Карл VII. Жизнь и политика

Портреты короля

Искусство средневекового "похожего" или "реалистического" портрета зародилось вовсе не в середине ХV века, оно имеет гораздо более древние корни. Тем не менее, переломный момент наступил именно тогда, о чем свидетельствуют портрет Филиппа Доброго работы художника, принадлежащего к школе Рогира Ван дер Вейдена, хранящийся в Муниципальном музее Брюгге, и портрет императора Сигизмунда работы Антонио Пизанелло, хранящийся в Музее истории искусств в Вене, и это лишь два примера реалистичных изображений государей. Благодаря Жану Фуке (ок. 1420 — ок. 1480), Карл VII является третьим примером. Исследования историков и искусствоведов, несмотря на скудость письменных источников, позволяют считать, что на сегодняшний день известно пять портретов короля, выполненных тем или иным художником:

1. Не сохранившийся портрет в половину груди, известен по копии, которая когда-то принадлежала коллекции Акиллито Кьеза, а сейчас находится в частной коллекции в США. Король изображен одетым в плиссированный жакет с меховым воротником, на его безбородом лице играет легкая улыбка; нос довольно длинный, брови тонкие; голову покрывает не шаперон, а круглая шляпа, возможно, из фетра, с довольно плоской тульей и широкими приподнятыми полями; шляпа украшена двумя лентами, образующими два параллельных зигзагообразных узора, один — на полях, другой — на тулье.

2. Другой портрет, который также не сохранившийся, предположительно был совсем небольшим, предназначался для частного использования, и известен по копии, сделанной около 1700 года для антиквара Роже де Ганьера (1642–1715). Король изображен в четверть груди, так что его рук не видно; он одет в плиссированный жакет темно коричневого цвета, отороченный у ворота мехом; лицо задумчивое, уголки рта печально опущены, нос длинный, брови четко очерчены; голова увенчана шляпой с широкой тульей, украшенной золотым зигзагообразным узором; портрет королевы Марии Анжуйской мог бы составить ему пару.

3. На одной из миниатюр Часослова Этьена Шевалье король изображен, преподносящим драгоценную вазу Младенцу Иисусу, сидящему на коленях у своей матери. Карл VII представлен в виде одного из трех волхвов, а двое других стоят за его спиной. Король стоит на коленях на подушке и ковре украшенным флер-де-лис. Рядом с королем на ковре лежит элегантная белая шляпа с короной вокруг тульи; на ногах короля сапоги с высокими голенищами и шпорами, годными для охоты, войны или путешествий; меч расположен на поясе, с левой стороны и частично скрыт; король одет в зеленый мягкий жакет, который полностью скрывает торс; между верхом голенищ сапог и низом жакета заметны сиреневые шоссы. За королем и двумя другими волхвами выстроилась личная королевская гвардия в покрывающих доспехи сюрко красно-бело-зеленого цветов; в небе — Вифлеемская звезда; на заднем плане — горящий замок и сцена сражения; слева — три трубача, с труб которых свисают вымпелы с флер-де-лис.

4. В коллекции Клерамбо Национальной библиотеки Франции хранится выполненный тушью рисунок XVI века (см. раздел Иллюстрации), со следующей надписью, которая показывает, какое значение всегда придавалось Жанне д'Арк: "Это король Карл VII. Его отец не был очень мудрым, но его младший сын в политике был тонок, как шелк. У этого короля была большая война против Генриха, короля Англии, и ему верно служила Жанна Дева, которая в конце концов была захвачена Жаном Люксембургом и продана англичанам, которые предали ее очень жалкой смерти в Руане". Рисунок представляет собой копию портрета короля с предыдущей миниатюры, но на этот раз он изображен с другой стороны, так что его меч виден полностью. Король с непокрытой головой и стрижкой "под горшок" стоит на коленях на подушке, сложив руки вместе. Предполагается, что рисунок сделан с правой панели диптиха, на левой панели которого была изображена Дева Мария с младенцем Иисусом. Король одет в длинный жакет с меховым воротником и манжетами; тулья круглой шляпы увенчана короной и султаном из мелких перьев; сапоги с длинными шпорами. На заднем плане то же самое, что и на миниатюре из Часослова.

