Карл VII. Жизнь и политика

Вдали от итальянского змеиного гнезда

Давайте перенесемся в 1450 год. Что именно знал Карл VII об Италии, как он воспринимал существующую там ситуацию, в какой степени она была частью его политического и социального кругозора? В отличие от своего сына, король не знал итальянского языка. Культурные и художественные достижения Апеннинского полуострова вряд ли были ему известны, хотя Лоренцо де Премьфорте, с которым Карл VII наверняка был знаком, выполнил перевод Декамерона Боккаччо, а казначейство периодически заказывало для короля предметы роскоши из-за Альп, такие как пластинчатые доспехи и бригандины. Ломбардцы были или все еще находились на королевской службе в качестве капитанов, инженеров или чиновников, дипломатическая переписка позволяла королю быть в курсе политических дел а французские прелаты регулярно посещали папский двор в Риме. Карл VII также мог узнать о положении дел в Италии из рассказов своих родственников побывавших там — Карла Орлеанского и особенно Рене Анжуйским, неудачливого но упорного претендента на сицилийский престол. Такой человек, как Рено дю Дрене, был одновременно бальи Санса, капитаном ордонансовых рот и губернатором Асти от имени герцога Орлеанского. Секретарь последнего, Антонио Астесано, убежденный хоть и не слишком талантливый гуманист, воспевал в своих произведениях своего господина, Жанну д'Арк и Карла VII. И все же, итальянские державы (по крайней мере, Венецианская и Флорентийская республики, Миланское герцогство и Монферратский маркизат) были более осведомлены о политической ситуации во Франции, чем французы о Италии.

Итальянская политика Карла VII, вернее, королевского дома Франции, была продолжением традиции, восходящей еще к Карлу, графу Анжуйскому, брату Людовика Святого, который в 1262 году по милости Папы Иннокентия IV стал Карлом I, королем Сицилии и вассалом Святого Престола. К этому давнему событию следует добавить брак Людовика Орлеанского, брата Карла VI, с Валентиной, дочерью сеньора Милана, Джан Галеаццо Висконти (в 1389 году), которая принесла ему в приданое скромное графство Асти, а также оккупацию французами Генуэзской республики продлившейся с 1396 по 1409 год. Обстоятельства сложились так, что в первой половине своего царствования Карл VII, из-за скудности средств, мало занимался итальянскими делами и практически не вмешивался в них напрямую. Однако, в 1414 году, королева Неаполя Иоанна II, не имевшая наследников и ранее назначившая своим преемником Альфонсо V, короля Арагона и острова Сицилия, передумала и выбрала другого кандидата, в лице Людовика III Анжуйского, которому после его смерти в 1434 году наследовал его брат Рене, уже бывший герцогом Лотарингским и Барским.

Можно было бы подумать, что Карл VII поддержит претензии на Миланское герцогство Карла Орлеанского, как наследника своей матери Валентины Висконти, после смерти бездетного Филиппо Марио Висконти (13 августа 1447 года). Но на самом деле, возможно, потому, что оба Карла слишком долго друг друга не видели (король даже упрекал герцога за то, что тот вступил в Орден Золотого руна, а значит, в некотором смысле, принял бургундскую ливрею), помощь короля своему кузену, во время его попытки овладеть Миланом в 1447–1448 годах, была очень незначительной. Надо сказать, что в те трудные годы король не мог позволить себе отвлечь часть своих сил на кампанию в Ломбардии или в других местах. Короче говоря, Карл Орлеанский сохранил за собой только графство Асти. После различных перипетий, отмеченных эпизодом провозглашения Амбросианской республики, кондотьер Франческо Сфорца, зять последнего Миланского герцога через брак с его внебрачной дочерью Бланкой Марией, наконец, одержал победу и триумфально въехал в Милан 25 марта 1450 года. Король принял это к сведению, хотя его канцелярия называла Сфорца "графом Франциском", а не герцогом Миланским, что было немаловажным нюансом. 1 января 1451 года Сфорца официально заверил Карла VII в своей преданности.

С Неаполитанским королевством дело обстояло иначе. Став номинальным королем, Рене Анжуйский попытался в 1438–1442 годах завоевать Неаполь. Но его постигла неудача как в военном так и в политическом плане. Тем не менее, он сохранил симпатии некоторых знатных неаполитанских семей. Рене не отказался от своего титула, несмотря на то, что Папа Евгений IV, сюзерен Неаполитанского королевства, признал королем (Террачинский договор, 14 июня 1443 года) его соперника, Альфонсо Арагонского (1396–1458), и даже узаконил его внебрачного сына Ферранте (Фердинанда), чтобы тот, в случае необходимости, мог стать преемником (12 июля 1444 года)[638]. Однако в целом Анжуйский дом (король Рене и особенно его младший брат Карл, граф дю Мэн, не говоря уже о королеве Марии Анжуйской, игравшей хоть и второстепенную, но немаловажную роль) имел гораздо большее влияние на Карла VII, чем Орлеанский дом, несмотря на таланты и заслуги Жана, графа де Дюнуа и де Лонгвиль, единокровного брата Карла Орлеанского. Поэтому вполне понятно, почему в своем письме от 22 февраля 1451 года Франческо Сфорца благодарил короля за поддержку, которую тот оказывал или, как казалось, оказывал Анжуйскому дому.

Несколько месяцев спустя (11 сентября), секретарь короля Рене, Стефано ди Корнали, обратился к Карлу VII с речью в Тайбуре, где двор находился в течение нескольких недель, умоляя его не позволить варвару (Альфонсу V) завладеть королевством, которое было так хорошо знакомо французам: "Вы видите, что ваш кузен, король Сицилии, вероломными махинациями и обманом был лишен своего королевства, которое в течение десяти лет находится под властью узурпатора. Поскольку ваши родственники более двухсот лет царствовали там по праву, постольку эта территория считалась частью вашего королевства, вы совершили бы непоправимую ошибку, если бы не подумали о ее возвращении […]. Во имя Бога и людей, как вы можете терпеть, чтобы члены одного тела оставались так жалко разобщенными?"[639] Призыв мог бы возыметь эффект, тем более, что Карл VII только что отвоевал Гиень, как и Нормандию в предыдущем году, но он конечно не предполагал, что из-за восстания в Бордо и высадки английской армии, в 1453 году придется проводить повторную кампанию.

Италия всегда была раздроблена. С 1451 года военно-политическому союзу Флорентийской республики и Франческо Сфорца противостоял союз Венецианской республики и Альфонсо Арагонского. Флоренция, где всегда существовала профранцузская партия, и Милан сочли нужным попросить Карла VII вмешаться. Последний хоть и не отказался, но открыто в борьбу не вступил. С другой стороны, Рене Анжуйский проявил готовность им помочь. Поэтому 11 апреля 1453 года в Туре, в доме казначея Франции Жана Ардуэна, между Флорентийской республикой (которую представлял Анджело Аччаюоли, тесно связанный со Сфорца) и королем Рене, был заключен договор. При этом присутствовали старший сын короля Рене, Иоанн, герцог Калабрийский и Лотарингский, его зять Ферри де Водемон, тогдашний Великий сенешаль Нормандии Пьер де Брезе, и Бертран де Бово, сеньор де Пресиньи. Король Рене, как кондотьер, с отрядом, по крайней мере, из 2.400 конных латников, согласился поступить на службу к двум итальянским державам, чтобы сражаться за их интересы в Ломбардии, за что ему была обещана высокая плата. Перед отъездом в Италию, находясь в Экс-ан-Прованс, он составил завещание, в котором в частности, просил своего преемника, кем бы он ни был, поддерживать рыцарский Орден Полумесяца и основать часовню, под патронажем францисканцев, на "месте битвы", в которой он сражался с бургундцами (речь шла о битве при Бюльневиле в 1431 году, где Рене был взят в плен)[640]. Не получив разрешения от герцога Савойского пройти через его владения, Рене оказал давление на генуэзцев, которые волей-неволей были вынуждены его пропустить. Таким образом он и его отряд дошли до Асти, а затем до Павии. Начались военные действия, и Рене не чинясь делал то, что ему приказывали. Сфорца был доволен. Но сам Рене ничего не выиграли и покинул Пьяченцу 3 января 1454 года. 9 февраля он был уже в Эксе. Не без оснований Карл VII был недоволен этим довольно жалким возвращением. Король был зол и на своего шурина, и на "графа Франциска".

Недоверие к последнему еще более усилилось, когда, вскоре после окончания экспедиции короля Рене, в Италии был заключен Лодийский мир (9 апреля 1454 года), сохранявший статус-кво в преддверии войны против турок. Первоначально мирный договор был заключен между Венецией и Миланом, но затем к нему присоединились Флоренция, Альфонсо Арагонский и, наконец, Папа Николай V. Казалось, что Карлу VII, Карлу Орлеанскому и королю Рене на полуострове больше нечего делать. Король, формально, приветствовал новый политический порядок, так в депеше герцогу Милана, отправленной из Монлюсона 19 декабря 1455 года, Эммануэле ди Якопо писал, что Карл VII сообщил ему через своего канцлера о своем одобрении "заключения мира и создания лиги" и даже выразил желание, чтобы нечто подобное существовало во всем мире[641]. Другой миланский посол, Томмазо Тебальди, в письме своему господину из Лиона от 7 декабря 1456 года, сообщает, что король настойчиво возвращается к этой теме, говоря, что венецианцы, флорентийцы и миланцы теперь объединились как братья, став народом с единой территорией, единым вождем и единой душой[642].

