвоеван только в 1439 году. Жан Жувенель дез Юрсен называет освобождение от осады Монтаржи в 1427 году одним из главных событий правления Карла, наравне с освобождением Орлеана (1429), Компьеня (1430) и Ланьи-сюр-Марн (1432).

В Париже снятие осады с Монтаржи было воспринято как настоящая неудача для англичан. Как пишет Парижский Буржуа: "В пятницу, 5-го дня сентября 1427 года, дофинисты сумели снять осаду с Монтаржи. Англичане, которые весьма кичились своей силой, были тем весьма уязвлены поскольку враги застигли их врасплох безоружными, и убили много их солдат, как и купцов, торговавших продовольствием, понудив отложить осаду вплоть до второго пришествия"[170].

В военном отношении, в период 1422–1427 годов, главной заслугой Карла VII, поскольку самая важная его наступательная операция под Вернёем, провалилась, была организация обороны и поддержание боевого духа среди капитанов своих войск, с которыми у него были довольно эпизодические совещания и которых он практически не контролировал.

Признание Карла королем за пределами Франции

Уже 2 апреля 1422 года Мартин V, принимая французское посольство, отправленное в Рим Дофином, во главе с архиепископом Турским, Жаком Желю, приветствовал Карла, заявив, что он никогда не собирался делать ничего, что могло бы ущемить его право на королевство Франции. Для Папы, несмотря на порочащие его слухи, Карл оставался сыном короля Франции, а не мятежником. Через несколько недель после смерти Карла VI Папа, отвечая на послание Карла VII, переданное ему Жоффруа Шоле, который стал настоятелем бенедиктинского приорства Вилламе в Бретани после принятия обетов в аббатстве Мон-Сен-Мишель, обратился с письмом к своему "дражайшему сыну во Христе, Карлу, прославленному королю Франции". В этом послании говорилось о несчастьях, постигших покойного короля и его семью, и о его немощи. Нового государя просили обратить все свои заботы и помыслы на успокоение своего народа и спасение своей страны. Он должен был стать "всенародным отцом страны", особенно в этот период, столь взбудораженный войнами. "Бойся Бога, почитай его Церковь, не допускай, чтобы в твоем королевстве ущемлялись церковные свободы". Поэтому, в какой-то степени, Карл на этого Папу мог положиться[171].

Король ответил письмом с подписью полным титулом, в котором заявил о своей преданности Святому Престолу и обязался провести требуемые реформы[172].

Подход Мартина V тем более интересен, что между ним и англо-французским правительством Генриха V, а затем Бедфорда, существовало сердечное взаимопонимание, в то время как в Буржском королевстве, и это уже в 1418 году, действовал режим "абсолютной независимости от Святого Престола в плане взимания налогов и распределения льгот", короче говоря, то, что позже стало известно как галликанизм[173]. Так, например, запрещалось вывозить золото за пределы страны для папства, а также принимать во внимание папские буллы или решения принятые римским трибуналом.

На церковном Соборе в Павии и Сиене (23 апреля — 21 июля 1423 года) позиция "французской нации" осталась прежней — требование "свободы" Церкви Франции против предполагаемых "свобод" Церкви Рима.

В 1424 году герцог Бедфорд попытался воспользоваться этой конфронтацией и потребовал назначения ряда французских кардиналов из английской партии, включая Жана де ла Роштелье, архиепископа Руана, и перевода или низложения прелатов из партии Карла VII, которые в силу обстоятельств были вынуждены покинуть свои епархии, таких как Рено де Шартра, архиепископа Реймсского, Гийома де Шампо, епископа Лаона, Роберта де Рувра, епископа Се, и Роберта де Жирема, епископа Мо. Он хотел, чтобы Папа именовал Генриха VI королем Франции и Англии всякий раз, когда тот рекомендовал ему прелатов, назначенных в подчиненные ему провинции, иначе регент грозил отказать им в мирских правах на бенефиции.

На все эти просьбы и требования Мартин V отвечал уклончиво: "Требуются хорошие и соответствующие условия", "Пусть это будет сделано в соответствии с целесообразностью и удобством". Примечательно, что в письме Бедфорду Папа назвал его только "благородным господином", не признавая его регентом королевства Франции. Точно так же в своих немногочисленных письмах Генриху VI он титуловал его только королем Англии.

В результате Бедфорд стал действовать жестче, и в октябре 1424 года, на собрании Генеральных Штатов в Париже, заявил, как во времена арманьяков, что он печется о "свободах церкви Франции". В этом его поддерживал и Парижский Парламент, о чем свидетельствуют слова королевского прокурора произнесенные 10 января 1426 года: "Когда говорят, что Папа наделен мирской властью и что Бог поручил Святому Отцу [Петру] паси овец Моих, это правда, но Он не сказал ему: стриги овец Моих... Поскольку Святые Отцы и Святые Соборы предоставили ординариям право на получение бенефициев, Папа не может отобрать их у них или даровать им"[174]. Но позже Бедфорд пошел на попятную и "английская Франция" вновь признала власть Папы Мартина V, а Жан де ла Роштелье получил таки свою кардинальскую шапку (24 мая 1426 года).

После некоторых колебаний, Карл VII, следуя советам своей тещи Иоланды и своего зятя герцога Бретонского, а также, возможно, прислушавшись к предложению Жана Луве, президента Счетной палаты[175], в своем письме к Папе от 10 февраля 1425 года, заявил, что традиционное почитание королями Франции папства всегда было для них источником процветания. Мартин V был назван уникальным и великим понтификом, которого так долго ждали, и который поддержал его в несчастьях. Отныне все рескрипты Папы, касающиеся юрисдикции или распределения благ, подлежат во Франции неукоснительному исполнению[176].

На самом деле, только около Пасхи 1425 года между Буржским королем и папством были восстановлены узы доверия. Тогда, говорят хронисты Монстреле и Ваврен, "послы короля Карла отправились в Рим к Папе Мартину, чтобы выразить ему послушание упомянутого короля". Папа, по их словам, приветствовал это посольство, возглавляемое Филиппом де Коэткисом, епископом Сен-Поль-де-Леон[177].

Вслед за новым посольством, возглавляемым Рено де Шартром, Мартин V в своих буллах от 21 августа 1426 года предоставил Франции так называемый Дженаццанский конкордат, который должен был удовлетворить все стороны, включая короля. "У всех были причины для радости, а у Папы, возможно, даже больше, чем у других, ведь, восстановив свою власть в англо-бургундской Франции, он увидел, что она полностью признана и во французской Франции, где он хотел, за исключением нескольких уступок, сделанных, в частности, ординариям, пользоваться более или менее теми же правами, что и последние Авиньонские Папы"[178]. Папа приписывал свой успех вмешательству Марии Анжуйской[179].

Однако главным для Карла VII было то, что до и после 1422 года его легитимность никогда официально не оспаривалась; до и после 1426 года ему каким-то образом удавалось продвигать на вакантные епископские места людей, которым он доверял, или по крайней мере ему не враждебных; вклад же Церкви Франции в финансирование папства оставался весьма ограниченным.

С другой стороны, можно задаться вопросом о выборе сделанном Мартином V, ведь в основном, как и его предшественники в XIV веке, он выступал за мир и согласие между Францией и Англией и будучи сторонником нейтралитета папства, мог лишь поощрять взаимные уступки с обеих сторон, но в то же время он, вероятно, считал, что личная уния двух королевств опасна для равновесия в христианском мире и, скорее всего недостижима.

Поддержка Мартина V была не только символической, поскольку через назначение епископов, при условии одобрения Римом, он мог вмешиваться во внутренние дела Буржского королевства, либо ослабляя его, либо усиливая. С Сигизмундом Люксембургом, королем римлян, дело обстояло иначе, так как его отказ признавать договор в Труа имел лишь очень ограниченные практические последствия.