5. Большой реалистичный портрет Жана Фуке, который долгое время хранился в церкви Буржа. Попав в Лувр во время царствования Людовика XV, он был удален из дворца во время Революции и возвращен туда только в 1838 году. Король изображен на портрете по пояс, кисти рук сложены, а предплечья покоятся на богатой ткани. Зеленый фон обрамляют две полузадернутые белые шторы. Карл одет в длинный темно-красный жакет с толстой подкладкой на плечах и рукавах. Воротник и манжеты оторочены мехом. Голова короля покрыта большой шляпой той же формы, что и на первых двух портретах, но, в отличие от акварели Ганьера, шляпа синяя, с зигзагообразными золотыми узорами, что все вместе напоминает цвета королевского герба. Небольшие глаза, усталый и печальный взгляд, мешки под глазами, угрюмое лицо, гладкая кожа, толстые губы, почти полное отсутствие волос — все это бросается в глаза. На раме картины две надписи, выполненные очень аккуратными заглавными буквами, вверху "Le tres victorieux roy de France" (Победоноснейший король Франции) и внизу "Charles septiesme de ce nom" (Карл, седьмой этого имени) .

Этот портрет сразу же приобрел широкую популярность, так на одной из миниатюр украшающей манускрипт Ромулеон (Romuleon) Бенвенуто да Имола выполненный для Карла Французского, младшего сына Карла VII, изображен рыцарский поединок. Слева, на галерее, в окружении нескольких фигур, находится король созерцающий происходящее, одетый в тот же красный жакет и с той же шляпой на голове, как на картине Фуке[823].

Существует много споров о датах создания этих различных работ. На каждой из них король изображен в одном и том же типе жакета, который также можно увидеть на миниатюре суда над герцогом Алансонским в Вандоме, но в более длинном варианте. Жакет, свободный в плечах и рукавах и облегающий талию, был, как можно предположить, удобен в носке и довольно распространен между 1440 и 1460 годами. В случае Карла VII цвета жакета варьируются: красный, темно-коричневый, зеленый или синий.

Два изображения короля в полном рыцарском доспехе и с мечом на боку, вероятно, относятся к 1453–1461, или, возможно, к 1453–1456 годам, поскольку именно в этот период был создан Часослов Этьена Шевалье[824].

Фасон шляпы (сделанной из войлока, хотя в некоторых источниках говорится, что король любил носить шапки из меха бобра) с характерными зигзагообразными узорами, которая присутствует на трех портретах Карл VII, позволяет сделать предположение, что все они были написаны в один и то же период. Но в какой именно, как в карьере Жана Фуке[825], так и в жизни короля? Во-первых, часть датировки дает дендрохронологический анализ деревянной панели, на которой нарисован портрет, хранящийся в Лувре. Панель изготовлена из дуба, срубленного между 1436 и 1446 годами, а доскам требовалось время (обычно несколько лет), чтобы высохнуть и стать пригодными для использования. Во-вторых, рентгеновские снимки, сделанные в 1971 году в исследовательской лаборатории Музея Франции, показывают, что этот портрет был сделан путем частичного наложения на другую картину, которая содержит "изображение, точно соответствующее по своим контурам и размерам" диптиху "Мадонна Мелёнская", заказанному Этьеном Шевалье. Видимо, Фуке, торопившийся выполнить королевский заказ, "повторно использовал панель, которая уже была расписана и, по-видимому, находилась недалеко от завершения". Известно, что Мелёнский диптих был завершен в 1456 году или около того, и это дает нам следующую хронологию: Фуке начал писать диптих около 1454 года, прекратил работу над ним через несколько месяцев и завершил его только в 1456 году. Таким образом, портрет Карла VII можно датировать 1455 годом, когда эпитет "победоноснейший", появившийся в 1445 году, стал широко распространенным и уже устоявшимся. Однако эта хронология может быть оспорена двумя аргументами: 1. Можно предположить, что надпись на портрет была добавлена позже, например, около 1460–1461 годов; 2. Отсутствие морщин на лице короля, указывает на мужчину в возрасте сорока, а не пятидесяти лет. При всем том, 1455 год, к которому склоняется большинство специалистов, все же можно принять, ведь Карл VII мог попросить художника изобразить себя более молодым.

В любом случае, это не главное. Важно то, что это большой реалистичный портрет, написанный по оригинальной геометрической формуле, которую Жан Клуэ позже использовал для своего портрета Франциска I, не содержит никаких атрибутов королевских власти, ни брошей, ни ожерелий, ни перстней на пальцах, только цвета, любимые Карлом VII (белый шторы, красные жакет и бахрома в верху картины, зеленый фон). Король показан как весьма простой человек, а гордая надпись вверху портрета заметно контрастирует с унылой внешностью персонажа. Можно было бы удовлетвориться только словами "Карл VII, король Франции". Но, возможно, необходимо было показать, что этот человек, лишенный какого-либо природного сияния, с невыразительным взглядом, мешками под глазами, длинным носом, искусственно увеличенным телосложением, был в то же время "победоноснейшим королем", благодаря чудесному повороту колеса Фортуны, которое, по мнению теологов того времени, носило имя Божественного провидения[826].