Вскоре возник другой вопрос, связанный с обстановкой в Генуи, где одна из городских партий обратилась к французам за помощью, что напомнило ситуацию сложившуюся в конце XIV века. О замыслах Карла VII относительно Генуи свидетельствуют рассказы о том, что Жак Жувенель, в компании Герольда Берри и Танги дю Шателя, в 1447 году совершил туда поездку[643]. В марте 1456 года находившийся в Генуе Антонио Вендрамин сообщил венецианскому правительству, что три четверти генуэзцев склоняются на сторону Франции. Окружение Карла VII было настроено без особого энтузиазма, но герцог Калабрийский, сын короля Рене, считал, что захват Генуи является этапом для новой неаполитанской экспедиции. Король, наконец, согласился, и назначил герцога Калабрийского своим генерал-лейтенантом, но дальнейшей эскалации не последовало, так как генуэзцы и не думали сопротивляться. 7 февраля 1458 года в Экс-ан-Прованс был заключен договор: дож Пьетро ди Кампофрегозо объявил о своей покорности королю Франции, в лице его племянника. Иоанн Калабрийский вошел в Геную 11 мая. 23 мая, Антонио Астесано стихотворением написанном на латыни поздравил Карла VII с этим приобретением[644]. Смерть Альфонсо Арагонского (27 июня), казалось, предоставила благоприятную возможность[645] уговорить Папу Каликста III, хотя тот и был по происхождению каталонцем, передать королю Рене инвеституру Неаполитанского королевства. Какое-то время все на это надеялись. В то же время Карл VII заявил флорентийским послам, что имеет намерение завоевать Неаполь и передать его анжуйским принцам[646]. Но, 6 августа 1458 года, Папа Каликст III умер, а его преемник, Пий II (Энеа Сильвио Пикколомини), избранный 19 августа, был принципиальным противником Прагматической санкции, которую Карл VII конечно и не думал отменять. Поэтому новый Папа склонился в пользу Ферранте (булла от 27 ноября 1458 года), узаконенного бастарда Альфонсо Арагонского, который, к тому же, уже находился в стране. Рене протестовал ("Неизвестно, от кого он произошел, не похоже, что его отец был женат на его матери"[647]), но ничего не добился, хотя на одном из заседаний Мантуанского конгресса (21 ноября 1459 года), Гийом Кузино отстаивал интересы анжуйских принцев. Лишенный поддержки Сфорца, который тоже признал Ферранте, и даже Флоренции, Иоанн Калабрийский получив помощь (финансовую но не военную) от Карла VII, все же решил попытать счастья. Король отправил посольство в Венецию, чтобы попытаться заручиться ее поддержкой, но Серениссима (Светлейшая Венецианская республика), пышно приняв посланника короля Жана де Шамбе и его команду, ответила только общими словами о добрых намерениях. Тем не менее, во время аудиенции дож Паскуале Малипьеро назвал Карла VII "королем королей"[648]. Пока французские послы вели переговоры в Венеции, герцог Калабрийский, передав свои полномочия в Генуе губернатору Дофине Луи де Лавалю, сеньору де Шатийон (30 сентября 1459 года), вторгся на Апеннинский полуостров, занял несколько мест в Апулии и Абруцци и одержал многообещающую победу в битве у реки Сарно (7 июля 1460 года). В октябре 1460 года Карл VII направил в Венецию новое посольство, которое пожаловалось венецианским властям на Папу и Сфорца, принявших сторону Ферранте и намекнуло, что в конце концов, французский король может предпринять экспедицию, по возвращению Милана герцогу Орлеанскому, и почему бы не созвать международный конгресс, который организовал бы масштабный крестовый поход против турок. Но ответ правительства Серениссимы опять, был более чем уклончив.

В Генуе ситуация обострилась до предела и народное восстание вынудило Луи де Лаваля укрыться в замке Кастеллетто (9 марта 1461 года). Тома Базен, как он часто это делал, объясняет причину восстания введением налога на содержание французского гарнизона. Карл VII решил отреагировать, но, несмотря на семнадцать галер короля Рене, французский экспедиционный корпус 17 июля 1461 года потерпел поражение. Король так и не узнал о гибели, возможно, 3.000 его людей, поскольку умер 22 июля. Что касается Иоанна Калабрийского, то он продолжал свою трудную борьбу в Неаполитанском королевстве. У герцога не хватало средств, но не энергии.

В целом, итальянская политика Карла VII была сиюминутной и неопределенной. Учитывая то, что должно было произойти полвека спустя, во времена Карла VIII и Людовика XII, разве мы не должны быть ему благодарны? Итальянские правители пели дифирамбы Его Христианнейшему Величеству и его "святому" дому, но в целом инстинктивно, самые мудрые из них боялись его вмешательства, которое могло поставить полуостров под контроль жадных и жестоких французов. Арагонский дом казался для них менее опасным. Для Карла VII Италия представляла собой сложное и ненадежное пространство, не лишенное богатств, но он никогда не испытывал потребности или желания присмотреться к ней повнимательнее. Он просто считал своим долгом установить там французское влияние. К тому же, из-за политических амбиций и желание хотя бы временно обогатиться, его часто к этому подталкивали окружающие.

Вдали от крестового похода и крестоносного духа

Давление, оказываемое на короля с целью заставить его возглавить борьбу христианского мира против турок, исходило из различных кругов, и в частности, от итальянских гуманистов. Франческо Филельфо (1398–1482) был не только выдающимся преподавателем своего времени, служившим в Милане, Венеции и Флоренции, но и опытным дипломатом, в молодости несколько лет прожившим в Константинополе, в том, что осталось от Византийской империи. В письме к королю от 20 марта 1451 года, написанном, когда он только что поступил на службу к новому герцогу Милана, в тот самый момент, когда к власти пришел султан Мехмед II, будущий завоеватель Константинополя, он ссылается на прецеденты Карла Великого и Людовика Святого и подчеркивает, что его адресат обладает тремя важнейшими качествами для осуществления столь масштабного и трудного дела: внушительной армией, трудолюбивыми подданными и финансовой мощью. Другие христианские государи не так могущественны, поэтому турки опасаются только двух народов — итальянцев и французов. Если бы Карл VII завоевал Восток, это стало бы возвращением к своим корням, поскольку хорошо известно, что предки французов происходят из Древней Трои[649]. В письме, адресованном королю вскоре после падения Константинополя (29 мая 1453 года), ломбардец Роландо Таленти, находившийся в Нормандии в свите епископа Байе Занона де Кастильоне, настаивал на том, что, поскольку Бог благоволит королю, он должен решить проблему организации крестового похода[650]. В то же время, или несколькими годами ранее, Роберт Блондель призывал короля после победы над врагами стать "вассалом Иисуса Христа", нести знамя Святой Земли, чтобы освободить ее от "тиранического рабства негодяев", которое, конечно же, по вине англичан, длилось двести шестьдесят два года, то есть с момента потери Иерусалима в 1187 году[651].

На самом деле, в 1451–1455 годах знамя крестового похода уже собирался поднять Филипп Добрый. Однако он не хотел действовать в одиночку и пытался привлечь своего суверенного господина Карла VII к начинанию, которое грозило массой проблем и опасностей. В конце декабря 1453 года к королю, с этим предложением, от Филиппа Доброго прибыл гонец, на что Карл VII ответил, что он "очень рад, что монсеньор Бургундский взял на себя миссию возглавить поход в защиту имени Иисуса Христа и святой христианской веры"[652]. На пиру в честь Клятвы фазана (торжественный крестоносный обет, данный герцогом Бургундским), который состоялся в Лилле 17 февраля 1454 года, на одном из десертных блюд была изображена плачущая Церковь, просящая "любой ценой" о помощи сначала императора, затем "христианнейшего, победоносного короля Франции", которому она полностью доверяет, затем других королей, герцогов, графов, "могущественных землевладельцев, принцев, маркизов, знатных и простых", и наконец, "всех добрых христиан"[653]. Таким образом, Карл VII был назван вторым посте императора. Что касается самого крестоносного обета, то он начинался с обязательства служить "христианнейшему и победоноснейшему" королю в "святом походе", если он соизволит "принять крест и обнажить свой меч для защиты христианской веры и противостоять разрушительному наступлению Великого турка". Если дела короля не позволяли ему сделать это, клянущийся обязывался служить на тех же условиях любому принцу крови или сеньору его армии, назначенному для этой цели[654]. В течение всего 1454 и начала 1455 года казалось, что что-то должно произойти, причем при участии и нескольких князей Империи. "В апреле и мае 1455 года, казалось, что экспедиция была готова к отплытию"[655]. Даже смерть Николая V 24 марта не остановила процесс подготовки, поскольку его преемник, Каликст III, 15 мая издал собственную буллу о крестовом походе. Дата отплытия была назначена на 1 марта 1456 года. По словам Шатлена, Папа в первый же год своего понтификата поклялся "если понадобится, как встарь, идти против турка и пролить его кровь"[656], поэтому предложил герцогу Бургундскому принять участие в крестовом походе под "знаменем с красным крестом, в память о крови пролитой Спасителя мира". В июле 1455 года Филипп Добрый направил в Бурж посольство во главе с канцлером Николя Роленом, которому король дал аудиенцию в присутствии герцога Орлеанского. Беседа была довольно теплой, но закончилась тупиком: да, Карл VII согласится взять под свою охрану владения Филиппа Доброго во время его будущего "путешествия в Турцию", но при условии, что в залог он получит города на Сомме, а его сын граф Шароле станет заложником; нет, он не отдаст ни орифламму Франции и не выделит ни людей, ни денег, потому что угроза со стороны англичан все еще существует[657]. В итоге, как мы увидим, Дофин, как гонфалоньер (знаменосец) Церкви, станет претендовать на лидерство в "священном походе", тем самым компенсируя отказ своего отца. Что касается Филиппа Бургундского, то вопрос был в том, сможет ли он преодолеть нежелание Карла VII. Последний был вправе заявить бургундским рыцарям, приехавшим на прощание, что он, конечно, "осознает, что у него людей и ресурсов" больше, чем у любого другого короля, но, к сожалению, дела королевства не позволяют ему уехать[658]. Это является хорошим примером цинизма, о котором мы должны говорить с определенной долей сожаления.