После нескольких туров переговоров, которые вел, в частности, итальянец Томассино Нардуччо, в 1424 году, Карл VII написал Сигизмунду письмо, в котором объяснил, что война, которую он ведет, является оборонительной (борьбой против несправедливой узурпации), и пригласил его внести свой вклад, ради блага всего христианского мира, в восстановление законного христианского Дома Франции. 31 декабря 1424 года, находясь в замке Эспали Карл VII сформировал новое посольство во главе с Арно де Грандвалем, аббатом Сент-Антуан-де-Вьеннуа, Аленом Шартье, а также Гийомом Сенье, с которым Сигизмунд уже был знаком, поскольку во время своего пребывания в Париже в 1416 году, на заседании Парламента посвятил его в рыцари. Летом 1425 года посольство отправилось в Будапешт, где во время приема Сигизмундом, Шартье произнес великолепную речь на латыни. Он упомянул о величии Дома Франции, подтвержденном божественным даром его королей (способностью исцелять золотуху) и тем фактом, что ангел принес с небес щит с флер-де-лис, который стал гербом Франции. Он предложил Сигизмунду посетить Францию, как в 1416 году, и напомнил, что его дед, Иоганн, доблестный слепец, славно закончил свои дни, защищая королевство Франция от англичан[180], о чем французы не забыли. Какими бы ни были текущие невзгоды, ничего еще не было потеряно, так как у короля теперь был наследник, очень красивый ребенок, и у него по-прежнему были силы и мужество. Старый союз между Францией и Империей сохранился как в сердцах, так и в архивах, о чем свидетельствуют ранее произнесенные взаимные клятвы. Шартье осудил мятеж тех принцев крови, которые отдали Францию ее врагам и попросил Сигизмунда выступить посредником в установлении мира, который был желанным и отнюдь не невозможным.

Вторая, более краткая речь, также произнесенная Аленом Шартье, побуждала Сигизмунда заключить союз против тех, кто хотел лишить "законного сына и приемника" его наследства. В любом случае, мятеж вассалов является предупреждением для королей, печальным и пагубным примером[181].

Карл VII, несомненно, по этому случаю, уполномочил своего дядю по материнской линии Людвига, пфальцграфа Рейнского, герцога Баварского, аббата Сент-Антуана и его секретаря Удара Морше, в надлежащей форме, возобновить и заключить договор о дружбе и союзе со Священной Римской империей, а также с королевством Богемия[182]. Но этот договор так и не был заключен, а реакция Сигизмунда на цветистые речи Алена Шартье неизвестна.

17 февраля 1424 года договором Аббиатеграссо были возобновлены "союз и дружеские отношения", которым суждено было продлиться следующие сто лет, с Филиппо-Марио Висконти, герцогом Милана, и его преемниками. С французской стороны в этот союз были включены номинальный король Неаполя Людовик III Анжуйский и его братья Рене, герцог Барский, и Карл Анжуйский (позднее граф дю Мэн), герцог Орлеанский и граф Ангулемский (два сына умершей в 1408 году Валентины Висконти, единокровной сестры Филиппо-Марио,), герцог Иоанн I Бурбонский и его сын Карл Клермонский, герцог Иоанн II Алансонский, граф Арманьяк, Ришар Бретонский, граф де Этамп (брат герцога Иоанна V) и сеньор д'Альбре; а с миланской стороны — Иоанна II, королева Сицилии, Амадей VIII, герцог Савойский, маркиз Монферратский, дож Венеции, маркиз д'Эсте, сеньор Мантуи, а также Людовик III Анжуйский, герцог Орлеанский и граф Ангулемский. Таким образом, была создана целая сеть союзов.

Однако, несмотря на попытки посредничества Сигизмунда Люксембурга, Карл VII почти не получил отклика, ни политического, ни военного, со стороны Венецианской республики. Венецианские купцы, проживавшие в Европе, внимательно следили за делами во Франции (также как в Англии и Бургундии), хотя передаваемая ими на родину информация часто оказывалась недостоверной. Они считали, что оккупация части Франции англичанами является непрочной и будущее примирение короля Франции и герцога Бургундского было уже делом решенным.

Напротив, связи с Кастилией, как и в предыдущие годы, хотя, возможно, и не оформленные официально, обеспечили Карлу VII значительную, если не основную поддержку на море, для транспортировки шотландских экспедиционных сил. В 1426 году, король уже официально возобновил договор с этим традиционным союзником, правда не добившись особых конкретных результатов.

Арагон и Франция оставались друг другу недружественными, поскольку Неаполитанское королевство было яблоком раздора и соперничества между Арагонским и Анжуйским домами.

Самым же эффективным, безусловно, был союз с Шотландией, поскольку позволил получить массированную военную помощь.

Король и регент: Карл VII и Бедфорд против французских принцев

Борьба между Карлом VII и Бедфордом происходила не только пол боя, но и в политической сфере. Оба стремились заручиться поддержкой знатных домов внутри королевства Франция. Эта задача была не из легких, поскольку эти дома прежде всего пеклись о своих интересах, которые изменялись в зависимости от текущей ситуации.

Когда Карл VI умер, Бедфорду, человеку в расцвете сил, скорее государственному деятелю, чем полководцу (хотя он слыл "мудрым и смелым воином"), прекрасно изъяснявшемуся на французском, было 33 года. Он проявлял осмотрительность в делах и заинтересованность в разрешении разногласий. В любом случае, в своем лагере он был главным. Парижский Буржуа оценивает его следующим образом: "Его характер была совершенно не такой как у англичан, ибо он искренне стремился к миру, а ведь англичане по своей природе всегда склонны без причины вести войну со своими соседями"[183]. Тома Базен, который был епископом Лизье в "английской Франции", высказывается в том же духе: "Что касается Франции, то тем, что было в его власти, с большой энергией и умением управлял герцог Бедфорд […]. Он был храбр, гуманен и справедлив, дружил с французскими сеньорами, которые ему подчинялись, и заботился о том, чтобы воздать им почести в соответствии с их заслугами. Кроме того, пока он был жив, нормандцы и французы в этой части королевства питали к нему большую привязанность"[184]. Чтобы устранить все возможные сомнения, Бедфорд с самого начала своего регентства поспешил напомнить парижанам, которые выступали за единство королевства, что его твердым намерением является "возвращение герцогства Нормандии французской короне"[185]. Но всех ли ему удалось убедить? Как бы то ни было, в феврале 1423 года герцог счел нужным потребовать от парижан новой клятвы: "Буржуа, батраки, даже возчики, пастухи, скотники, свинопасы аббатств, слуги и сами монахи, должны были поклясться быть добрыми и верными герцогу Бедфорду, брату покойного Генриха, короля Англии, регенту Франции, повиноваться ему во всем и всеми силами вредить Карлу, который называет себя королем Франции, и всем его союзникам и последователям"[186]. Но этого было недостаточно, и 17 апреля 1423 года в Амьене по инициативе регента, был заключен договор направленный на установление "истинного братства" между ним и герцогами Бургундским и Бретонским. Каждый из трех партнеров обязывался охранять честь другого "как тайно, так и публично" и в случае необходимости помогать друг другу контингентом в 500 солдат, оплаченным на один месяц (в последующие месяцы расходы должна была покрывать заинтересованная сторона). Цель договора была предельно ясна: "прекратить войну и установить мир и спокойствие в этом королевстве, чтобы жители свободно молились Богу, торговали и возделывали землю"[187]. Кроме того, предусматривалось, что Анна Бургундская, сестра Филиппа Доброго, не очень красивая, но деятельная, набожная и добрая принцесса ("в то время считавшаяся самой жизнерадостной из всех других дам"), выйдет замуж за Бедфорда (что и произошло 13 мая 1423 года, в церкви Сен-Жан-де-Труа), и что Маргарита, другая сестра герцога Бургундского, вдова герцога Гиеньского, выйдет замуж за Артура де Ришмона (брак состоялся в часовне герцогского дворца в Дижоне 10 октября 1423 года), которому было обещано еще не завоеванное герцогство Турень.