Сохранилась также статуя Карла VII на его гробнице в Сен-Дени. Считается, что эта статуя и гробница, частью которой является и статуя Марии Анжуйской, выполненная Мишелем Коломбом и его подмастерьями по заказу королевы, была завершена примерно в 1465 году. Рассказывали, что Мишель Коломб использовал посмертную маску короля и манекен, изготовленный Пьером Энне, для его похорон. После разрушения королевских гробниц в 1793 году, статуи, короля и королевы, были восстановлены Александром Ленуаром. В XIX веке они подверглись довольно значительной реставрации, что не мешает им представлять "реалистичное" изображение королевской четы, а на лице Карла VII можно даже заметить следы усталости[827].

Словесные портреты короля

Существует три описания внешности короля, но все они довольно краткие. Первое из них принадлежит Тома Базену, интересное еще и тем, что, как пишет автор во вступлении к своей Истории Карла VII, он часто видел короля и имел с ним много бесед в течение последних десяти лет его царствования: "Король Карл был среднего роста, с приветливым лицом, довольно изящный, его плечи были такими, какими они должны быть, но его ноги были тонкими. В длинном платье его вид был почти элегантным, но когда он был в коротком платье, что чаще всего и было, используя зеленую ткань, худоба его бедер и ног, опухших в коленях и как бы скрюченных, придавала ему несколько деформированный вид"[828]. Короче говоря, король не был атлетически сложен, а его походка была довольно неуклюжей, хотя он не имел никаких телесных дефектов. По словам бургундского хрониста Жоржа Шатлена, которому, хоть и реже, но также довелось видеть Карла VII, он "не был одним из самых выдающихся людей, так как был очень худ, тщедушен и имел весьма странную походку". Далее автор добавляет, что король был бледен, но "достаточно красив" [приятен наружностью], умел "красиво и очень учтиво изъясняться" и к тому же обладал "величественной осанкой"[829]. Пьер де Фенин писал, что король был "прекрасным государем и хорошим собеседником для всех людей"[830], что очень лестно, но если принять во внимание, что этот хронист умер в 1433 году, то получается, что он имеет в виду 30-летнего Карла VII. Примерно в это же время жители Шалона написали жителям Реймса, чтобы убедить их повиноваться Карлу, что у него прекрасная осанка. Вполне вероятно, что Анри Боде, который в молодые годы был сторонником Дофина Людовика, также имел возможность лично встретиться с Карлом VII, например, во время Прагерии. Поэтому его оценка может быть прямым свидетельством: король "был человеком прекрасного телосложения, довольно упитан, с сангвиническим цветом лица, характером скромным, мягким, любезным, добродушным, щедрым но не расточительным"[831].

Оценка царствования Карла VII его современниками

В этом плане заслуживают внимания оценки двух авторов, поскольку они довольно далеко продвинулись в понимании значения царствования. Первый автор, это Жорж Шатлен, для которого король был "непостоянным" человеком, что привело к множеству неудачных перемен во властных кругах и появлению "лиг" и "банд" в его окружении. Хронист пишет: "Из всех пороков, при дворе наиболее распространенными были три: непостоянство, недоверие и зависть"[832]. В не столь далеком прошлом, когда была популярна характерология, такое мнение называли бы вторично-пассивно-эмоциональным. Вторая оценка дана Антуаном де Ла Салем в трактате Древние турниры и ратные подвиги (Des anciens tournois et fais d'armes), который он посвятил в 1459 году Жаку де Люксембург-Линьи, сеньору де Ришбуру, будущему рыцарю Ордена Золотого руна, а позже, после перехода на службу к французскому королю, кавалеру Ордена Святого Михаила. Ссылаясь на Книгу воинской дисциплины (Livre de discipline de chevalerie) Флавия Вегеция, автор напоминает, что долг любого капитана — заставить солдат себе подчиняться и наказывать непокорных: "И всякий, кто поступит иначе, нанесет ущерб не только своей чести но и жизни, потому что из-за отсутствия подчинения и невозможности наказать осмелившихся не повиноваться, власть короля Карла VII в его королевстве оказалась в великой опасности, и только Бог по Своей благой милости помог ему"[833]. Эти слова относятся как к тому, что будучи Дофином, Карл восстал против своего отца, так и к его чрезмерной снисходительности к виновным в серьезных проступках. Долгое время он был не в том положении, чтобы ему беспрекословно подчинялись или безропотно принимали наказания. И когда, наконец, он уже мог наказывать провинившихся, он делал это, с большой осторожностью и почти всегда щадил жизни виновных. Он намеренно выставлял себя королем милосердия. Подтверждение этому можно найти в хартии, в которой он простил жителей Эврё, не без оснований, обвиненных в том, что они плохо отзывались о нем и дурно поступали: "Учитывая, что сострадание и милосердие являются неотъемлемой частью королевского величия и достоинства, мы предпочитаем милость сострадания и сладость милосердия строгости закона, следуя примеру своих предшественников, которые всегда проявляли свою великую доброту и сострадание"[834]. Это похоже на верность неизменным традициям, хотя, возможно, является и чертой характера: "И по своей природе наш господин, то есть король Карл VII, был милосердным, опасаясь и избегая пролития человеческой крови, всеми своими силами охраняя и поддерживая тружеников, что является проявлением добродетели, благотворной и полезной для всех", что следует понимать как искреннее внимание даже к простым людям.