Крестовый поход оставался в первую очередь делом папства, тем более что Рим находился гораздо ближе к туркам, чем Тур, Лилль или Лондон. Пий II, чье видение ситуации было очень четким, пошел по стопам своих предшественников и 13 октября 1458 года с буллой Vocavit nos обратился к христианским государям с призывом присоединиться к нему в Мантуе в июне 1459 года. Карл VII, на которого это обращение произвело особое впечатление, благоразумно ответил, что созовет прелатов своего королевства, которые проведут совещание, а содержание их решений будет передано Папе. Король также написал своим союзникам, королям Кастилии (Энрике IV), Шотландии (Якову II) и Дании (Эрику VII), и даже королю Арагона (Хуану II), приглашая их прислать свои посольства, чтобы прийти к общему мнению. Но к июню в Мантую так никто и не приехал, кроме Папы Римского, который отчетливо дал всем понять, что очень недоволен. Наконец, 26 сентября, конгресс открылся, но на нем присутствовало очень мало делегаций (были представлены только итальянские державы). Карл VII так и не смог окончательно определиться. Только 12 ноября прибыли французские послы в сопровождении послов короля Рене, герцога Орлеанского и Франциска II, герцога Бретонского. 21 ноября последовало великое "предложение" Гийома Шартье, епископа Парижа, за которым последовали речи других послов, включая от короля Рене. Затем прозвучал ответ Папы, начинавшийся классической формулировкой: "Мы считаем, что все католические государи должны быть подданными Римской церкви и Апостольского престола". Далее он высказал много добрых слов в адрес Франции, ее королей, Церкви и Парижского Университета, но все это не имело особого значения. В другой своей речи, после того как он самым решительным образом осудил Прагматическую санкцию, которая, по его словам, подрывала авторитет Апостольского престола, единство и свободы Церкви, он перешел к вопросу о крестовом походе, предложив собрать новую ассамблею 24 июня 1460 года, на которую будут приглашены короли Франции и Англии, а также герцог Бургундский. Идея заключалась в том, чтобы восстановить порядок в христианском мире, прежде чем начать действовать против турок. Французские послы могли только согласиться, но заявили, что для более точного ответа они должны посоветоваться с королем. 14 января 1460 года Пий II завершил конгресс на довольно оптимистичной ноте, издав буллу Ecclesiam Christi и объявив о трехлетней войне против турок, которая будет финансироваться за счет налога на доходы церковников, мирян и евреев. При этом он не питал иллюзий по поводу отношения ко всему этому французского короля, который в лучшем случае будет стремиться лишь выиграть время (кто мог бы представить его паломником, с перевязью через плечо, и посохом в руке, как его предок Людовик Святой?). Короче говоря, Папа не отказался от крестового похода, но без участия христианнейшего короля. В результате отношения между Пием II и Карлом VII ухудшились настолько, что один из королевских советников даже призвал к созыву нового церковного Собора (речь генерального прокурора Дове от 10 ноября 1460 года). Пий II же был возмущен тем, что Церковь Франции под предлогом освобождения от вмешательства Рима, очевидно, согласилась попасть в рабство к мирянам, особенно в сфере отправления правосудия.

И все же идея, что короли Франции играют особую роль в защите христианского мира забыта не была. Если верить рассказу Жака Дю Клерка, в мае 1461 года к Карлу VII из глубин Востока прибыло таинственное посольство, которое обращалось к нему как королю королей и умоляло прислать своего знаменосца и капитана для борьбы против Великого Турка, поскольку одно присутствие этих людей будет стоить 100.000 воинов![659]

Два маленьких королевства: элементы французской дипломатии

В последние десять лет своего правления Карл VII вел довольно интенсивную дипломатическую деятельность во всех направлениях. Рим и Италия были в приоритете, что подтверждают сохранившиеся депеши миланских послов, которые хоть и с перерывами но присутствовали при при французском дворе и достаточно внимательно следили за ходом дел. Но другие дипломатические контакты со странами не столь важными также оставили свой след.

Королевство Наварра, простиравшееся большей частью к югу от Пиренеев вокруг своей столицы Памплоны, было для Франции лишь очень незначительным соседом. И все же Карл VII не мог игнорировать происходившие там события. В 1423 году, после смерти короля Карла III Доброго, Наварра перешла к его дочери Бланке, которая умерла в 1441 году. Ее муж, король Хуан Арагонский, стал де-факто наследником, хотя у этой пары был сын, уже совершеннолетний, Карл, принц Вианский (1421–1461). Принц был крайне недоволен, что его оттеснили от законного наследства. Этот привлекательный персонаж, искусный рыцарь и настоящий ученый, хотя и не образец уравновешенности, в 1439 году женился на Агнессе Клевской, племяннице Филиппа Доброго, что склонило его к союзу с Бургундией. Было предусмотрено, что если принц Карл умрет бездетным, королевство перейдет к одной из его двух сестер, Бланке или Элеоноре, которые были замужем, соответственно, за Энрике, старшим сыном короля Кастилии (будущим Энрике IV) и Гастоном IV, графом де Фуа. Однако для всего этого необходимо было дождаться смерти Хуана Арагонского или хотя бы его отречения от престола Наварры. С 1450 года отношения между Хуаном и его сыном резко ухудшились, вследствие чего арагонский король пошел на сближение с Карлом VII. В 1455 году между графом де Фуа и Хуаном Арагонским был заключен договор, предусматривающий совместные действия против принца Вианского с целью лишения его наследства посредством хитрой юридической процедуры: в частности, подразумевалось, что после смерти Хуана королевство Наварра перейдет не к принцу Вианскому, а к его сестре Элеоноре, жене графа де Фуа, а до этого последнему было поручено управление Наваррой от имени арагонского короля. Все эти махинации неизбежно привели к войне между сторонниками Хуана Арагонского и сторонниками Карла Вианского. Разбитый армией Гастона де Фуа, Карл неожиданно для всех решил отправиться к Карлу VII, который в то время находился в Ганна (июль 1456 года), чтобы попросить его справедливого посредничества относительно "права и титула королевства Наварры". Главным требованием принца было прекращение агрессии со стороны графа де Фуа, к тому же он заявил, что, вопреки тому, что говорили при французском дворе, он никогда не поддерживал английскую партию. Кроме того, он претендовал на небольшое герцогство Немур, которым владел его дед Карл III Добрый. 5 июля в доме, где проживал канцлер Франции, собрался королевский Совет, в котором приняли участие более двадцати человек, в том числе Жан де Дюнуа, сеньор д'Орваль и Антуан де Шабанн. В сохранившемся до наших дней письменном ответе королевского Совета, принцу советовали подчиниться отцу (это было за несколько дней до бегства Дофина в Бургундию 30 августа 1456 года), напоминали о его пособничестве англичанам, а что касается его конфликта с Гастоном де Фуа, то король не желает вмешиваться, поскольку Наварра находилась за пределами его королевства.

На самом деле, у принца Вианского не было ни каких шансов склонить Карла VII на свою сторону, потому что: 1. Его не без оснований подозревали в упорном англофильстве (он наверняка предпочел бы видеть в Гиени англичан нежели французов); 2. Он был слишком тесно связан с Бургундским домом; 3. У него были связи с Дофином; 4. Не могло быть и речи о том, чтобы вернуть ему герцогство Немур; 5. Королю был нужен Гастон де Фуа, хотя бы для того, чтобы контролировать Юг. Дело в том, что в 1459 году был если не заключен, то по крайней мере намечен союз между Хуаном Арагонским (который стал Хуаном II после смерти Альфонсо V в предыдущем году) и Карлом VII. Король должен был поддержать Хуана II в его борьбе против своего сына, а Хуан должен был поддержать Карла VII в его борьбе против герцога Бургундского. После смерти короля конфликт оставался открытым, несмотря на видимость примирения между Карлом Вианским и его отцом (21 июня 1461 года). Возможно, принц преуспел бы в своих начинаниях, потому что был в фаворе у Людовика XI, придерживавшегося противоположной точки зрения, чем его предшественник, но 23 сентября 1461 года Карл Вианский скоропостижно скончался в Барселоне. Вся эта "наваррская" история свидетельствует о последовательности внешней политики Карла VII, несмотря на ее кажущиеся блуждания[660].