Объединив интеллектуалов, имеющих ученые степени в признанных дисциплинах (свободные искусства, право, медицина, теология), Парижский Университет, особенно с начала XV века, стремился играть реальную политическую роль. Именно в этом качестве 15 апреля 1423 года он направил Бедфорду обнадеживающее письмо: "Давайте от всего сердца возблагодарим Бога за то, что после долгих страданий Его народа Он по своей доброте пожелал объединить сердца благородных королей и королевств Франции и Англии, а также всех добрых и законопослушных подданных этих королей и королевств". Другими словами, да здравствует договор в Труа, пока он благоприятствует "сохранению государства и собственности этого самого многострадального королевства и поддержанию этого святого и долгожданного мира". В этом послании Университет сообщал, что напишет добрым городам, деревням, замкам и общинам королевства, чтобы довести до них "эти очень радостные новости, к их утешению и смятению врагов". То же самое наставление было адресовано Иоанну V, герцогу Бретонскому: Бог хотел "объединить сердца и волю государей и правителей этих двух христианских королевств Франции и Англии", а вы "благосклонно и мудро" следуете этому, как ваш покойный тесть Карл VI "и другие принцы королевской крови". Поэтому Университет был рад узнать, что Иоанн V решил вскоре собрать армию "великой силы" против врагов королевства и восстановить мир[188].

Надо сказать, что у Ришмона, нового зятя Филиппа Доброго, за плечами было довольно бурное и весьма неоднозначное прошлое. Попав в плен при Азенкуре, он вернулся во Францию в сентябре 1420 года, не заплатив выкуп. Исключительный случай. Затем он принес оммаж Генриху V и получил от него, как от герцога Нормандии, графство Иври. После смерти короля Англии и Карла VI, он некоторое время сохранял верность Бедфорду и много сделал для разрыва между своим братом, Иоанном V и Дофином Карлом.

По случаю своей женитьбы Бедфорд подарил супруге сохранившийся до нашего времени часослов, на одной из миниатюр которого, изображен Божий дар герба Франции Хлодвигу I переданный ангелом, в присутствии отшельника из Жуанвеля и бургундской принцессы Клотильды. Однако, возможно, это был подарок не Бедфорда Анне, а Филиппа Доброго своей сестре и зятю[189]. В том же 1423 году, Бедфорд поручил королевскому секретарю и нотариусу, магистру Лорану Кало, сочинить поэму, в которой молодой король Генрих, потомок Людовика Святого по отцу и матери, должен был быть изображен в королевстве Франция не как иностранец. Известно, что копии этой поэмы, сопровождаемые генеалогическими таблицами, призванными ее проиллюстрировать, должны были быть распространены в различных общественных местах, в частности в Нотр-Дам. Перевод поэмы на английский был сделан по инициативе графа Уорика Джоном Лидгейтом в 1426 году.

21 июня 1424 года Бедфорд, чтобы теснее привязать к себе герцога Бургундского, уступил ему, в обмен на оммаж королю Генриху, графства Макон, Осер и шателению Бар-сюр-Сен и таким образом, по тем же политическим причинам, что и Карл VII, он без колебаний приступил к отчуждению земель королевского домена.

На следующий день после Амьенского договора, 18 апреля 1423 года, состоялся Большой Совет под председательством Бедфорда, на котором присутствовали герцоги Бургундский, Бретонский и Туреньский (Артур де Ришмон), канцлер Франции (Жан ле Клерк, мэтр Палаты прошений королевского двора), латинский патриарх Константинополя (Жан де ла Роштелье, будущий архиепископ Руана), епископы Турне (Жан де Туази), Теруана (Луи де Люксембург, 7 февраля 1425 года сменивший Жана ле Клерка на посту канцлера Франции), Нанта (Жан де Шатожирон), Амьена (Жан д'Аркур) и Бове (Пьер Кошон). Совет решил от имени Генриха VI, что его дорогой и верный кузен Жан, граф де Фуа, губернатор Лангедока, принесет "клятву соблюдать мир, заключенный между королями Франции и Англии"[190]. В тот же день Бедфорд поручил капталю де Бюшу, графу Лонгвилю, Джону Рэдклиффу, сенешалю Гиени, и секретарю, мэтру Пьеру Жино, провести инспекцию войск графа де Фуа, насчитывавших тогда 1.000 латников и 1.000 пехотинцев[191].

Союз герцогов Бедфорда, Бургундского, Бретонского, графов Фуа и Ришмона казался очень грозным, почти непобедимым, при условии, что он продлится долго и не распадется из-за противоречий.

В архиве Уильяма Вустера, английского автора, близкого к Джону Фастольфу, находится документ на латыни под названием Декларация лордов Королевства Франции, находящихся в повиновении лорда Джона, регента, герцога Бедфорда, во времена упомянутого короля Генриха VI (Déclaration des seigneurs du royaume de France sous l'obéissance du seigneur Jean, régent, duc de Bedford, au temps du dit seigneur roi Henri VI). Она включает имена сеньора Л'Иль-Адама, маршала Франции, "очень известного рыцаря" Жана де Люксембург (бастарда графа де Сен-Поль), Ги Ле Бютеллье, "одного из четырех сенешалей двора упомянутого лорда-регента", Антуана де Вержи, "рыцаря, губернатора Шампани и Бри, с пенсионом и манором", Юга де Ланнуа, сеньора де Шатийон и др. И далее следует такой текст: "Иоанн, герцог Бретани, союзник лорда-регента поклялся вместе с господином регентом и Филиппом, герцогом Бургундским, на таинстве Евхаристии, в соборной церкви города Амьена в Пикардии, в верности, дружбе и союзе с Джоном, регентом, герцогом Бедфордом, в первый год, когда он стал регентом королевства Франции, в присутствии Уильяма де Ла Поля, графа Саффолка, и нескольких других лордов и дворян, а также Джона Фастольфа, рыцаря, Жиля де Кламеси, великого советника регента в Париже, с великими дворянами и господами, повинующимися упомянутым трем герцогам, 17 апреля 1423 года"[192].

В декабре 1423 года Бедфорд предусмотрел суровые наказания для тех, кто называл арманьяков французами и упоминал Карла VII не иначе как "так называемый Дофин". Эта мера выявила определенный разброд во мнения людей, для многих из которых конфликт был не гражданской войной (легалисты против мятежников), а внешней войной (англичане против французов).

Победа под Вернёем должна была обеспечить Бедфорду триумф. Но этого не произошло, возможно, потому, что этот триумф был для многих пугающим, а возможно, потому, что, несмотря ни на что, Карл VII обладал большей легитимностью.