Царствование Карла VII предоставило современникам возможность вволю порассуждать на темы политики, морали и даже теологии. Так, Жорж Шатлен в своем "увещевании в утешение", написанном в 1463–1465 годах и адресованном Маргарите Анжуйской, жене несчастного Генриха VI, только что свергнутого Эдуардом IV, пишет: "Если вы хотите увидеть более убедительный пример, обратите свой взор на славного короля Карла, вашего дядю, который долгое время был в сильном стеснении из-за двух преследующих его врагов[835], отброшенный почти до последних границ своего королевства, терпящий бедствия со всех сторон и окруженный всевозможными несчастьями, горькими известиями и невосполнимыми потерями, воюющий против поработителей своего народа, отторгнутый от своих городов и доведенный до нищеты и обездоленности, он был вынужден видеть, как Ваш муж [Генрих VI], царствует, признается королем в Париже и в некоторой части Франции. Как же повел себя король Карл, чей плач я слышал? Что же он сделал в своих жестоких невзгодах, когда весь христианский мир ему сочувствовал? Разве он не преодолел все благодаря упорству и упорному труду? Разве он своим мужеством и усердием, не повернул колесо Фортуны в свою пользу? И с тех пор от унизительной и позорной бедности он пришел ко всей полноте благ, из окруженных врагами владений он отвоевал все королевство, от бесчестья поднялся к великой славе, от непочтения пришел к преклонению, от войны к миру, и от скорби и угнетения к прославленному имени и возвышенной власти, не имеющей себе равных на земле. А кто когда-либо слышал о королеве, испытывавшей такие беды, как ваша тетя королева Мария, которая, в той же степени испила из чаши горя и страданий? Но король и королева рука об руку преодолели нищету, одолели врагов и в конце концов пришли к процветанию и стабильности"[836]. Мораль: не отчаивайтесь, в конечном итоге удача может улыбнуться и вам.

Другим бургундским мыслителем был Гийом Филластр, который в 1468 году, будучи епископом Турне, по просьбе Карла Смелого составил обширную Книгу Ордена Золотого руна (Livre de la Toison d'or), канцлером которого он был. В своем труде он описывает Карла VII как "удачливого", в том смысле, что он поначалу испытав неудачи добился полного успеха. В короле процветали две добродетели: сила и великодушие. На первом этапе своего царствования ему пришлось "уехать за Луару" и "долгое время жить там в бедности и великих страданиях". "Все королевство Французское к северу от Луары, то есть Иль-де-Франс, Нормандия, Мэн, Перш, герцогство Алансонское, Валуа, Фландрия, Артуа, Вермандуа, Шампань, герцогство Барское, Бургундия, Осерруа, Маконне, вся Гиень вплоть до Пуату, и даже Бретань, приняли Генриха, малолетнего сына Генриха, короля Англии, как короля Франции коронованного в Нотр-Дам де Пари в 1430 году [на самом деле в 1431]". Хуже того, в какой-то момент англичане вознамерились подчинить себе то, что у Карла VII осталось: "часть Анжу, Турень, Берри, часть Пуату, Бурбоне, Овернь и Лангедок. И чтобы пробиться на юг, они осадили Орлеан". Но король терпеливо переносил все эти испытания, показывая тем самым, что он не только "мужественен", но и "мудр". В течение семи лет после смерти своего отца "он много размышлял о том, стоит ли ему отвоевывать свое королевство, что, по мнению многих, было делом таким трудным, что считалось невозможным", ведь его враги не желали оставить ему ни пяди земли. И именно тогда, "по велению своего благородного сердца", "Карл Удачливый", снова пересек реки Луару и Сену, завоевал города Труа, Шалон и Реймс, где был коронован королем Франции, вторгся в Иль-де-Франс и предстал перед стенами Парижа. Карл VII и герцог Бедфорд, "взявший на себя регентство Франции из-за малолетства Генриха, считавшегося королем Франции и Англии", встретились лицом к лицу на поле боя, но сражение [при Монтепилуа] не состоялось. Затем, благодаря "благоразумию" великодушного принца [Филиппа Доброго], наступил "очень счастливый день в Аррасе", когда при посредничестве Папы Евгения и его легата, кардинала Святого Креста и кардинала Кипрского, легата "Святого Собора, который тогда проходил в Базеле", состоялся "мир и воссоединение" между королем и герцогом Бургундским и Брабантским. Однако Карл на этом не остановился, "он не отдыхал, не наслаждался удовольствиями и лакомствами, но с мечом в руке мужественно взялся вернуть себе королевство, которое узурпировали его враги". Так он "мечом взял город Мо". Как только Иль-де-Франс был покорен, он вторгся в Нормандию, которая была полностью отвоевана при его личном участии. Затем настал черед Мэна, Перша и герцогства Алансонского. После этого он перешел Луару, "пересек Пуату, перешел Жиронду и другие реки", и "войдя в герцогство Гиень, завоевал Бордо, Байонну и вообще все города, крепости и замки, занятые его врагами в Гиени, Борделе, Гаскони и Пуату". В день его смерти враги "не владели ни единым клочком земли, принадлежащим к домену его короны, ни во всем его королевстве", за исключением Гина, Кале и Ама, "которые не составляют и четырех лье земли его королевства". Такого успеха не имел никто со времен Карла Великого.