Подобная тенденция прослеживается и в случае с Шотландией в период царствования короля Якова II Стюарта (1437–1460 гг.), о чем свидетельствует сохранившаяся довольно обширная переписка. Поражает относительная частота эпистолярных обменов и посольств, несмотря на затраты и расстояние, и даже опасность. "Великая дружба" и "старый союз" между двумя королями были ценным достоянием для обеих сторон. Разве у них не было общего врага — и какого врага! Не набирал ли Карл VII часть своей личной гвардии в Шотландии, и не нуждался ли Яков II во Франции, постоянно опасаясь вторжения своего могущественного южного соседа? Конечно, иногда возникали трения, как, например, когда несколько шотландцев во время осады Кана пятью годами ранее (в 1455 году) составили заговор с целью захвата короля и последующей передачи его англичанам. Точно так же Яков II хотел бы, чтобы Карл VII, встал на сторону его сестры, вдовы Франциска I, герцога Бретонского, чтобы она наследовала мужу, вместо Пьера II, брата покойного, или хотя бы отправил в ее родную страну, пока новый герцог не перестанет ее подозревать в попытках захватить власть. Существует даже адресованное Карлу VII письмо полностью написанное рукой короля Шотландии и затрагивающее эту тему. В конце 1456 года, в то время, когда казалось, что английская угроза становится все более явной, Яков II отправил во Францию посольство, которое король принял в начале 1457 года. Шотландцы призывали Карла VII либо направить в Англию армию под руководством одного или нескольких принцев крови, либо предоставить деньги и артиллерию — оружие, которое очень ценил шотландский король, — а также дать рекомендации по ведению войны против англичан. Сохранился как официальный текст ответа шотландцам, так и его более лаконичный черновик, который, должно быть, был представлен королю до того, как был сформулирован окончательный вариант. Карл VII мудро отказался давать советы относительно ведения войны: "В военных делах неправильно делать то, что первым приходит на ум, и нельзя давать советы на все случаи жизни". Ответ также содержит целый геополитический отчет о положении королевства Франция, в котором говорится, что король вынужден вести непрерывное наблюдение, связанное с большими затратами, за не менее чем 400 лигами побережья "от Испании до Пикардии", а жители Гиени "втайне все еще склоняются к англичанам", пересечь Ла-Манш и высадиться в Нормандию можно всего за шесть часов (а враги знают, где высадиться), Бретань, Пуату и Сентонж "постоянно постоянно находятся под угрозой вторжения врагов, поскольку они расположены на побережье". Не было обойдено вниманием и весьма подозрительное поведение герцога Алансонского, который на несколько месяцев был заключен в тюрьму (суд над ним должен было состояться в следующем году). А тут еще и дело Дофина, за которого Яков II счел нужным ходатайствовать в письме от 9 октября 1456 года. Короче говоря, "король не без оснований был настороже и ожидает угрозы со всех сторон". Это был явный отказ на предложения шотландцев, хоть и высказанный в весьма вежливой форме, только отправка небольшого количества артиллерии была очень обтекаемо одобрена[661]. Тем не менее, интересы двух королевств во многом совпадали, так летом 1457 года флот под предводительством Великого сенешаля Нормандии, Пьера де Брезе, совершил рейд на южное побережье Англии и разорил окрестности Сандвича (Сануиджа). Экспедиция была успешной лишь наполовину, но добыча была далеко не ничтожной, и шотландцы могли только радоваться, что она вообще состоялась[662].

Король, герцог Бургундский, Дофин и другие

На протяжении всех этих лет внимание короля занимали три основные проблемы: его отношения со старшим сыном, который был его занозой в боку и решительно не поддавался управлению; отношения с Филиппом Добрым, которого король из зависти и обиды хотел поставить на место и даже унизить, при этом не рискуя слишком многим; политические перипетии в Англии, поскольку мирный договор был практически недосягаем, а английские армии, несмотря на проблематичность их сбора и на разгромные поражения при Форминьи и Кастильоне, продолжали внушать страх, особенно, если они смогут найти союзников на континенте.

В 1450 году 27-летний Дофин, несомненно, стал настоящим правителем своего княжества Дофине, из которого он хотел сделать суверенное государство, в частности, с помощью историографических исследований, которые он поручил Матье Томассену. Людовик установил сильную и довольно жесткую власть над страной и ее жителями. Возможно, что в Дофине его даже за это ценили. Наконец он решил жениться, не посоветовавшись с отцом, что полностью противоречило французским обычаям. Дофин выбрал в жены Шарлотту, дочь Людовика I, герцога Савойского, который был сыном Амадея VIII или злополучного антипапы Феликса V. В конце концов, этот выбор был оправдан как средство возвращения герцогства во французскую орбиту и отказа от сотрудничества с Бургундией. Более того, герцогство Савойское, "ворота в Альпы", было ключом к вмешательству в дела Италии. Будучи хорошо информированным о затеях своего сына, король отказал ему в своем согласии на брак, но Людовик это проигнорировал, и свадьба была отпразднован 9 марта 1451 года в столице герцогства Савойского, Шамбери. В это же время состоялся еще один брак — Амадея, принца Пьемонтского, сына герцога Людовика I и будущего герцога Савойского (1465–1472), с Иоландой, дочерью Карла VII, родившейся в 1434 году и воспитывавшейся при савойском дворе у своих будущих свекров (так часто бывало). Брак старшего сына, заключенный без его одобрения, вызвал большое недовольство короля. Предполагалось даже вторжение в Дофине и Савойю, тем более что некоторые дворяне, изгнанных из герцогства, обратилась к Карлу VII "как к самому высокому и благородному королю в мире и являющемуся прежде всех других самым христианнейшим королем, защитником Церкви, главой и опорой всего дворянства, к которому все люди, страдающие от тирании, обращаются за суверенным правосудием" (май или июнь 1451 года). Герцог Савойский вполне обоснованно испугался и решил подчиниться, заключив с Карлом VII, 27 октября 1452 года в Клеппе, договор о вечном союзе. В результате Дофин оказался в полной изоляции. Возможно, Карл VII использовал бы свое преимущество, но известие о высадке Толбота в Бордо изменило его планы и король был вынужден повернуть свою армию в другом направлении.

Но для Людовика это было всего лишь отсрочкой. В 1455–1456 годах все вернулось на круги своя. Давайте обратимся к хронике Шатлена, а конкретно к главе "Отношение французов к разбою в деревнях, расположенных на Сомме, и к тому, что возникла невыносимая вражда между королем и его сыном Дофином"[663]. "Англичане были изгнаны из королевства, за исключением Кале, и поэтому французы держали войска повсюду наготове, их мужество окрепло, потому что они видели, что мир теперь должен был склониться перед ними, и никто не может им противостоять, потому что они были лучшими в воинами, и теперь их боялись итальянцы и савойцы, которые преклонили перед ними колени, а немцы умоляли их о мире, испанцы же предлагали им свои услуги". Французы также не без удовольствия отмечали, что "святой поход" затеянный герцогом Бургундским задерживается из-за "войн и раздоров" князей империи. "Только одно оставалось в этом королевстве, что тайно беспокоило всех и из-за чего мало-помалу начался ропот, это было то, что герцог Бургундский, вассал этого королевства, был настолько непреклонен и силен, что, когда все преклонились и оказывали повиновение королю, он один оставался во Франции независимым. К тому же все земли по реке Сомме с другими большими частями королевства находились в руках этого герцога, а король был лишен права собственности, ущемлен в своем наследстве и не мог найти какого-либо способа их вернуть. Французы же считали, что если бы король захотел их вернуть силой, это оказалось бы достаточно легким делом, но поскольку они были переданы по мирному договору, заключенному в Аррасе, это был бы бесчестный путь, и поэтому необходимо найти другой способ без большой войны а лишь угрозой применения силы добиться возвращения этих земель и вырвать их из рук этого герцога, которого король никак не мог подчинить"[664]. Тогда Карл VII и его советники задумали потребовать города на Сомме через посредничество Дофина, поскольку тот "в обиде на корону" действовал во вред своему отцу и не был обязан соблюдать положения Аррасского мира. Оставалось лишь получить согласие Дофина, а значит, и вернуть его ко двору. Одним из способов оказания давления на строптивого Людовика был выбран военный поход к границам Дофине с целью демонстрация силы.

Похоже, что это и стало главной причиной отъезда Карла VII в Бурбонне осенью 1455 года. Однако обстоятельства сложились так, что король отправился еще дальше, во Вьенну, и вернулся в свой любимый Берри только в октябре 1457 года, закончив путешествие, длившееся почти два года. Объяснение Шатлена отнюдь не является неправдоподобным, но тем не менее, существовал вполне законный способ возвращения городов на Сомме, а именно, воспользоваться пунктом договора о выкупе и выплатить Филиппу Доброму предусмотренные 400.000 экю, как это позже сделает Людовик XI. Французский поэт Анри Бод утверждал, что на момент своей смерти Карл VII имел сбережения в размере 250.000 экю, предназначенные как раз для возвращения земель Пикардии[665].

Приближение короля во главе армии заставило Дофина не на шутку испугаться. Людовик уже видел себя арестованным Тристаном Лермитом, грозным маршальским прево Франции, и заключенным в тюрьму, если не хуже. Никто и ничто не могло его успокоить. Он послал одного из своих приближенных, чтобы тот попытался умирить королевский гнев. Карл VII потребовал от сына полного подчинения. К тому же, было еще и отягчающее обстоятельство: 31 мая 1456 года по приказу короля Жан де Дюнуа арестовал в Париже герцога Алансонского. Как мы уже видели, герцога обвиняли в сговоре с англичанами и подозревали в контактах с Дофином и герцогом Бургундским. Последний попытался заступиться за своего родственника и рыцаря Ордена Золотого руна с 1440 года, но ему ответили, что о помиловании не может быть и речи и что правосудие короля должно свершиться. Дофин же боялся быть пойманным "как мышь в норе". Его приближенные посоветовали ему бежать, что он и сделал 30 августа. Бежать, но в куда? Людовик решил отправиться в Бургундию и по пути остановился в замке Нозеруа, принадлежавшем принцу Оранскому. 31 августа из Сен-Клод он написал своему отцу, которого назвал своим "доблестным" (а не суверенным) господином, что, поскольку герцог Бургундский собирается выступить против турок, он решил сопровождать его в качестве гонфалоньера Папы. В то же время он разослал циркулярное письмо всем епископам Франции, чтобы объяснить свой выбор. Не без некоторых колебаний Филипп Добрый, согласился принять Людовика, ведь разве это было не лучшим выходом, нежели отъезд наследника Франции в изгнание в Италию, Германию или даже Англию? Поэтому герцог обращался с Дофином со всеми почестями, приличествующими его статусу, ибо знал, что рано или поздно тот станет его государем. В июле 1457 года Дофину был передан замок Женап, расположенный в Брабанте, то есть за пределами Франции и назначена ежегодная пенсия в размере 36.000 ливров, плюс 1.000 турских ливров в месяц для его жены Шарлотты, которая приехала к мужу через Безансон и Мец. Таким образом, Людовик мог содержать свой собственный двор и сохранять довольно большую степень самостоятельности в действиях, но при этом он конечно зависел от благосклонности своего покровителя. Сохранилось письмо Дофина, полностью написанное его рукой, в котором герцогу Бургундскому обещалось "соблюдать договор и назначение" Аррасского мира, "ни в коем случае не выступая против него". Он даже обещал выдать ему грамоту того же содержания, как только он получит корону Франции[666]. Так что для Филиппа Доброго ставки были весьма высоки.