Граф де Фуа

Как бы то ни было, но королю, хоть и не без труда, удалось склонить на свою сторону Жана, графа де Фуа. 9 октября 1423 года Карл отправил из Тура письмо своим верным турнезийцам, которые всегда были "тверды и непоколебимы в отношении короны Франции". Смысл послания состоял в том, чтобы напомнить о себе "нашим исконным подданным, которые не видя нашу персону, не признают нас своим сувереном и естественным господином и не оказывают должного повиновения". "Мы возьмем под контроль нашу страну Нормандию" куда был направлен граф д'Омаль, который, получил от короля (еще не отвоеванное) графство Мант, а также земли и сеньорию Мортен[193]. На границе Нормандии, в районе Лаваля, граф д'Омаль столкнулся с более чем 2.000 англичан под командованием брата графа Саффолка, Джона де ла Поль. В воскресенье 26 сентября у крепости Ла-Гравель произошла битва. Англичане потерпели сокрушительное поражение потеряв на поле боя от 1.200 до 1.400 человек, еще 100–120 были убиты во время преследования, в плен попали 80–100 включая самого английского командующего. С французской стороны сожалеть приходилось лишь о гибели нескольких боевых слуг и восьми или десяти оруженосцев. В том же письме Карл VII объявил и о крупной победе адмирала Луи де Кюлана над бургундцами на границе Маконне. Среди взятых в плен были Жан де Тулонжон, маршал Бургундии, бальи Шароле и несколько других капитанов и рыцарей в количестве 300 человек.

Далее Карл VII обещает, что в начале сезона (1424 года) со "всеми силами" двинется на Реймс "чтобы быть там быть коронованным и помазанным" и усмирить всех мятежных подданных. Планировалось, что граф де Фуа приведет 1.000 рыцарей и оруженосцев, 1.000 стрелков и 1.000 таргонов[194].

Так и произошло. Окончательное соглашение, достигнутое при посредничестве Гийома де Шампо, епископа Лаона, состоялось в январе 1425 года, во время ассамблеи Штатов в Эспали, недалеко от Ле-Пюи-ан-Веле, куда король прибыл лично. Это стало поворотным моментом: Жан де Грайи, граф де Фуа, 14 февраля принес королю оммаж и был назначен губернатором Лангедока и Гиени. Он занимал этот пост до своей смерти 4 мая 1436 года. Таким образом, после долгих колебаний Лангедок окончательно перешел под руку Буржского короля.

Дом Бурбонов

Другой проблемой было герцогство Бурбонское, основная часть владений дома Бурбонов. Герцог Иоанн I, как мы помним, после Азенкура был пленником в Англии и был готов пойти на любые уступки, чтобы добиться своего освобождения. С другой стороны, его сын Карл, граф Клермонский (но его графство находилось в завоеванной англичанами Франции), номинально был лоялен Карлу VII. Фактически же, власть в Бурбонне находилась в руках жена герцога Иоанн, Марии Беррийской, которая стремилась не допустить своего участия в войне, что можно рассматривать как двойную игру.

В декабре 1424 года Карл Клермонский встретился с Филиппом Добрым в Маконе, и в перспектива договорился о женитьбе на сестре герцога Бургундского Агнессе. 4 февраля 1425 года был заключен брачный договор, а 17 числа вступило в силу соглашение о перемирии между Бурбонами и Бургундией. Чтобы предотвратить переход дома Бурбонов на сторону бургундцев, Карл VII был вынужден уступить герцогу Иоанну, несмотря на возражения Счетной палаты, графства Овернь и Монпансье в качестве апанажа (4 июня 1425 года), что стало серьезным отчуждением земель королевского домена, которое посоветовал королю его тогдашний фаворит, овернец Пьер, сеньор де Жиак. Бракосочетание Карла и Агнессы было отпраздновано в Отёне 17 сентября. Этот брак не мог не вызвать недовольства герцога Бедфорда[195], поскольку, Карл Клермонский, как и Артур де Ришмон с 1424 года, трудился над примирением французского и бургундского домов и выступал против Жоржа де Ла Тремуя, который, как считалось в то время, этому препятствовал. Именно против этого человека в августе 1427 года был заключен ряд союзов, объединивших, помимо Артура де Ришмона и Карла Клермонского, Бернара д'Арманьяка, графа Пардиака, и его тестя, Жака де Ла Марша[196].

Анжуйский дом

Другим важным полюсом притяжения был Анжуйский дом, представленный сначала Иоландой (родилась в 1381 году), дочерью Хуана I, короля Арагона, вдовствующей королевой Сицилии и вдовствующей герцогиней Анжуйской, вдовой Людовика II с 1417 года, затем ее старшим сыном Людовиком III (родился в 1403 году), который в основном был озабочен завоеванием своего королевства Сицилия (или Неаполь), пожалованного ему как папством, так и Жанной II, королевой Неаполя, которая в итоге его усыновила. У Иоланды было еще два сына, Рене (родился в 1409 году) и Карл (родился в 1414 году), а также две дочери, старшая Мария (родилась в 1404 году), ставшая женой Карла VII, и младшая, также названная Иоландой (родилась в 1412 году). Владения (а значит, и интересы) Анжуйского дома касались Неаполитанского королевства, графств Прованс и Форкалькье (находившихся на территории империи, но практически суверенных), а в королевстве Франция — графства Мэн и герцогства Анжу (имевших статус апанажей), а также графства Гиз. В 1419 году, благодаря дипломатическим усилиям своей матери, Рене был избран наследником своего двоюродного деда, кардинала-герцога Барского, а в следующем году женился в Нанси на Изабелле, дочери и наследнице герцога Лотарингского Карла II. Поэтому со временем Рене мог надеяться присоединить к своему графству Гиз герцогство Бар, фьеф французской короны, и имперский лен герцогство Лотарингия.

В течение нескольких лет между Анжуйским и Бургундским домами существовала сильная вражда, поскольку, Анжуйский дом, будучи вторым после Орлеанского дома по отношению к дому Франции, не принимал того, что амбициозный и вскоре ставший триумфатором Бургундский дом претендовал на первое место. Несомненно то, что Иоланда, опасаясь бургундцев, не стала придерживаться договора в Труа и осталась верна своему зятю. Напротив, англо-бургундская коалиция стремилась захватить графства Мэн и Гиз, а также герцогства Анжу и Бар.

В 1423 году королева Иоланда решила покинуть Прованс и вернуться в Анжу, чтобы быть поближе к французскому двору. Как говорится в мемориале Счетной палаты Анжера, "в четверг XXVI дня августа М CCCC XXIII, Иоланда, королева Иерусалима и Сицилии, герцогиня Анжуйская, прибыла в Анжер из Прованса побывав в Бурже"[197], где она навестила своего зятя, короля, и дочь Марию. Ее цель заключалась в том, как она сообщала в письме к лионцам 28 июня 1425 года, "предусмотреть все необходимое для восстановления этого королевства, союза принцев крови, справедливости и прекратить все разбои и грабежи". В ноябре 1423 года Иоланда встретилась в Нанте с Иоанном V Бретонским. 9 марта 1424 года в вышеупомянутом мемориале говорится: "Королева Иоланда покинула Анжер, чтобы отправиться в Сель [в Берри] к королю на Большой Совет". Еще одна встреча с Иоанном V в мае 1424 года привела к заключению договора (18 мая), который, помимо прочего, сделал Иоланду и герцога Бретонского посредниками в примирении между Карлом VII и Филиппом Добрым. Но в качестве ответной меры 21 июня, официально по просьбе герцога Бургундского, герцог Бедфорд получил от своего племянника Генриха VI, как короля Франции, герцогство Анжу и графство Мэн, с целью их завоевания. Таким образом, Анжуйскому дому грозила потеря своих владений.