Но на этом деяния короля не закончились: "После этих великих и славных побед он реформировал правосудие во всем своем королевстве", приведя его "в такой порядок, что ни один человек на своей памяти не видел его столь четко восстановленным". Затем, в 1461 году, Бог призвал его к себе, чтобы сменить "его земной венец на небесный". Теперь он восседает на троне в Царствии Божьем вместе со своими предшественниками "Святым Карлом Великим и Святым Людовиком"[837]. Можно лишь поразиться антологии и агиографии этого сочинения, призванного служить образцом для Карла, нового герцога Бургундского. По мнению автора Карл VII вовсе не был пассивным королем, а все его победы стали результатом его личных усилий. Здесь можно говорить о зарождении "национальной французской легенды", хотя сочинение предназначалось для герцога Бургундского.

Еще более примечателен один отрывок из Хроники Шатлена, в котором автор, поведав о кончине короля, позволил себе поразмышлять о прозвище, которое подошло бы ему больше всего, поскольку, по его словам, все короли Франции имели таковое, "из-за схожести их имен". Чтобы обосновать свои размышления, хронист исследовал все обстоятельства жизни короля, его моральные принципы, его характер и личность. Он собрал все, что слышал по этому поводу.

Некоторые предлагали называть его "Завоевателем", поскольку он "завоевал свое потерянное наследство и вырвал свое королевство из рук своих врагов с помощью оружия". Несомненно это так, но разве любое завоевание не подразумевает долю тирании, разве завоевание не означает расширение своих владений силой, то есть насильственным и несправедливым способом? Но этого "благородного короля" ни в коем случае нельзя заподозрить в тирании, поскольку он "не переходил границ своего королевства и ни позарился ни на пядь не принадлежавшей ему земли".

Но тогда почему бы и не "Восстановитель"? Конечно это было бы справедливо, но этот термин недостаточен, он не включает в себя другие "благодати и добродетели", которые принадлежат ему по праву.

"Карл десница Божья"? Да, но Бог обычно вмешивается в дела людские створяя чудо, достаточно вспомнить примеры Иисуса Навина и Гедеона. В случае же Карла VII, только "доблестный труд, усердие, сила воли и благородное сердце" привели его к победе и благоденствию, "без каких-либо чудес"[838].

Некоторые предлагают называть его "Пользовавшимся преданностью", что является правдой ведь ранее королям "никогда не служили так преданно и верно", но при всем том, было бы неприлично "приписывать слугам" "результат трудов самого короля".

Прозвище "Могущественный", характеризовавшее и Карла Великого, можно было бы принять, поскольку "могущественный, означает грозный для врагов о чем будут помнить", но это было бы излишним упрощением.