Как известно, Дофин оставался в гостях у своего дорогого и родного дядюшки (ведь Филипп Добрый когда-то был женат на Мишель Французской, сестре Карла VII) до своего воцарения. Эта ситуация значительно усугубила и без того натянутые отношения между королем и герцогом Бургундским. По словам Шатлена, последний смог с облегчение вздохнуть лишь после смерти Карла VII: "В течение пяти лет, что сын короля оставался в его владениях, не было ни дня, ни часа, когда герцог не ожидал бы войны и нападения со всех сторон, и что король Карл вступит в союз с Империей, Италией, Англией, Льежем или Данией, чтобы совместно напасть на герцога"[667]. Говорили, что во время приема одного из посольств, предпринятого с целью урегулирования проблемы, король в пророчески заявил: "Этот человек считает, что делает добро, но на самом деле приносит себе только вред"[668].

Давайте вернемся немного назад. Узнав о бегстве дофина, король 14 сентября 1456 года направил в свои добрые города циркулярное письмо, объяснив, что он желает, чтобы его сын одумался, поскольку он достаточно взрослый, чтобы "осознать свои проступки" и примириться с отцом, но ему дают очень дурные советы. Король требовал от Людовика почтительного послушания. Согласно депеше от 7 декабря 1456 года, адресованной герцогу Миланскому его послом при дворе Карла VII, последний был особенно зол на окружение Дофина, а именно на бастарда д'Арманьяка, сеньора де Монтобана, Эймара де Пуазьё, известного как Капдорат, и Жана де Гаргесаля.

Король приказал всем своим добрым городам усилить бдительность днем ​​и ночью и не впускать никого из этих "неугодных ему людей", тем самым вызвав у население опасения, что королевство уже несколько лет пребывавшее в мире, после бегства Дофина вновь окунется в "пучину бедствий"[669].

Попытки урегулировать конфликт не увенчались успехом. Не сумев добиться отречения отца от престола под предлогом распутства и плохого управления, Дофин хотел бы вернуть Дофине, получить солидную пенсию, а также наместничество в одной из крупных провинций королевства (почему бы не в Нормандии?) и сохранить свою семью. На этих условиях он согласился отправиться ко двору, пробыть там некоторое время, но пользоваться полной свободой действий. Что касается Карла VII, то он требовал полной покорности и искренней поддержки своей политики. Он хорошо знал о способностях Людовика и считал, что они могут быть полезны при условии, что будут использоваться в правильных целях. Каким бы ни было его недовольство, он не дошел до того, чтобы лишить Дофина наследства в пользу своего младшего сына, Карла, родившегося в Шато-Монтиль 28 декабря 1446 года. По словам Тома Базена, король, несомненно, об этом подумывал, поскольку юный Карл проявлял покладистый характер и был хорошо образован. Однако было бы большой ошибкой ставить под сомнение правило наследования французской короны, ныне называемое Салическим правом, когда после договора в Труа и раскола королевства он сам основывал на нем свои претензии.

В подтверждение хорошего отношения к своему старшему сыну Карл VII ссылался на три момента: свое уже доказанное милосердия, нерушимость своего слова, признанного во всем христианском мире и подлинные отцовские чувства. Но убежище, которое Дофин нашел у принца, к которому король питал стойкую неприязнь, было для него причиной беспокойства и источником унижения.

Король Ланселот

Антибургундская политика Карла VII проявилась и в так называемом Люксембургском деле. Вдова Иоганна III, герцога Баварско-Штраубингского, графа Голландии, Зеландии и Эно (ум. 1425 г.), Елизавета Гёрлицкая, не имевшая наследников и обремененная долгами, в 1441 году продала свою долю наследства Филиппу Доброму. Она умерла через десять лет, а Филипп, заблаговременно оккупировавший страну, провозгласил себя герцогом и принял оммаж от всех подданных проживавших на этих территориях. Но этот большой успех вскоре был оспорен Ладиславом Посмертным (его имя на французском, английском и итальянском языках звучало как Ланселот, в честь одного из героев Круглого стола). Он родился в 1440 году и был единственным сыном Альбрехта II Габсбурга, короля Богемии (Чехии) и Венгрии с 1437 года и короля Германии с 1438 года, и Елизаветы Люксембург, дочери императора Сигизмунда. В 1453 году этот молодой человек стал королем Богемии и Венгрии. В то же время он был эрцгерцогом Австрии и претендовал на герцогство Люксембург и даже королевство Польское. Советники осуществлявшие его внешнюю политику, принимали во внимание отношение Ладислава к другим государям Европы и поскольку он питал сильную неприязнь к герцогу Бургундскому, стали искать союза с Карлом VII. Последний согласился отдать Ладиславу в жены свою дочь Мадлен, родившуюся 1 декабря 1443 года. В конце 1457 года, когда переговоры уже близились к завершению, Ладислав отправил к своему будущему тестю большое и пышное посольство, которое прибыло в Тур 8 декабря. Проследить ход дальнейших событий позволяют различные источники, в частности, своеобразный отчет, составленный гербовым королем Ордена Золотого руна, находившегося по поручению Филиппа Доброго при королевском дворе. Этот отчет, ныне утерянный, послужил источником информации для различных хронистов, включая Жоржа Шатлена.

Шатлен говорит о прибытие в Тур более 700 всадников и 28 повозок, включая роскошную "качающуюся карету"[670], предназначенную для путешествия невесты в Прагу. Посольство состояло из представителей разных владений Ладислава: Венгрии, Богемии и Австрии. Среди них был и лотарингец сеньор де Родемак, который, по словам Шатлена, "противоречил герцогу Бургундскому". Присутствовали также тридцать дворян из Арденнских марок. Помпезная процессия, включающая графа де Дюнуа и архиепископа Тура, приветствовала посольство перед въездом в город. Но послам пришлось прождать десять дней, прежде чем король, только что оправившийся от тяжелой болезни, смог дать им аудиенцию в Шато-Монтиль. В своей речи глава посольства архиепископ Калочи, венгр Стефан Вардаи, воздав должное традиционной дружбе между Францией и Венгрией и добавил, не без акцента: "Вы — столп христианства, а мой суверенный господин — его щит, Вы — христианский дом, а мой суверенный господин — стена"[671]. Это был намек на то, что Ладислав намеревается возглавить славную борьбу против турок, которую уже успешно вел Янош Хуньяди, известный как Белый рыцарь Валахии, бывший регентом Венгрии до своей смерти в 1456 году.

Празднества связанные с будущим замужеством королевской дочери продолжались до 22 декабря, когда состоялся незабываемый пир, организованный графом Гастоном де Фуа. Нам известно, какие яства и десерты подавались к столу, какая играла музыка и даже, как были рассажены гости. Был запланирован еще один пир, на этот раз устраиваемый графом дю Мэн, который замещал все еще не выздоровевшего короля. Но 26 декабря послы получили известие о внезапной смерти Ладислава, произошедшей в Праге 23 ноября. Это вызвало всеобщее оцепенение. Пьера де Брезе, "человека очень тонкого и обходительного", "умевшего обращаться с королем лучше, чем кто-либо другой", попросили сообщить ему эту печальную новость. Карл VII воспринял это стоически (ведь он столько всего повидал!). В тот же день, 29 декабря, в церкви Сен-Мартен в Туре состоялась торжественная поминальная служба. После этого король распорядился, чтобы во всех соборах королевства были проведены подобные церемонии, как если бы это было "для персоны французского короля". В январе в Тур прибыли герцоги Орлеанский и Бретонский, а также графы де Сен-Поль и Ангулемский, но опоздав на пир они смогли лишь принимать участие в трауре.

Нагруженные ценными подарками, послы покинули Тур и отправились в Париж, где пробыли с 9 по 13 января 1458 года, встретив теплый прием с демонстрацией священных христианских реликвий хранившихся в Сент-Шапель. Для обратного пути, из опасений, что люди герцога Бургундского сделают с ними что-нибудь плохое, послам был предоставлен военный эскорт, и они смогли вернуться в Богемию через Барруа и Лотарингию без каких-либо проблем.

Но на этом дело не закончилось. Своим ордонансом от 8 января 1458 года Карл VII официально взял под свою защиту город Тьонвиль и другие земли, которыми его "сын и кузен" король Ладислав владел при жизни[672]. Он даже хотел предложить Богемии, поскольку ее трон был вакантен, кандидатуру своего младшего сына Карла. В Прагу было направлено посольство во главе с Тьерри де Ленонкуром, бальи Труа, но оно ничего не смогло добиться, и 3 марта королем был избран Йиржи Подебрад.

Филипп Добрый был в восторге от этого внезапного исчезновения соперника, но не подал виду, а наоборот, объявил траур и устроил в Брюгге "знатную панихиду", на которой присутствовали Дофин и многие другие знатные сеньоры.

Тома Базен выражает свое сожаление по поводу этой безвременной кончины молодого короля. По его мнению, Ладислав, самый могущественный из всех христианских королей (что более чем спорно, поскольку в своих владениях он столкнулся со значительной оппозицией), мог бы изгнать "императора турок, этого опьяненного кровью, свирепого зверя" с захваченных им земель в Европе, особенно если бы ему помог Карл VII. Но Бог не допустил этого из-за того небрежения, в котором христиане держали свою святую религию, особенно те, кто отвечал за ее защиту[673].

Похоже, что Ладислав умер от чумы или какой-то другой эпидемии, но слухи о его отравлении были широко распространены. Согласно одному из них, однажды король съел яблоко после вечерни и сразу же позеленел, как трава, а через три часа умер. Виновниками считались те, кто в то время правили в Богемии и боялись, что их сместят, когда Ладислав женится на французской принцессе. Согласно другому слуху, поведанному Филиппом де Коммином, Ладислав был влюблен и обещал жениться на женщине, отвечавшей ему взаимностью; когда же она узнала о планах сватовства к принцессе Мадлен, то в порыве ревности "угостила его отравленным яблоком" — яд был нанесен на лезвие ножа, которым преступница разрезала фрукт. Коммин даже говорит, что узнал это от родного брата ревнивой королевской любовницы[674].