В октябре 1424 года Артур де Ришмон, разорвав тройственный Амьенский союз, покинул Нант и отправился в Анжер, чтобы присоединиться к Карлу VII, находясь во главе небольшой, по меркам того времени, армии: 12 рыцарей-баннеретов, около 20-и простых рыцарей и не менее 170 оруженосцев. Эта смена верности, которая оказалась окончательной и решающей, по крайней мере, в долгосрочной перспективе, возможно, из-за затянувшегося недоверия и обиды на англичан, ошеломила членов его прежней партии: "Внезапный отъезд упомянутого графа Ришмона, несмотря на недавние клятвы и заключенные союзы с герцогами Бедфордом и Бургундским, всех сильно удивил, поскольку, прежде его считали таким честным и добрым принцем"[198]. Карл VII торжественно въехал в Анжер через ворота Сент-Обен 19 октября. В отчете об этом событии говорится: "Упомянутый граф Ришмон добивается мира между королем и герцогом Бургундским при посредничестве королевы Сицилии и герцога Бретонского, и еще не знает, что из этого получится. Дай Бог, чтобы все закончилось хорошо!"[199]. На следующий день состоялась официальная встреча короля с Ришмон, которому был предложен меч коннетабля Франции. Но Ришмон не дал четкого ответа, сославшись на то, что обязан получить на это согласие герцогов Бретонского, Бургундского и Савойского, а именно Амадея VIII, который, как мы увидим, был сторонником сближения между Францией и Бургундией. Тем временем, 21 октября был подписан договор, предусматривающий будущий брак Людовика III Анжуйского, находившегося в то время в Италии, с Изабеллой, старшей дочерью Иоанна V Бретонского. Это стало возобновление старого проекта, уже конкретизированного соглашением от 3 июля 1417 года и подтвержденного Людовиком III, находившимся тогда в Аверсе, 19 февраля 1422 года, но так до сих пор и не реализованного.

Карл VII смог написать в письме отправленном из Тура 24 ноября 1424 года и адресованном лионцам: Бретань "вся безгранично теперь наша". На самом деле, вряд ли он был в этом уверен и лишь форсировал этот вопрос в пропагандистских целях.

Ни один из трех герцогов, с которыми проводились консультации, не высказался прямо против предложения короля, и Ришмон, который встречался с Филиппом в Бургундии и Амадеем VIII в Монлюэле, стал коннетаблем Франции 7 марта 1425 года.

В акте, которым Карл VII утвердил Ришмона своим коннетаблем, поручив ему по этому случаю "в качестве занимающего указанную должность, согласно древнему обычаю", хранение королевского меча, особое внимание уделялось его способностям военачальника и семейным связям. Карл VII напомнил, что ранее Ришмон "очень честно" выполнил свой долг при Азенкуре, "где он доблестно сражался, пока не попал в плен". Как коннетабль Франции, он стал, после короля, "главнокомандующим всех военных действий". Король поручил ему, говорится в акте, "заботу и руководство нашими главными делами, которые заключаются в ведении справедливой для нас войны". Ожидалось, что он восстановит порядок и дисциплину в войсках, поскольку его меч, как сообщал сам Ришмон лионцам в письме от 11 февраля 1427 года, был "надеждой на победу его светлости" короля.

В качестве добавки к этому назначению Карл VII даровал Маргарите Бургундской, жене Ришмона и вдове Дофина Людовика Гиеньского, дауэр (вдовий удел, которым Ришмон мог пользоваться), включавший в себя Жьен, Фонтене-ле-Конт, Дюн-ле-Руа (Дюн-сюр-Орон) и Монтаржи. Очевидно, что от нового коннетабля, который был опытным воином и человеком в самом расцвете сил (32 года), ожидали многого.

К тому же, чтобы устранить оставшееся недоверие, Карл VII предостабил герцогу Бретонскому в качестве заложников Жана, бастарда Орлеанского и Гийома д'Альбре, сеньора д'Орваль, и передал Ришмону четыре крепости, где тот разместил своих людей: Лузиньян, Лош, Шинон и даже Меэн-сюр-Йевр. Однако королю, было выдвинуто еще одно требование: он должен был поклясться удалить из своего королевства (и не только от своего двора) всех тех, кто был виновен в смерти герцога Бургундского и похищении герцога Иоанна Бретонского (Танги дю Шателя, президента Луве, Пьера Фротье и Гийома д'Авогура)[200].

Официальное примирение Карла VII и Иоанна V состоялось только 7 октября 1425 года. Герцог стал одним из главных советников короля и обязался совместно с королевой Иоландой и герцогом Савойским способствовать его примирению с герцогом Бургундским. К тому же, он получил управление финансами Лангедойля при технической помощи двух генералов финансов, один из которых назначался королем, а другой им самим. Считалось, что эта мера поможет найти как можно больше денег для ведение войны против англичан. Короче говоря, если бы все шло по плану, то над французской монархией осуществлялась бы двойная бретонская опека: в политической и финансовой сфере — Иоанном V, в военной — его братом Ришмоном. Чтобы подкрепить свой план, Иоланда заставила своего зятя отозвать во Францию Людовика III. Последний, возможно, в 1427 году делал вид, что подчинился, но оставался в тени, а затем быстро вернулся в Италию.

В политическом плане интрига была успешной, поскольку привела к смене команды находившейся у власти и, возможно, умонастроений в обществе. Мудрые люди это одобрили. Но в военном отношении это был провал: графство Гиз было быстро завоевано его новым владельцем Жаном де Люксембургом, Ле-Ман был занят англичанами, и, как мы уже видели, контрнаступление, возглавленное Ришмоном, потерпело неудачу под стенами Понторсона. В результате Иоанн V поспешил заключить с англичанами перемирие, а 8 сентября 1427 года вступил с ними в союз, пообещав принести в традиционной форме оммаж Генриху VI, как королю Франции, как только тот посетит королевство. Надо сказать, что в ожидании разрешения ситуации Иоанн V, даже после возвращения в лагерь Бедфорда, сохранял осторожный нейтралитет.

Возобновление контактов с Бургундией

Самой важной, но и самой сложной проблемой (она не находила своего решения, по крайней мере, до Аррасского договора 1435 года) было возобновление контактов с герцогом Бургундским. Роль посредника в этом деле взял на себя Амадей VIII, герцог Савойский, дядя герцога Филиппа Доброго по своей жене Марии, сестре Иоанна Бесстрашного. В рассматриваемое время Амадею было около сорока лет (родился в 1383 году). Он правил Савойей с конца XIV века и в 1416 году получил от Сигизмунда Люксембурга герцогский титул. Этот умудренный жизненным опытом человек, который был скорее дипломатом, чем полководцем, являлся представителем династии, которая на протяжении XIV века активно поддерживала королей Франции в их войнах против англичан. Еще до убийства на мосту Монтеро он пытался примирить Дофина и Иоанна Бесстрашного. С обеих сторон Амадея оповестили об обстоятельствах убийства, и он был вынужден без колебаний принять бургундскую версию. "В течение первого года после смерти Иоанна Бесстрашного герцог Савойский поддерживал вежливые, но осторожные отношения с герцогом Бургундским, Дофином и Генрихом V. Из Тонона (одной из его столиц) постоянно отправлялись письма в Лилль, Бурж и Париж, в три столицы, трех правительств Франции"[201].

Незадолго до заключения договора в Труа герцог Савойский написал очень теплое письмо Генриху V (28 апреля 1420 года). Затем состоялась встреча в замке Рипайль между Филиппом Бургундским и Амадеем VIII (март 1422 года). Но контакты с Дофином не прерывались, и герцог направил в Бурж Гаспара де Монмайора, маршала Савойи. Под давлением Мартина V Амадей VIII предложил провести франко-бургундскую конференцию в своем замке в Бур-ан-Брессе. Это был решающий шаг, поскольку по логике договора в Труа, в лучшем или худшем случае, конференция должна была произойти между Карлом VII и герцогом Бедфордом. Тем не менее конференция с участием нового канцлера Бургундии Николя Ролена прошла с 7 по 22 января 1423 года. На настойчивые требования герцога Савойского бургундские послы в конце концов заявили, что Карл VII, чтобы получить прощение за убийство герцога Иоанна Бесстрашного, должен принести официальные извинения Филиппу и его подданным, арестовать виновных, построить церковь на месте преступления и учредить вечные поминальные мессы во всех соборах королевства. Короче говоря, от Карла потребовали официально отмежеваться от убийц и загладить свою вину. Но это был лишь один из аспектов примирения (не самый простой, поскольку на карту была поставлена честь короля); кроме того, предполагалась значительная финансовая компенсация и передача значительных территорий, которые в конце-концов Карл VII и передал в 1435 году. Конференция закончилась ничем, и герцог Савойский 20 января предложил провести новую, которая должна была состояться в Шалоне 12 апреля 1423 года. Но как раз в это время в Амьене было заключено тройственный союз между герцогами Бедфордом, Бургундским и Артуром де Ришмоном, и конференция не состоялась.