Затем Шатлен ссылаясь на мнение приближенных, тех, кто каждый день видел короля, говорит, что прозвище "Прилежный" не должно быть отброшено, поскольку оно отражает его "продуктивность в использовании отведенного ему времени", но только одна эта добродетель "не может украсить […] такого великого человека". Наконец, автор предлагает, со всей ожидаемой скромностью, присвоить королю прозвище "Добродетельный", поскольку это понятие отражает "два периода его жизни ― невезение и процветание". Познавший бедность, прошедший через скорби и мучения, Карл как библейский Иов, своим безмерным терпением побудил Бога сжалиться над ним и в конце концов благодаря своим добродетелям одержал победу над судьбой-злодейкой. Добившись процветания, он старался править с умеренностью, чтобы снова все не потерять. После славного отвоевания своего королевства он укрепил его восстановив "порядок и правосудие", основанные на четырех основных столпа добродетели: благоразумии, силы, справедливости и умеренности. Прекратив раздоры он насадил покорность и почтение. Он приближал к себе способных, "привечал доблестных, награждал отважных и из всех сословий, извлекая для себя выгоду". Он побуждал людей к труду. Он терпеливо выслушивал жалобы. Он знал всех своих служащих, помнил все важные дела и лично проверял счета. У него "было мало времени для безделия, мало бесплодных часов, но много участия в общественных делах". Короче говоря, он старался быть хорошим королем. "Все было подчинено здравому смыслу и ничего не делалось без обсуждения в Совете". Конечно, он не был лишен пороков, но эти пороки меркли в блеске его добродетелей. Поэтому эпитет "Добродетельный" стал бы правильным для обозначения этого короля, который когда-то "был беднейшим из людей и самым ничтожным из государей". Именно добродетель позволила ему восстановить, укрепить и возвеличить свое королевство и именно добродетель была "целью и венцом его желаний"[839].

В речи, которую Жан Жермен, епископ Шалона, произнес в августе 1451 года в Тайбуре в качестве посла герцога Бургундского к Карлу VII, чтобы побудить его отправиться в крестовый поход, как его доблестные предшественники, акцент делался на терпении, которое он проявил во время невзгод, не впадая в отчаяние и не ропща на Бога, который вложил в его душу "добродетель святой религии"[840].

Оливье де Ла Марш, еще один бургундец, без колебаний называет короля "Карлом Великим", чья жизнь была исключительно "добродетельной"[841].

Естественно, что французская сторона тоже не осталась в стороне.

Приведен суждение Гийома Лезера, слуги Гастона IV, графа Фуа (1436–1472), верного последователя Карла VII в последние годы его жизни: "О благородная земля Франции, осиротевшая после смерти своего благородного, победоносного и торжествующего вождя". Весь твой народ, "принцы крови", "благородные вассалы" и "простые французы", должен оплакивать его кончину. Пожалуй, стоит процитировать еще две фразы этого хрониста: "он был надежной опорой католической веры и всей христианской Церкви" и тем кто "держал под своей рукой более двухсот лиг земель"[842].

В своей знаменитой балладе "о владыках прошлых лет" Франсуа Вийон говорит о короле как о "Карле VII Добром"[843].

Тома Базен, 60-летний культурный и опытный прелат, писавший свою Историю Карла VII находясь в Трире (1471–1472 годы), где скрывался от мстительности Людовика XI, стараясь быть правдивым, поражался тому с каким уважением король относился к Церкви и государственным институтам, таким как Парламент; его мягкости в отношениях со знатью и народом (в отличие от своего сына); его верности данному им слову; стабильности его правительства, за что его так любили чиновники. Критикуя аморальное поведение короля в быту, Тома Базен, тем не менее, упрекает его прежде всего в излишней снисходительности[844].

Суждение созвучное с мнением Гийома Лезера, можно найти в длинном повествовании о царствовании под названием Вигилии на смерть короля Карла VII (Vigiles de la mort de Charles VII), написанное Марциал Овернский примерно через двадцать лет после смерти короля, с использованием хроник Жана Шартье и Герольда Берри. Повествование дополнено девятью псалмами и девятью поучениями составленными по образцу поминовения усопших. Поскольку они были призваны показать единодушие сожаления, вызванного смертью короля, для историка прежде всего, ценны поучения: французам считавшим, что ущерб, нанесенный англичанами, был таков, что можно было бы в ответ завоевать "всю их нацию"; дворянам, приписывавшим успехи врагов не их доблести, а раздорам, давно царившим в "королевском роду"; тем кто рисовали идиллическую картину положения в стране после войны (возобновление распашки земель, заселение деревень, отстройка домом); купечеству; Университету и Церкви. Автор не забыл напомнить и о чрезвычайной галантности короля по отношению к дамам. Но похоже, что все эти похвалы покойному королю были предназначены для создания контраста с царствованием и личностью Людовика XI. Короче, Марциал Овернский, пытается убедить читателя Вигилий, что все слои общества поминали Карла VII добрым словом. Приводится и "теологическое" объяснение достигнутых успехов, гласящее, что как только народ покаялся в своих грехах, гнев Божий утих и король вернул свое королевство "где всегда будет господином".