Шатлен же задается вопросом: если Бог допустил эту внезапную смерть, то, возможно, потому, что хотел помешать королю совершить дурной поступок, напав на герцога Бургундского, который показал себя таким верным, таким смиренным, таким почтительным и который милосердно простил его за убийство своего отца, Иоанна Бесстрашного. И даже Коммин, которого довольно легко можно счесть за еще одного Макиавелли, выдвигает свое небольшое теологическое объяснение произошедшему. По его словам, после смерти Яноша Хуньяди в 1456 году, Ладислав вел войну за контроль над Венгрией с двумя сыновьями покойного регента. В итоге Ладислав приказал казнить Ласло, старшего из них, и заключить в тюрьму в Буде младшего, будущего короля Матьяша Корвина, но сам в Венгрии "почти никогда не появлялся", возможно потому что "Господь был доволен услугами", которые регент Янош Хуньяди оказал христианскому миру[675].

Английская угрозы

В феврале 1459 года бургундское посольство прибыло в замок Монбазон, где тогда находился король, и вскоре было публично им принято. Произошел классический обмен претензиями. Герцог Филипп считал Карла VII неблагодарным, поскольку именно Аррасский мир позволил ему вернуть Париж. Что касается короля, то он считал, что его столица была отвоевана в основном коннетаблем Франции и графом де Дюнуа, с незначительной помощью небольшого бургундского отряда под командованием сеньора де Л'Иль-Адама.

Ситуация оставалась напряженной, особенно из-за Люксембурга. 10 апреля Пий II значительно обновил декреты своих предшественников, осуждавших тех, кто нарушил бы Аррасский мир. 27 июля Шарлотта Савойская родила Людовику сына Иоахима, крестным отцом которого стал герцог Бургундский. Дофин написал об этом радостном событии королю, своему брату Карлу, городу Парижу, Парламенту и Счетной палате. Карл VII ответил холодно, просто подтвердив получение известия и высказав сожаление, что не был проинформирован о беременности невестки; а вот если бы он знал об этом, то позаботился бы о том, чтобы была соблюдена "положенная в таких случаях и принятая в королевском доме Франции торжественность". Так или иначе, но Иоахим умер 29 ноября того же года.

Для спора по Люксембургу каждый участник готовил свои юридические аргументы, но люди герцога оставались на оккупированной территории.

Тем временем здоровье короля продолжало ухудшаться. Дипломаты всей Европа знали об этом, но особенно внимательно за ситуацией на родине следил Людовик, который имел своих шпионов при французском дворе. В окружении Карла VII мнения разделились: объявлять войну Бургундии или нет? Сохранился протокол заседания королевского Совета, состоявшегося в Вильфранш-ан-Берри 26 и 27 июля 1460 года в резиденции графа дю Мэн. Кроме последнего, присутствовали маршал Лоэак, граф де Даммартен, Этьен Шевалье и Пьер Дориоль. Все они были людьми влиятельными и опытными[676]. "Монсеньор дю Мэн поставил на обсуждение вопрос о том, что следует посоветовать королю в отношении монсеньора Бургундского. Состоялись серьезные дебаты, и с обеих сторон было приведено несколько доводов, ввиду неповиновения, которое в прошлом оказывалось и продолжает оказываться каждый день монсеньором Бургундским в его владениях в королевстве Франция, в которых письма, мандаты или ордонансы короля и постановления суда Парламента ни в коей мере не выполняются". Напротив, герцог "изо дня в день предпринимает некие действия или наносит ущерб суверенитету, который король как по клятве, данной при его коронации и помазании, так и иным образом обязан охранять и защищать, учитывая также перемирия, заключенные монсеньором Бургундским без согласия короля с англичанами, его древними врагами". Проще говоря, для войны было как минимум два повода: отказ герцога подчиниться суверенитету короля, особенно в вопросах правосудия, и одностороннее заключение перемирия с англичанами, что подразумевало, ущемление королевского суверенитета, касавшегося и дипломатических дел. Формально король имел право контролировать внешнюю политику герцога Бургундского. "И чтобы лучше приступить к исполнению сказанного, король, похоже, должен сначала усилить охрану своих земель, как Гиени, так и других, где ему может угрожать опасность". "Кроме того собравшиеся сеньоры должны тщательно продумать, сколько ордонансовых рот и какое количество других людей следует привлечь, а также сколько артиллерии держать наготове", чтобы король имел достаточно сил для осуществления задуманного предприятия, какое бы сопротивление ни оказал герцог Бургундский, "потому что в противном случае король может понести ущерб и будет вынужден начать длительную войну, которая, невыгодна ни самому королю, ни его королевству, из-за многих и больших неудобств, которые могут возникнуть". Конечно, все аргументы в протоколе не перечислены, но мы можем предположить, что советники короля опасались оппозиции внутри самого королевства (Париж и его округ, Нормандия, Гиень, не говоря уже о Бретани), а также сближения Филиппа Доброго с Англией. Короче говоря, на повестке дня была осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

На самом деле, Карл VII, какими бы ни были его обиды, мог выступить против Бургундии, только если был бы уверен в проблемах у своих бывших противников. Англия находилась в разгаре гражданской войны: с одной стороны Генрих VI, королева Маргарита Анжуйская и их сын Эдуард, принц Уэльский (партия Красной розы), с другой — Ричард, герцог Йорк[677], граф Уорик (капитан Кале), лондонский Сити (партия Белой розы). Карл VII, по понятным причинам, поддерживал королеву Маргариту, которая доводилась ему племянницей, и по тем же причинам Филипп Бургундский был на стороне дома Йорков.

15 октября 1459 года ланкастерская партия одержала победу при Ладлоу. 10 июля 1460 года герцог Йорк одержал победу в битве при Нортгемптоне. Но 30 декабря он потерпел поражение и был убит в другом сражении, при Уэйкфилде. Вскоре была предпринята попытка свести вместе Дофина, который был в этом заинтересован, поскольку, в конце концов, его финансовая зависимость от герцога была несколько унизительной, и его отца. 21 марта 1461 года последний, хотя и очень ослабевший, настоял на том, чтобы лично ответить посланнику своего сына, Жану, сеньору де Монтепедон. Он был поражен тем, что Дофин из-за недоверия отказывается встретиться с представителями своего отца. Что! Людовик отказался видеть этих добрых слуг короны, "которые так честно и доблестно трудились в великих делах этого королевства и противостояли проискам старых врагов". Но пусть он успокоится, ведь принцы крови и народ трех сословий любят своего короля и надо полагать, что они ни за что не посоветовали бы ему совершать насильственные действия по отношению к Дофину. Тут же были обрисованы несколько туманные для Дофина перспективы, особенно в Италии: почему бы ему не помочь своему кузену герцогу Калабрийскому против Фердинанда Арагонского? В это время также ходили слухи, что Карл VII, несмотря на Уорика и Филиппа Доброго, попытается отвоевать Кале. Шатлен считал, что французы рассчитывали на смуту в Англии и поэтому продолжали свои маневры относительно Люксембурга. Казалось, со дня на день, они решаться и вторгнутся во владения герцога. Короче говоря, Филипп Добрый серьезно опасался, что попадет "меж двух жерновов"[678]. И все же он не поддавался утверждая: "Мы пока ничего не предпринимаем, но если кто-то нападет на меня, я буду защищаться, а кто захочет меня покорить, тот найдет меня с оружием в руках".

В Англии военная удача от ланкастерцев отвернулась и сын Ричарда Йорка, Эдуард, 4 марта 1461 года, был провозглашен королем как Эдуард IV. 23 марта он одержал над противниками решающую победу при Таутоне. Говорили, что знамя Дофина, которое нес Жак д'Эстер, сеньор де Ла Барда, развевалось там в рядах йоркистов. Что касается знамен королевы, то, хоть на них и красовалась надпись Judica me, Deus, et discerne causam meam de gente non sancta (Помоги мне, Господи, и поддержи дело мое против нечестивцев)[679], этого оказалось недостаточно. Белая роза одолела Красную. Маргарита, ее муж и сын были вынуждены искать убежище в Шотландии, полные решимости продолжать борьбу. Карл VII тоже не унывал и объявил в Нормандии мобилизацию вольных стрелков и арьер-вассалов, а на помощь английской королеве отплыл французский флот с 20.000 (?) человек на борту, включая испанцев и бретонцев, а также контингент графа дю Мэн, дяди Маргариты. Устроив хаос на английском побережье, но понеся большие потери у берегов Корнуолла, экспедиция вернулась во Францию в мае 1461 года. Поскольку Эдуард IV, которого поддерживал Ричард Невилл, граф Уорик ("Создатель королей"), не мог допустить и мысли о заключении мира, считалось, что именно в этот момент "война между Францией и йоркистской Англией казалась неминуемой"[680], тем более, что Дофин якобы советовал победителю Генриха VI предпринять новое вторжении. Короче говоря, такой конфликт, чреватый тяжелыми последствиями, не был немыслим, особенно учитывая "всеобщую ненависть англичан к французам"[681] и наоборот, точно так же, как могла вспыхнуть война между Францией и Бургундией у которых для этого не было недостатка ни в весомых мотивах, ни во всеобщей враждебности[682].

18 июня 1461 года Просперо да Камольи написал из Брюгге Чикко (Франческо) Симонетто, что христианский мир разделен на параллели не в соответствии с космографией Птолемея, а совсем по-другому: с одной стороны, Папа, Дофин, герцоги Бургундский и Миланский, граф Уорик и король Ферранте, а с другой — Карл VII и Генрих VI, король Рене и герцоги Савойский, Калабрийский и Моденский[683].