В декабре 1423 года Амадей VIII и Филипп Бургундский встретились в Шалоне, несомненно, для продолжения переговоров. В сентябре-октябре 1424 года в Шамбери состоялись конференции, на которых было заключено частичное перемирие, начавшееся 5 октября 1424 года и закончившееся 1 мая 1425 года.

В декабре 1424 года в Маконе состоялась еще одна конференция, на которой присутствовали герцоги Бургундский и Бретонский, графы Ришмон и Клермонский, последний представлял короля вместе с архиепископом Реймса Рено де Шартром. Целью собрания было изменение правительственной команды окружавшей Карла VII, путем отстранения соучастников убийства в Монтеро и учреждением возле короля или, скорее, над ним кондоминиума Бретань-Савойя. Фактически, маршал Гаспар де Монмайор уже присутствовал на Советах Карла VII, который признал, что "в прошлом следовал дурным советам".

Конференции в Сен-Лоран-ле-Макон и Монлюэле (январь и май 1425 года) делу не помогли, как и Женевская конференция в марте 1427 года. Очевидно, что ни для одной из сторон время еще не пришло. Но было ли, в интересах Карла VII выполнять требования Филиппа Доброго сейчас, когда у него еще оставалась надежда отделаться меньшими потерями? Тем не менее, тот простой факт, что герцог Бургундский, хоть и очень осторожно, согласился вступить в переговоры с Карлом VII, показал, что он не был строго верен духу договора в Труа. По логике вещей, переговоры с "мятежником" должен был вести Генрих VI или, скорее, регент Бедфорд, даже если последнему пришлось бы привлечь для этого некоторых своих союзников. Однако ни один представитель "английской Франции" не присутствовал ни в Маконе, ни в Шамбери, ни в других местах. Бедфорд, должно быть, был раздражен и обеспокоен тем, что эти конференции вообще состоялись, и доволен тем, что они не отменили режим "окончательного мира" — режим, который он держал в своих руках. Правда, Бедфорд, в силу несовершеннолетия Генриха VI, не имел свободы действий и считал своим долгом передать все наследство Генриха V в целости и сохранности своему племяннику, который один имел право, когда придет время, поступить с ним по своему усмотрению.

Герцог Глостер и герцог Бургундский

Примечательно, что Карл VII не смог или не захотел воспользоваться событиями 1424–1427 годов, которые почти подорвали и без того хрупкий англо-бургундский союз. В 1421 году Генрих V принял в Англии молодую и энергичную Жаклин Баварскую, графиню Эно и Голландии с 1417 года, рассорившуюся со своим не слишком умным мужем Иоанном IV, герцогом Брабантским, который был готов уступить владения своей жены своему могущественному родственнику Филиппу Доброму. В октябре 1422 года, добившись от Антипапы Бенедикта XIII аннулирования своего брака, Жаклин вышла замуж за родного брата герцога Бедфорда, Хамфри, герцога Глостера, графа Пембрука, который отличался бурным, если не сказать, неполиткорректным нравом. В октябре 1424 года Хамфри высадился в Кале во главе армии в 6.000 лучников с намерением добиться своего признание в качестве графа Эно по праву своей жены. Именно тогда Филипп Добрый, возмущенный действиями англичан, разрешил Ришмону стать коннетаблем Франции. В Париже, предприятием Глостера, также были обеспокоены, о чем свидетельствует письмо, адресованное Университетом герцогу: "Благородный принц, мы поражены тем, что заставило вас после доброго договора о мире и согласии между королевствами Франции и Англии, заключенного вами [обратите внимание на замечание] с монсеньором герцогом Бургундским и теми, кто придерживается этой партии", затеять "дурную войну" с Филиппом Добрым. "Ибо именно таким образом вы и ваши близкие обрели право на титул и владение королевством Франция в силу любви, существующей между вами, герцогом и его приверженцами". "Каковую любовь и союз вы разорвали и теперь все французы отказываются от верности и повиновения, чиновникам короля и всем вам", короче говоря, такая позиция была концом политической конструкции созданной договором в Труа. "Как дурно вы поступаете с королем, который еще совсем ребенок! Подумайте, какие усилия приложил Генрих V, чтобы добиться этого результата". "Как, говорят мудрецы, добродетель заключается не столько в завоевании, сколько в защите и сохранении приобретенного". Таким образом, Парижский Университет выразил Глостеру свой протест[202]. К счастью для Бедфорда, Жан де Люксембург легко отразил Глостера, который был вынужден вернуться в Англию.

Однако конфликт на этом не завершился. Дело перешло в плоскость личных отношений, и даже серьезно рассматривалась возможность, "во избежании пролития христианской крови и новых бед народа", устроить рыцарский поединок между Хамфри и Филиппом Добрым, под председательством римского короля Сигизмунда. Оба герцога приступили к подготовке. Глостер утверждал, что Филипп Добрый нарушил клятву, данную им при заключении мира в Труа, которой он, Глостер, остается верен. Однако Бедфорду удалось похоронить этот губительный для всех проект. Но Жаклин Баварской удалось завоевать Голландию, где она имела сторонников, особенно среди знати. Филиппу Доброму, которому Иоанн IV уступил управление Голландией и Зеландией (19 июля 1425 года), пришлось вмешался лично и январе 1426 года он одержал победу при Брауверсхафене над английской армией, посланной Глостером на помощь своей жене. Следует сказать, что Глостер, брак которого с Жаклин был аннулирован Папой Мартином V, вскоре женился на своей любовнице, Элеоноре Кобэм, "женщине низкого положения ввиду ее надменности". "Этому браку и в Англии, и во Франции все дивились, говоря, что герцог позорит род из которого происходит, потому что на самом деле [...] он является принцем великой добродетели, великодушным, учтивым, мудрым и весьма доблестным и смелым сердцем рыцарем"[203]. Одним словом, супруги явно не подходили друг другу по социальному статусу. Иоанн IV умер 17 апреля 1427 года. Лишившаяся английской поддержки, Жаклин по Делфтскому договору (3 июля 1428 года) признала Филиппа Бургундского регентом и наследником Эно, Голландии, Зеландии и Фрисландии. Но это было лишь началом и впоследствии (12 апреля 1433 года), Жаклин была вынуждена отказаться от всех своих титулов и умерла три года спустя, 9 октября 1436 года.

В этом сложном деле Бедфорд предпочел сохранить договор в Труа и англо-бургундский союз, а не потворствовать своему брату пытавшемуся заполучить лично для себя владение в Нидерландах.

Важность этого бурного эпизода заключается еще и в том, что показывает военную мощь бургундской армии, одолевшую даже прославленных английских лучников и если бы она с такой же решимостью была обращена против Франции Карла VII, последняя могла бы пострадать еще больше. Правда, в какой-то момент в бургундскую армию, направленную против Глостера, вошли сторонники короля Карла, включая Потона де Сентрая, который, по сути, всегда был связующим звеном между Францией и Бургундией.