Подобные объяснения, которых, предположительно, в той или иной степени придерживался и сам Карл VII, были сформулированы не только его духовником или регулярно выслушиваемыми проповедниками, но и светскими лицами, например Шатленом, который заметил, что когда Генрих V получил в наследники "скорбного разумом" Генриха VI, это произошло по Божьему промыслу для "облегчения этому благородному королевству, которое [из-за раздоров принцев] пришло в упадок"[845].

Иными словами, для современников царствование Карла VII являлось уроком как для государей, так и для всего христианского мира. Так Матье Томассен в своих Регистрах Дофине, завершенных в 1456 году, пишет, что Карл VII в молодости "пережил великих бедствий, больше, чем любой другой король до него", но "Господь своей несравнимой силой наделил его великими милостями и явил ему великие знаки Своей любви"[846]. Поэтому во второй половине его царствования и наступило процветание.

Какое-то время казалось, что божественная сущность "святого королевства Франции" находится под угрозой исчезновения, но победа Карла VII означает, что эта сущность, созданная по воле Бога, о чем свидетельствуют знамения, которыми Он ее осыпал, после слишком долгого затмения, снова воссияла. Когда христианский мир вновь обрел один из своих столпов, разве не стал крестовый поход вновь возможным и даже приоритетным делом? Правда, здесь Карл VII разочаровал ожидания.

Он был "любим всем своим королевством и управлял им с гордостью, благородством и мудростью, не был мстительным, но хотел, чтобы после стольких ужасных войн восторжествовала справедливость и правосудие", поэтому дороги стали безопасны для купцов и других путешественников[847]. Короче говоря, все закончилось хорошо, как для короля, так и для его народа.

Филипп де Коммин писал, что при Карле VII "во Франции было множество прекрасных свершений"[848].

Франция в 1461 году: свет и тень

По красноречивому выражению Жака Крина, царствование Карла VII, представлявшее собой не только критический период в истории страны, когда анархия часто казалась непреодолимой, но и кризисом государственности, важным этапом в строительстве "королевской империи", было основано на ряде элементов: более четком определение понятия суверенитета; укреплении правила наследования короны; лучшем использовании людских ресурсов королевства, в налоговых и военных вопросах; согласием большинства французов на уплату налогов при условии, что они останутся в разумных пределах и будут приемлемо распределены; пониманием того, что время когда во время мира и перемирий армия полностью распускалась решительно закончилось; признанием короля в качестве неоспоримого главы французской Церкви; довольно мирных переговорах между королем и большинством его добрых городов; восстановлением суверенной судебной системы; отказом от систематического обращения к Генеральным Штатам; более сильным чувством идентичности среди подданных короля, в частности потому, что оставался враг, не сказавший своего последнего слова и от которого необходимо было защищаться; относительном ослаблении политической напряженности, по сравнению с периодом когда интеллектуалы яростно критиковали королевское правительство, а Парижский Университет настойчиво пропагандировал реформы государства. Платой за все это стал конец определенной свободы аристократии. Послушаем политика и публициста XIX века Алексиса де Токвиля[849]: "Я осмеливаюсь утверждать, что с того дня, когда уставшая от войны нация позволила королям ввести всеобщие налоги без ее согласия и когда дворянство проявило трусость, позволив обложить этими налогами третье сословие, а само осталось от него освобожденным, именно в это время было посеяно семя почти всех пороков, которые существовали при Старом режиме и в конце концов привели к его к бесславному концу". Токвиль помещает этот момент между 1445 и 1448 годами и считает, что именно тогда "феодальное и аристократическое представление о свободе" начало приходить в упадок. Еще ранее Монтескье писал в своих Размышлениях (Pensées): "День смерти Карла VII стал последним днем французской свободы"[850]. Печальный поворот, не произошедший по ту сторону Ла-Манша.

Политики или политика?

Карл VII находился у власти сорок три года, с 1418 по 1461 год. Очевидно, что он не был одним и тем же человеком, ни физически, ни психологически, ни в 15, ни в 35, ни в 55 лет. Его окружение постоянно менялось, хотя королева незаметно была рядом на протяжении всего его правления, поскольку их брак был заключен в 1422 году и Мария пережила мужа на два года (сюда следует добавить и Жан де Дюнуа, почти ровесника и ближнего кузена короля)[851]. Долгое время Карл VII не был в состоянии руководить ни внутренней ни внешней политикой доставшейся ему страны, а лишь реагировал (часто неэффективно) на угрозы, создавая у современников впечатление жалкого бессилия. Он находился в почти глухой обороне. Более того, даже когда его положение улучшилось, проблемы, с которыми Карл столкнулся, были настолько разнообразными, что следует говорить не о целостной а о многовекторной политике. К тому же последовательное влияние череды приближенных лиц приводило к большим колебаниям политической линии.