Таким образом, в то время международная ситуация для Карла VII была далеко не благоприятной. Филипп Добрый твердо стоял на своем, Дофин делал все, что считал нужным, сближение с домом Ланкастеров, к тому же довольно неопределенное, ник чему не привело, "граф Франциск"[684], заключивший 6 октября 1460 года союз с наследником французской короны, стал по сути врагом короля, хоть и сохранял видимость лояльности, в Генуе профранцузская партия потерпела поражение, а герцогу Калабрийскому еще многое предстояло сделать, если он хотел изгнать Ферранте Арагонского из "своего" Неаполитанского королевства. "Победоносннейший король Франции", которого герольд Гийом Ревель назвал "непобедимым и торжествующим"[685], не избежал разочарований, так как не все шло в соответствии с его желаниями. Однако подданных Карла VII, насколько можно об этом судить, не слишком беспокоили всех эти мелкие и крупные международные дела, хитроумные дипломатические комбинации и интриги принцев, они были благодарны королю за то, что он практически завершил войну с англичанами и восстановил порядок и безопасность внутри страны, что стало первым шагом на пути к процветанию.

Болезнь, смерть и похороны

Король всегда беспокоился о своем здоровье. Он ел только два раза в день и пил очень мало вина[686]. Счета показывают, что его аптекари тратили большие суммы на приобретение специй, конфитюров и лекарств. Когда он путешествовал, один сундук из его багажа использовался для хранения хирургических инструментов, другой — для лекарств[687]. В начале 1458 года многие стали задаваться вопросом, не является ли болезнь короля смертельной, несмотря на периоды ремиссии. Его окружение, должно быть, заглядывало еще дольше. Согласно источникам, Карл VII страдал от трех болезней: раны на ноге, возможно, варикозного характера, из-за чего ему приходилось носить специальную обувь, "зашнурованную сзади"; расстройства желудка; абсцесса в деснах и челюстях, от которого он должен был и умереть. Естественно, современники также говорили о отравлении (к этому мы еще вернемся).

В одном счете 1459 года говорится о присутствии рядом с королем трех врачей, мэтров Гийома Траверсе, Адама Фюме и Алена Бланше, трех хирургов, мэтров Рено Тьерри, Ива Филиппа и Пьера Малезе, а также аптекаря по имени Жан Руа[688]. К этому списку можно добавить и магистра астрологии Арнуля Десмаре, которого Симон де Фаре считал врачом Карла VII[689]. Как и многие люди того времени, король верил в астрологию, несмотря на негативное отношение к этому Церкви. Если заглянуть в хроники царствования, то можно найти много других имен королевских врачей, таких как Жан Кадар, который, похоже, с 1418 года до своей опалы в 1425 году, играл откровенно политическую роль, и Тома Ле Франк, известный как Грек, которому Карл VII устроил великолепные похороны, когда тот умер в октябре 1456 года. Король купил за 709 ливров 15 су несколько принадлежавших ему книг по медицине, которые затем доверил Гийому Траверсе[690]. Многие из этих людей были священнослужителями с университетским образованием, получавшими немалое вознаграждение, а некоторые за свои заслуги даже были аноблированы. Уже в 1425 году в Напоминании Иоланды Арагонской, Карлу VII рекомендовалось следить за своим "состоянием" и "цветом лица", и следовать советам своих врачей, чтобы лучше посвятить себя "заботам о своем королевстве" и проявить больше решимости в ведении войны[691]. Нельзя сказать, что Карл VII выполнил этот последний пункт, но в целом ему нельзя отказать в том, что он заботился о своем здоровье.

Заметное увядание короля и его постоянные болезни не могли не повлиять на действия и политические планы всех заинтересованных сторон. Неизбежно распространился слух о скором конце царствования. Дофин давно хотел, чтобы его отец сошел со сцены, и тот прекрасно об этом знал. 4 июля 1460 года миланский посол написал своему господину из Монришара, где король остановился на несколько дней, что последний страдал от непрерывной боли в желудке, сопровождавшейся рвотой, сейчас ему стало лучше, но здоровье остается очень хрупким[692]. В мае 1461 года Франческо Коппони, находившийся в то время в Сент-Омере для участия в очередном собрании Ордена Золотого руна, написал герцогу Милана, что он беседовал с некоторыми астрологами, в том числе с одним прелатом, который был столь же умудренным в науке, сколь и набожным. Последний объявил герцогу Бургундскому, что королю будет угрожать смертельная опасность в течение ближайшего лета и если он ее избежит то, это будет скорее чудом, чем естественным выздоровлением[693].

В депеше герцогу Милана, от 20–21 июля 1461 года из Брюгге, Просперо да Камольи сообщает, что получив свежие новости от шпионов при королевском дворе, что люди из окружения Дофина считают скорую смерть короля неизбежной (говорили о зубной боли, а точнее о нарыве в деснах) и поэтому готовят оружие, как для похода в Иерусалим, и уже распределяют должности королевства.

Жорж Шатлен выдвигает два "теологических" объяснения болезни и смерти короля. Первое заключается в том, что за год до его смерти таинственный отшельник предупредил его, что если Бог вернул ему его королевство, то это для того, чтобы он мог совершить великое дело, другими словами, возглавить крестовый поход. Но он игнорировал это и продолжал жить в удовольствиях и разврате, "посвятив себя греху" и подавая дурной пример своим подданным. Он был озабочен только своими "частными вопросами и ссорами" с герцогом Бургундским по поводу его сына. И вот результат: "Он заболел странной болезнью полости рта, а затем у него возникло подозрение, что его хотят отравить, и отказавшись от приема умер от голода"[694].

Второе объяснение представлено в рассказе хрониста о последних минутах короля. В апреле 1461 года герцог Бургундский, чтобы выяснить, что происходит при королевском дворе, отправил к Карлу VII еще одно посольство, которое, из-за болезни короля, так и не смогло добиться аудиенции. Два руководителя этого посольства, Жан де Крой и Симон де Лален, вернулись к Филиппу Доброму, так как должны были присутствовать на празднике Ордена Золотого руна. Во Франции остался только рыцарь и доктор права Пьер де Гу и когда Карл VII немного оправился, он представил королю предложение из трех пунктов: 1. Герцог может согласиться выполнять указания короля в отношении Дофина (хотя не уточнялось, какие именно); 2. Будет проведен "день" для рассмотрения проблемы Люксембурга с юридической точки зрения; 3. Состоится "съезд", на котором будут рассмотрены претензии Франции по поводу отказа бургундцев подчиняться правосудию Парламента. На все три пункта Гийом Жувенель от имени короля ответил категорическим отказом. На это бургундский посол взял на себя смелость заявить, что герцог не может быть удовлетворен таким жестким ответом. Тогда король покраснел лицом, встал со своего трона и удалился вместе со своими советниками, тут же кто-то шепнул Пьеру де Гу, что решение объявить войну Бургундии уже принято. Шатлен упоминает о уже подготовленном план военной кампании, согласно которому три армии по 10.000 человек каждая, должны будут одновременно вторгнуться в Бургундию, Люксембург и Пикардию. Хронист подозревает, что некий дурной советник (не названный по имени) убедил короля принять это решение, хотя в глубине души тот оставался сторонником мира. И именно тогда Бог, чтобы избежать этого трагического разрыва, послал Карлу VII болезнь, от которой ему предстояло умереть.

Шатлен сообщает некоторые подробности: бургундские послы заметили, что лицо короля стало одутловатым, а речь несколько бессвязной. Он уже не был прежним человеком. Говорили, что король получил записку с предупреждением о том, что его собираются отравить. Он никому не говорил об этом, но хранил послание в своем дублете или прятал его в букете цветов, а после его смерти оно было обнаружено. Им овладела полная меланхолия. Был даже один случай, когда камердинер стал настаивать на том, чтобы король съел хоть одно из приготовленных блюдо, но тот в порыве гнева бросил ломоть хлеба в голову несчастного слуги, повторяя: "Я лучше умру, чем что-либо съем!". Тщетно приближенные пытались его успокоить. Он продолжал слабеть и Ришар Оливье, епископ Кутанса, предпринял безуспешную попытку заставить его задуматься о спасении своей души. Но вокруг короля по-прежнему толпились хорошенькие женщины, в том числе и Мадам де Шаперон, которых не решались прогнать, потому что он, казалось, получал удовольствие, глядя на них. В конце концов, однако, они были весьма пристойно удалены. Информатор Шатлена утверждает, что во время агонии король очень терзался тем, что против своей воли прислушался к советам сторонников войны[695]. Все это звучит, мягко говоря, неправдоподобно, но следует, однако, отметить, что у короля еще было время отозвать это гипотетическое объявление войны, пока он не лишился речи, и тем самым облегчить свою совесть.

По словам Гийома Лезера, в свои последние дни король соглашался что-либо съесть только находясь за столом у графа де Фуа. По другой версии, он все же согласился съесть соус, поднесенный ему Антуаном де Шабанном, графом де Даммартен, но не смог его проглотить[696].

Вести о тяжелом состоянии короля быстро распространились по стране. Были организованы торжественные молебны за него и королевство, как это было в Пуатье, по распоряжению муниципалитета.

Последние несколько недель своей жизни Карл VII провел в своем любимом замке Меэн-сюр-Йевр. До самого конца он оставался в сознании и был рад, что умирает 22 июля, в праздник Марии Магдалины, поскольку, считал себя величайшим грешником в мире[697]. После исповеди он принял причастие и поручив заботу о своем младшем сыне Карле графу де Даммартен распорядился похоронить себя в королевской усыпальнице аббатства Сен-Дени, где находились гробницы его отца Карла VI и деда Карла V. Необходимо было продемонстрировать династическую преемственность. "Придворным, находившимся в покоях короля, после того как они услышали эти слова, показалось, что они больше его не видят, а только его гроб"[698]. Карл VII умер между полуднем и часом дня, когда ему читали Евангелие от Иоанна, и именно в тот момент, когда были произнесены слова Склонив голову, испустил дух (Inclinato capite, emisit spiritum)[699].