Карл VII и его фавориты

Период 1423–1427 годов, как было изложено выше, демонстрирует последовательную политическую линию Карла VII, стремившегося, добиться (прежде всего от папства и Империи) признания его законным королем Франции, максимально отделить принцев (включая герцога Бургундского ) от режима, установленного договором в Труа и создать эффективную систему сбора налогов путем переговоров со Штатами Лангедойля и Лангедока. Эта политика была направлена не только на защиту подконтрольной ему территории, но и предполагала крупные наступательные действия, с целью приведения к повиновению мятежных земель и подданных, а, в случае нехватки военных ресурсов, привлечение иностранных союзников, даже если это означало отчуждение земель королевского домена в пользу набранных таким образом военачальников.

Однако, помимо реализации этих обширных планов, современные источники указывают на то, что Карл VII в то время был игрушкой в руках своих фаворитов, жестко контролировавших доступ к его персоне и думавших только о своей личной выгоде, а не об "общественном благе" королевства. Некоторое время, до 1424 года, Танги дю Шатель, президент Луве, и врач Жан Кадар, к которым можно добавить Гийома д'Авогура и Пьера Фротье, как говорили, полностью управляли персоной короля. Эта команда была признана виновной в том, что насоветовала Карлу VII поступки, которые привели к двум катастрофам: убийству Иоанна Бесстрашного в 1419 году и похищение Иоанна V, герцога Бретонского, в 1420 году. Затем наступило время сеньора де Жиака, первого камергера, "дурно влиявшего на Дофина", который после физического устранения в результате заговора Артура де Ришмона и Жоржа де Ла Тремуя,[204] был заменен простым оруженосцем из Оверни Камю де Болье, в свою очередь тоже жестоко убитым.

Слово королеве Иоланде Арагонской

Современники явно заблуждались, считая, что при дворе царит это всевластие фаворитов. Карл VII, в силу своего юного возраста и неопытности, не любил выставлять себя на первый план и предпочитал держаться в тени очень ограниченного круга людей, которых можно было порицать, но заслуживающих, по его мнению, доверия. Эти люди, могли время от времени вмешиваться в частную и общественную сферу жизни, но, скорее всего их упрекали за то, что они, будучи незнатного происхождения, слишком высоко поднялись по социальной лестнице, и, к тому же мешали королю управлять страной посредством своего Совета. Однако они не были среди главных советников короны. Этими советниками, как в акте от 12 июня 1426 года, который включает и сеньора де Жиака, но поставленного конце списка, были люди совсем другого рода и статуса: королева Иоланда, графы Клермонский, Ришмон и Фуа, плюс некоторое количество высших прелатов, чиновников короны, финансистов и юристов.

Именно такой характер управления был рекомендован в Слове королеве Иоланде Арагонской, анонимном зерцале, датированном 1425 годом и явно адресованном ее зятю[205].

Автор Слова... неизвестен, но поскольку в нем содержатся некоторые политические идеи Кристины Пизанской, нельзя ли приписать его если не самой знаменитой писательнице, то, по крайней мере, ее сыну Жану Кастелю (ок. 1384–1425), который, будучи королевским секретарем и нотариусом, по примеру Алена Шартье перешел на службу к Дофину? Также считалось, что он был клириком Университета, стремившегося сыграть свою роль в отношениях с Карлом VII[206]. В любом случае, это произведение свидетельствует об определенной культуре автора, а также о достаточно хорошем знании им деятельности судов, институтов власти и устройства государства. Слово... следует рассматривать как рекомендацию по обновлению верховных властных структур, в то время, когда многие желали перевернуть арманьякскую страницу истории Буржского королевства и надеялись, что новая команда в лице королевы Иоланды, графов Ришмона, Фуа и некоторых других восстановит "доброе правление" внутри страны, а заодно достигнет так необходимых успехов за рубежом. В основном Слово... касается традиционных и общепринятых тогда тем. Автор предстает как набожный и консервативный моралист, более или менее осведомленный о европейских делах. Он косвенно обращается к королю (не названному по имени), который далеко не уверен в своем будущем и правит страной, охваченной войной. Его королевство обезлюдело и кишит преступниками и грабителями. Бедные люди страдают из-за трусости или нечестивости тех, кто управляет страной. Ситуация настолько критическая, что можно опасаться перехода власти к людям имеющим Бога в своем сердце и испытывающим истинное милосердие к своим подданным (автор, несомненно, намекает на Бедфорда или Филиппа Доброго). К счастью, король наконец понял, что его обманывали, и, что он шел по ложному пути, и теперь он намеревается жить "по добром советам", прислушиваясь к просвещенным мудрым людям совести и науки, и в особенности к рекомендациям трех сословий королевства. Если точнее, то в дополнение к военному Совету, который был необходим в данных обстоятельствах, должен быть создан повседневный Совет из дюжины человек, одна половина из которых — добрые и мудрые рыцари, другая — добрые и мудрые чиновники (эксперты, профессионалы, а не знатные сеньоры). А затем, для решения важных вопросов, следует создать расширенный Совет, более представительный для всего политического сообщества. Король ни в коем случае не должен практиковать автократический тип правления. Он должен вести "справедливую войну", правильно используя свои ограниченные финансовые ресурсы. Чтобы не стать тираном, он должен править в соответствии с истиной и справедливостью. Его задача трудна, поскольку он может рассчитывать только на доходы от трети своего домена, а это значит, что он, к сожалению, должен прибегать к введению налогов, с риском, что в какой-то момент его подданные больше не захотят платить и разбегутся. Вот почему для него важно умерить как свой образ жизни так и образ жизни своего окружения, подобно Людовику Святому, ограничить свои личные потребности и направить большую часть, если не все свои ресурсы на войну. При этом его слуги и офицеры должны регулярно получать жалование, поскольку зачастую они могут существовать только на него. Здесь намекается на покойного короля Генриха V, который, из месяца в месяц четко знал и строго следил за своими расходами.

У этого идеального короля должен был быть стабильный, небольшой штат, набранный путем "избрания" (а не путем произвольных назначений). Никто не мог стать капитаном без приказа короля или коннетабля; больше не могло быть и речи о самопровозглашенных капитанах. Командование военными действиями должно было быть возложено на специализированный Совет во главе с коннетаблем. При этом король, проявляя мужество при защите королевства, не должен рисковать и лично идти на войну, как злосчастный Иоанн II Добрый, а держаться подальше от театра военных действий, как герцог Миланский (вероятно, имеется в виду Филиппо Марио Висконти). Если где-то произошло сражение и погибли люди, он должен проявить сострадание (видимо, намек на то, что Карл VII в подобных обстоятельствах проявлял то цинизм, то безразличие) и "продвигать в званиях и должностях" детей тех, кто умер за него и его королевство.

Никто не должен иметь прямой и безграничный доступ к особе короля для изложения своих просьб. Они должны подаваться через администратора королевского двора. Распорядок дня короля должен быть строго регламентирован, он должен быть одет не как простой рыцарь, а как король, то есть как Карл V, в достойную государя длинную мантию. Его питание должна быть здоровым и сбалансированным, он обязан следовать советам врачей, быть в меру целомудренным и не верить в колдовство или астрологию (достаточно упований на Бога). Язык на котором он изъясняется должен быть четким и точным, дабы его слово точно соблюдалось и вызывало уважение.

Король не должен отчуждать свои владения и быть хорошо информированным о том, что происходит в его королевстве.