Без сомнения это было так. Но тем не менее, мы хотели бы доказать, что его политическая линия все таки была последовательной, хотя в зависимости от обстоятельств могла существенно колебаться. Даже если ему приходилось задумываться о своем происхождении, Карл VII никогда публично не ставил под сомнение свое право править всем королевством Франции. Он, хоть и негласно, исключал любой компромисс, и в частности, раздел королевства, часть которого он мог бы оставить себе, в качестве суверенного владения или фьефа. Поэтому он должен был непременно победить своего противника, изгнать его и добиться того, чтобы французы, не признавшие его, вернулись к своему "естественному" повиновению. Для достижения первой цели требовалась армия, в которую он привлекал как своих подданных, так и иностранцев. Вторая цель требовала переговоров, а также пропаганды и убеждения. После достижения этих целей, не без многих проблем, он должен был пощадить некоторых прежних противников, восстановить общественный порядок и разумно управлять, поддерживая при этом постоянную боеготовность армии, что требовало соответствующих финансовых ресурсов. Карл VII прислушивался к своим подданным, но, верный семейной традиции, старался обходиться как можно дольше без созыва Генеральных Штатов в масштабах всего королевства. Чтобы утвердить свою власть над страной, он прежде всего стремился укрепить свою власть над французской Церковью, поэтому Прагматическая санкция имела большое значение и пользовалась популярностью среди высшего духовенства и даже за пределами королевства. Необходимость обеспечения безопасности, в то время как англо-бургундский союз оставался все еще возможен, заставила его не вмешиваться в итальянские дела и отвергнуть соблазн поучаствовать в крестовом походе, несмотря на многочисленные просьбы и предложения.

Заслуга или талант Карла VII состояли в том, что он вернул себе, не только материальное, но и символическое наследие королевского дома Франции, и был признан его главой, и это несмотря на усилия двуединой монархии, которые были особенно заметны во времена Бедфорда, представить Генриха VI как имеющего два корня — английский и французский. Возможно, Бедфорд намеревался сплотить политические силы Франции вокруг своего племянника и изолировать "так называемого Дофина", но эта надежда вскоре развеялась.

В тот момент, когда смерть собиралась пригласить его вступить в свой великий танец (одна из иконографических тем того времени[852]), знал ли Карл VII о значении своего успеха, который будут воспевать потомки? Это сомнительно, учитывая ситуацию сложившуюся в последние годы его жизни. Оставили ли его "экзистенциальные муки"[853], касающиеся спасения его души и судьбы его королевства? Поражение его племянника и племянницы в Англии предвещало период большой неопределенности в отношениях двух стран. Сомнительно, что в момент своей смерти он разделял надежду Шатлена о том, что однажды "вечный раздор" между двумя нациями прекратится, "французы и англичане должны прекратить убивать друг друга"; однажды Всевышний устанет от этого "и по божьей воле наступит мир"[854]. Король не осмелился нарушить унизительный для него Аррасский мир и скорее всего об этом жалел. Наверняка он беспокоился о том, как будет править его импульсивный и мстительный сын Людовик. Какую политику станет проводить герцогство Бретонское, чьи ресурсы были немалыми?[855] Ведь территориальные принцы преследовали не только свои собственные амбиции или амбиции своего дома, они могли в определенной степени рассчитывать на лояльность и даже на некоторую любовь своих подданных. В конце концов, они ведь сумели предложить контрмодель абсолютной монархии в момент ее становления. Другими словами, Карл VII не мог предвидеть крупный конфликт, который приведет к Войне Лиги общественного блага в 1465 году, но он знал по опыту, как трудно управлять своим королевством, несмотря на ауру, которая теперь окружала его персону, и как это требует постоянной бдительности, благоразумия и твердости от тех, кто проводит в жизнь его политику.

Карл VII не был ни святым, ни рыцарем (хотя его и посвятили в рыцари во время коронации), ни покровителем искусств, ни строителем, ни крестоносцем (за что мы были бы благодарны сегодня, но в то время его призывали быть таковым). Все это не помешало ему в итоге стать королем-победителем, королем-основателем, королем милосердия, единства и мира. Его старшему сыну предстояло сделать так, чтобы это наследие принесло свои плоды, но оно чуть не было полностью растрачено.