Конечно, невозможно знать, сколько реальности содержится в рассказах о смерти короля, ведь их целью было показать его как кающегося грешника, а также подчеркнуть его крайнюю, почти патологическую подозрительность — черту характера, усиленную жизненным опытом, которая, как можно считать, сопровождала его почти всю жизнь.

В тот же день в Компьене в церкви Сен-Корнель состоялась процессия "во имя здравия и процветания короля, от которого пришло известие, что он в большой немощи и что в Париже и других местах прошли процессии в его честь". После этого доктор богословия, магистр Рено де Малепар, произнес замечательную проповедь[700]. Похоже, что это стало реальным проявлением чувств подданных, а не просто проведением традиционных в таких случаях обрядов.

Уже 17 июля Дофину было отправлено письмо, подписанное графами дю Мэн, де Фуа, де Даммартен, канцлером и некоторыми другими лицами, в котором сообщалось, что после удаления зуба у Карла VII из десны вышел гной, и король становится все слабее и слабее. Вот почему "мы, как те, кто и далее желает служить и повиноваться Вам, порешили написать и сообщить Вам об этом, и, прежде всего, сделать все, что потребует Ваше Высочество"[701]. Со стороны подписавших письмо, это было шагом, вдохновленным самым элементарным благоразумием, но оказавшимся безрезультатным. Нельзя сказать, что будущий Людовик XI или герцог Бургундский известием о смерти короля были ошеломлены. Вступление в королевство, с целью коронации, уже готовилось, но решительно, с целью мести, а не умиротворения, поскольку Дофин искренне полагал, что переход от одного царствования к другому вряд ли будет легким: в частности, не было известно как поведет себя армия?

Организацией королевских похорон был занят целый коллектив придворных. Нам известны некоторые из их имен: канцлер Франции Гийом Жувенель, генеральный финансист Пьер Дориоль, первый оруженосец и конюший Танги дю Шатель, серебряных дел мастер Пьер Бурдело и Жан, граф де Дюнуа. После бальзамирования тело короля, по словам Матье д'Эскуши, было выставлено на два дня в одной из комнат замка Меэн-сюр-Йевр. Затем его, полностью одетого в торжественный королевский наряд с вложенными в руки скипетром и десницей правосудия, и позолоченной серебряной короной на голове, положили в деревянный гроб, который в свою очередь был помещен в свинцовый гроб весом 390 либров. Этот второй гроб, был упрятан в большой деревянный ларец. Ларец был водружен на катафалк, который пять черногривых коней потянули в Париж, поскольку было решено прямо в Сен-Дени не ехать. После многодневного путешествия 7 августа через ворота Сен-Жак король последний раз въехал в столицу. Во время путешествия над ларцом с двойным гробом был помещен манекен покойного короля со всеми регалиями власти. С особой тщательностью была создана посмертная маска. Цель заключалась в том, чтобы дать как можно большему числу подданных возможность в последний раз взглянуть на Карла VII, который при жизни не слишком любил себя демонстрировать людям (похоже, что хорошая погода была к месту[702]). У Нотр-Дам-де-Шам, за стенами города, была сделана остановка. В Париже в похоронную процессию к собору Нотр-Дам вошли герольды, нищие, делегация слепых из больницы Кенз-Вен, представители монашествующего и светского духовенства и Университета, прево королевского двора Жан де Гардетт, парижский прево Роберт д'Эстутевиль с подчиненными ответственными за поддержание порядка в городе, члены королевского рода (Карл, герцог Орлеанский, Иоанн, граф Ангулемский, Карл, граф д'Э и Жан, граф де Дюнуа), канцлер, королевские секретари и нотариусы, магистры Счетной палаты, президенты и советники Парламента, купцы и буржуа Парижа. Все это отражало существующую структуру общества, в которой каждый занимал место, соответствующее его статусу.

Всенощные Бдения проводились в Нотр-Даме, а на следующее утро во время очень длинной мессы по умершему с заупокойной ораторией выступил доктор богословия Жана де Шатору. Затем похоронная процессия отправилась в Сен-Дени, где 8 августа состоялась еще одна заупокойная месса. На этот раз проповедь читал декан капитула Нотр-Дам, Тома де Курсель, который когда-то написал текст приговора Жанне д'Арк! Нет уверенности, что он упомянул ее во время своей проповедей, но кто знает? В конце концов, Жанна была реабилитирована пять лет назад, и Курсель дал о ней показания, не без каких-либо оговорок. Когда месса закончилась, в часовне, специально построенной для этой цели, состоялось погребение. Затем герольд громким голосом произнес: "Молитесь за душу превосходнейшего, могущественнейшего и победоносноснейшего государя, короля Карла". После непродолжительной паузы, тот же герольд подняв свой жезл, прокричал "Да здравствует король Людовик". Последний в это время находился уже в Вервене, но еще далеко от Сен-Дени и похоже не слишком спешил на похоронах отца, поскольку отдал распоряжение, чтобы они прошли без него.

Среди отсутствующих на похоронах короля были Карл Французский, брат Людовика, Карл, граф дю Мэн, столь влиятельный в последние годы царствования, и Жан Жувенель дез Юрсен, который должен был находиться в Реймсе для подготовки к коронации нового короля, состоявшейся 15 августа, в праздник Успения Богородицы. Королева Мария Анжуйская тоже не присутствовала, что было в порядке вещей, поскольку публичный траур в принципе был уделом мужчин. Каковы были чувства этой брошенной ради любовниц жены, мы не знаем. Однако упоминается присутствие Марии Клевской, герцогини Орлеанской, которая настояла на том, чтобы сопровождать своего мужа.

В финансовых отчетах говорится о раздаче 408 длинных и коротких плащей и 408 траурных шаперона, пошитых портным Жаном Поке и его подмастерьями из черной шерстяной ткани разного качества: от 40 су до 4 экю за локоть в зависимости от статуса получателя. Из придворных служащих такие подарки получили: мэтры Палаты прошений, врачи, хирурги, капелланы (включая музыканта Жана Окенгема), камердинеры, хранители столовых приборов, оружейники, хлебопеки, виночерпии, повара, кондитеры, фруктовщики, конюхи, сержанты, цирюльники, меховщики, обойщики гобеленов, водоносы, кухонные слуги и т. д. В траур также были одеты латники, арбалетчики и лучники корпуса королевской гвардии. Кроме того, Танги дю Шатель заказал траурные плащи и шапероны для раздачи 200 нищим и 64 возчикам по цене 20 су для первых и 27 су 6 денье, или один экю, для вторых.

Похоронные мероприятия были организованы с размахом и обошлись казне во внушительную сумму, особенно если сравнить с похоронами Карла VI, которые проходили в условиях, мягко говоря, непростых. Но свидетельствует ли все это о популярности Карла VII именно в Париже? Конечно, прямых доказательств этому нет. Тем не менее, хроники не стали бы так настаивать на множестве криков и стонов, воплей и жалоб, на фоне звона колоколов с колоколен бесчисленных церквей Парижа. Здесь можно говорить о проявлении настоящей коллективной скорби, и не только "людьми короля", но всеми "добрыми горожанами". "Когда мимо них проезжал катафалк, мужчины и женщины плакали на улицах без остановки", — говорит Марциал Овернский, который в то время служил прокурором Парламента. И добавляет, что вид манекена короля "заставил многих людей рыдать"[703].

Можно понять тревогу, которую испытывали слуги Карла VII, потерявшие своего доброго господина. Как сказал Дюнуа, "каждый думал о себе и стремился себя обеспечить". Ведь смерть короля автоматически приводила к роспуску его двора и преемник не был обязан принимать его слуг в свой. Но как насчет остального населения? Очевидно, что искренняя скорбь по государю, который не отличался особой харизмой, проживал особняком в своих любимых резиденциях, пожилому человеку, который долго болел, был скрытным и недоверчивым, имела место. Надо сказать, что Карла VII ценили за то, что он принес мир и победу и во второй половине своего царствования проявляя милосердие, справедливостью, благоразумие и мудрость. Поэтому переход власти от одного суверена к другому мог вызвать как тревогу, так и надежду. Чувствовали ли французы в тот момент симпатию, безразличие или опасения по отношению к Дофину, чей необычный характер они должны были знать?

Вполне естественно, что в память о почившем короле повсеместно проводились заупокойные службы[704]. Так в Руэрге консулы Мийо, как только узнали об этом печальном событии, 12 августа 1461 года, устроили торжественное богослужение, во время которого, магистр теологии францисканец Антуан Мартель произнес проповедь под названием Mortuus rex Carolus (На смерть короля Карла)[705].

В последние дни своей жизни Карл VII был серьезно озабочен тем, что будет с его младшим сыном 14-летним Карлом Французским, и на этот счет были составлены матримониальные планы, правда так и не воплощенные в жизнь. Еще в начале 1461 года кастильские послы предложили женить принца на Изабелле, сестре короля Энрике IV. Но кастильцы попросили в качестве приданого герцогство Гиень, на что король ответил отказом, ведь по обычаю приданое принцесс Франции могло быть только денежным. К тому же, это нанесло бы серьезный территориальный ущерб будущему Людовику XI[706].

В память о короле были написаны различные, явно хвалебные, эпитафии, три из которых сохранились в рукописи, содержащей несколько работ Антонио Астесано (можно предположить, что он и был их автором)[707].

По мнению Жана Мопуана, король не только оставил свое королевство "в полном мире и спокойствии", но, по крайней мере, в районе Парижа улучшился даже климат: "Погода была очень хорошей, чтоб помогло собрать обильный урожай"[708].