С кастильской стороны

Независимо от того, последовали ли рекомендациям высказанным в Слове... или нет, этой прекрасной программы, в традициях "Зерцал принцев", было недостаточно. Большим разочарованием в эти годы стал провал Ришмона как коннетабля, а также прекращение поддержки со стороны Шотландии. Чтобы восполнить этот недостаток, Карл VII попытал счастья с королем Кастилии. Отсюда и содержание инструкций, данных в Монлюсоне 28 марта 1426 года его послам Гийому де Монжуа, епископу Безье, Гуго, виконту де Кармен, и магистру Гийому де Кьефдевилю. В них было сказано, что Карл VII, добился того, что герцог Бретонский и его братья Артур и Ришар присоединились к нему "вместе со всеми баронами и жителями Бретани". За него также стоят Карл Клермонский, граф де Фуа, сеньор д'Альбре, графы Комменжа и Астарака. Король склоняется к тому, чтобы заключить с герцогом Бургундским мир, за что так радеет герцог Савойский и весь народ с обеих сторон. Герцог Бургундский, находящийся в состоянии открытой войны с герцогом Глостером, перебил большое количество англичан в Голландии (намек на битву при Брауверсхафене). Однако, целью этого посольства, было просто восстановление взаимоотношений и король приносил свои извинения, за то, что не снесся с королем Кастилии после смерти своего отца в 1422 году. Теперь же было необходимо ратифицировать, подтвердить и утвердить ранее заключенные союзы, тем более что в распоряжении Карла больше не было этих договоров (на самом деле они оставались в Париже, в Сокровищнице хартий, вместе с другими государственными бумагами[207]). Он намеревался "в новом году восстановить свой суверенитет и дать отпор" общим врагам Франции и Кастилии. Чтобы принять участие в этой "честном предприятии", Карл VII просил короля Кастилии прислать в новом году 2.000 конных латников, включая "две или три сотни genète" (вид легкой кавалерии), или, по крайней мере, 500 или 600. Эту помощь король Кастилии должен будет предоставить сроком на шесть месяцев. Если такой возможности нет в этом году, то это можно перенести на 1427 год, до конца апреля. Король также с радостью принял бы помощь в виде военного флота. Понесенные расходы следует считать займом, который он обещает вернуть. "И чтобы было видно, что настоящие инструкции исходят от самого короля, он подписал их своей рукой и скрепил своей тайной печатью"[208]. Однако, когда посольство прибыло в Монпелье, Гийом де Монжуа и Гуго де Кармен заболели. Граф Фуа и епископ Лаона, которые всем распоряжались на Юге, предложили Кьефдевилю далее ехать одному, но никакой конкретной помощи из Кастилии не было получено ни в 1426, ни в 1427 году.

В последние месяцы 1427 года ситуация оставалась неопределенной. Герцог Бедфорд сумел преодолеть кризис в отношениях с Бургундией, вызванный несвоевременным поступком Глостера. Угрозами и уговорами он добился, по крайней мере формальной, лояльности, герцога Бретонского. В распоряжении регента были войска, в подавляющем большинстве состоящие из англичан, обученных, мотивированных, достаточно и регулярно оплачиваемых, хорошо подготовленных и находящихся под командованием известных капитанов. Он мог вполне рассчитывать на поддержку значительной части парижан и нормандцев, которое всеми силами стремились к миру и спокойствию, и с большими опасениями относились к арманьякам, дофинистам и другим "французам".

Слабостью же положения Бедфорда было то, что он являлся только дядей молодого короля Генриха, еще неизвестного своим французским подданным и не имел возможности рассчитывать на малейший бретонский вооруженный контингент, а также получал весьма посредственную помощь от герцога Бургундского, если учесть важность людских ресурсов, находящихся в распоряжении последнего, и большую сдержанность со стороны дворянства, проживавшего на завоеванных территориях. Более того, даже в Нормандии и на соседних с ней землях он не смог, несмотря на беспощадные репрессии и выплату вознаграждения тем, кто доносил и захватывал их, покончить с "лесными бригандами" (разбойниками). Этих "отчаянных и жестоких" бригандов Тома Базен, который был осведомлен об их зверствах (он сравнивал их со свирепыми голодными волками), очень хорошо отличал от налетчиков из лагеря дофинистов, поскольку первые чаще всего действовали на свой страх и риск "располагаясь в местах и замках, подвластных французам", куда они регулярно уходили с добычей. Базен, писавший около 1470 года, называл четыре мотива этих бригандов: праздность и нежелание честно трудиться, ненависть к англичанам, желание захватить чужое имущество, а также избежать королевского правосудия, которое преследовало их за совершенные преступления[209]. На преследование этих бригандов, Бедфорд тратил часть своих военных сил, которые могли быть использованы для решения других задач. В апреле 1424 года Совет регента постановил набрать рыцарей, "мудрых и опытных", которые будут отвечать в своих бальяжах за "изгнание и истребление врагов, бригандов и иных преступников" и "поддержание мира и спокойствия в королевстве"[210].

Не имея достаточных финансов и возможности навязать свою власть очевидным и естественным образом, Карл VII мало похожий на "короля-воина", часто испытывал в эти критические годы серьезные неудачи, такие как разгром под Вернёем. Казалось, что фортуна от него отвернулась. Многие его поступки создают впечатление, что он часто был игрушкой своего окружения, трудно ощутить проявление его личной воли, в решениях принятых после "всестороннего и зрелого обсуждения" в королевском Совете. Конечно, у нас есть его письма, особенно к его добрым городам, которые не лишены энергии и разума, но был ли он непосредственным вдохновителем этих посланий, или они были скорее выражением политики его окружения? Ссылок на его юный возраст недостаточно, поскольку, учитывая обстоятельства, двадцатилетний король, уже мог и должен был заявить о себе. В это время можно говорить о двух его качествах: терпении (ведь ему чаще всего приходилось идти на уступки то одним. то другим и даже терпеть их наглость и пренебрежение) и прозорливости. Среди немногих высказываний Карла этого периода, можно припомнить ответ, который он дал Ришмону, когда тот рекомендовал ему Жоржа де Ла Тремуя: "Мой дорогой кузен, ты еще об этом пожалеешь, потому что я знаю его лучше, чем ты"[211]. Несомненно молодой король уже умел разбираться в людях.

Карлу VII удалось в определенной степени утвердить свою власть, добиться признания как внутри страны, так и за ее пределами, а также воссоздать государственный аппарат, который довольно быстро смог сносно функционировать. С другой стороны, антиарманьякский переворот 1424–25 годов, возглавляемый тандемом Иоланда-Ришмон, не принес ожидаемого результата, и при королевском дворе сохранялись группировки, которые Карл не мог себе подчинить. Видимо, иногда у него возникало ощущение, что он запросто может стать объектом заказного убийства.

Рождение сына во дворце архиепископа в Бурже 3 июля 1423 года между 3 и 4 часами дня, которого назвали Людовиком, явилось одним из его самых больших достижений. Можно понять радость, выраженную в письме, разосланном его подданным по этому случаю. Первому об этом сообщили конечно же Папе, который в ответном письме сердечно поздравил обоих родителей. Для младенца в соответствии со всеми правилами был составлен гороскоп. На следующий день, 4 июля, новорожденного окрестили в соборе Святого Стефана. Обряд провел Гийом де Шампо, епископ Лаона, а крестными отцами стали Иоанн, герцог Алансонский (первый из принцев крови, находившихся в то время при дворе), и Мартин Гуж, епископ Клермонский и канцлер Франции. Роль крестной матери была доверена Жанне Орлеанской, дочери находившегося в плену герцога Карла, которая была помолвлена с герцогом Алансонским. Следует отметить, что у Карла VII до 1428 года других детей не рождалось. Поэтому понятно, что он сделал все возможное, чтобы защитить своего единственного отпрыска, который, с 13 января 1424 года получил свой двор вверенный попечению Жака Труссо, виконта Буржа и был разлучен с матерью в июле 1425 года, а затем перевезен в замок Лош, где ему предстояло провести большую часть своего раннего детства[212].