Карл VII. Жизнь и политика

На ассамблее трех сословий в Орлеане практически ничего решено не было. Поэтому планировалось провести еще одну в Бурже, в феврале 1440 года, "чтобы выяснить мнение, почетно ли и выгодно ли" возобновить прерванные с сентября 1439 года переговоры с послами Генриха VI.

Договор "Loquar in tribulatione" Жана Жувенеля дез Юрсена

В этот критический момент, на пике потрясений и даже мучений, Жан Жувенель дез Юрсен, утвержденный епископом города Бове, сердца региона, подвергшегося особым испытаниям "огня войны", написал для короля трактат Loquar in tribulacione[395], в котором мы находим, но в еще более драматическом изложении те же pro et contra (за и против), что и в его сочинении Audite celi (Внимайте небеса) 1435 года. Автор начинает с осуждения "тирании", которой подвергают бедных людей солдаты находящиеся на службе у короля, даже если они проявляют ему неизменную преданность. "Мы служили Вам долго и преданно, а теперь наша честь жестоко унижена, а наши чрева срослись с хребтом. Все, что нам остается сделать, это вырыть могилу, броситься туда и стать прахом и тленом, потому что мы больше не можем этого выносить". Жувенель сожалеет о том, что, столкнувшись с этой ситуацией, Карл VII, кажется, пребывает в безразличии, которое одновременно и преступно, и опасно. Его подданные настолько разгневаны, что их верность ему вызывает опасение. Даже сарацинский король был бы предпочтительнее для них, если бы он обеспечивал справедливость. "Вы подобны человеку, уснувшему посреди бурного моря. Ваше царство — это море, а Вы — капитан корабля, на котором мы все находимся. Вам грозит опасность остаться королем без земли и народа. Очень хорошо, что вы часто молитесь и регулярно читаете канонические часы, но этого недостаточно, необходимо действовать, тем более что Вы обладаете качествами, которые позволяют Вам управлять королевствам: мудростью, благоразумием, силой и терпением". Прекрасный панегирик, если учесть, что некоторые, например, герцог Глостер, считали Карла VII просто идиотом.

Жан Жувенель продолжает. Первым средством в такой ситуации было бы ведение решительной и ожесточенной войны, "отказавшись от некоего мирного договора, который Вам навязывают". Ибо Вы могущественны, ведете справедливую борьбу, имеете верное рыцарство и можете рассчитывать на дома Бургундии, Бурбоне, Бретани, Ла Марш, Арманьяк и Фуа[396]. Соберите свои силы, "и ваши враги станут для них лишь добычей". Вы даже могли бы, при условии, что нашли бы способного полководца (нового Дю Геклена), напасть на Англию при поддержке шотландцев. Потому что англичане, у которых остался только один доблестный военачальник, Толбот, уже не могут выставить многочисленную армию (2.500, 3.000, 4.000 бойцов). Вы самый могущественный король. Теперь Вам навязывают мир с неравным по силам государем, предлагая пойти на слишком большие жертвы (уступка Нормандия). Но помните, что не занятые войной, Ваши воины могут стать Вашими врага, как Великие компании в прошлом веке. Короче говоря, как сформулировал крылатую фразу Вегеций в своем трактате О военном деле (De re militari), "Хочешь мира, готовься к войне" (Qui desiderat pacem, preparat bellum).

Тем не менее, в последней части своего трактата, Жан Жувенель, как и в 1435 году, по-прежнему советует идти путем переговоров. И за это он приводит несколько аргументов: сила вражеской армии, радикальная недисциплинированность королевских войск и тот факт, что "все хотят управлять Вами, как ребенком, а на самом деле речь идет о том, чтобы создать нескольких королей или губернаторов"; не исключено, что герцог Бургундский вернет вам Амьен, Абвиль и Сен-Кантен, а заключив мир, если Вам это удастся, Вы вернете Понтуаз, Крей, Жерберуа, виконтство Бомон, графства Мэн и Перш. Благодаря миру, принцы и сеньоры, вернув свои земли в Нормандии и со временем побудят ее жителей признать Вас своим естественным и суверенным господином. Будет найдена стратегия изгнания воинов, живущих за счет земли. Только лучшие будут оставлены в армии, а остальные, вернутся к своим прежним мирным занятиям. Все это должно было быть достигнуто путем созыва Генеральных Штатов, и не в Бурже, а в Париже, "для того, чтобы они нашли средства для восстановления вашего королевства в его прежней славе, чтобы восторжествовала справедливость, и чтобы все сомнения, которые могут возникнуть, были оперативно рассмотрены"[397].

Чувство, что король бездеятелен и инертен, было широко распространено, так в трактате, написанном в это время, собравшем воедино многие чудесные предсказания, распространенные в народе в ту пору, скромный и малоизвестный Жан дю Буа упрекает короля в том, что он остается безвольным и не спешит с отвоеванием своего королевства: "Вас видят лишь в небольшой части Вашего королевства […]. Воистину, Вы слишком медлительны, чему все Ваши подданные очень удивляются и от чего приходят в полное отчаяние"[398].

Прагерия

Нельзя исключать того, что Карл VII действительно ознакомился с трактатами Жана дю Буа и Жана Жувенеля, потому что был известен как "умозрительный" и "созерцательный" человек. Однако несомненно то, что его планы были полностью нарушены событием, которое современники, по аналогии с Гуситским движением, называли Прагерией (от Праги, столицы Богемии), войной, которую начали против короля некоторые принцы крови и знатные бароны[399]. Вполне вероятно, что Прагерии не случилось бы, если бы Ришмону в конце 1439 года удалось взять Авранш. Неудача коннетабля ослабила позиции короля, который в то время полагался на своих анжуйских родственников — королеву Сицилии, Карла, графа дю Мэн и их союзника Ришмона. Среди приверженцев анжуйцев был и Пьер де Брезе, который на целое десятилетие, до 1450 года, станет, по словам Матье д'Эскуши и других хронистов, главным советником короля. В партию Прагерии входили два герцога, Бурбонский и Алансонский, маршал де Лафайет, Жак и Антуан де Шабанны и несколько других важных фигур, таких как Жорж де Ла Тремуй, жаждавший отомстить за свое изгнание в 1433 году. Ранее, в 1436–1437 годах, герцогами Алансонским, Бретонским, Бурбонским и графом Арманьяком был организован заговор, получивший поддержку от неуправляемого Родриго де Вильяндрандо, с целью сместить ставших слишком влиятельными Кристофа д'Аркура и Мартина Гужа в пользу сеньора д'Альбре. В ответ на это последние с войсками двинулись на Сен-Флур, что привело заговорщиков в замешательство[400].

Был ли новый мятеж направлен на замену одной правительственной команды на другую? Возможно. Но все же участники Прагерии сочли необходимым создать некое подобие позитивной программы, и эта программа, судя по всему, заключалась в возобновлении войны против англичан и созыве Генеральных Штатов, например, в Лионе. Мятежники нашли грозного лидера для своего движения в лице Дофина Людовика, который в свои шестнадцать лет был на удивление умен, "подростком с проницательным умом" (acris ingeniis adolescens)[401]. Он уже считал себя способным управлять страной с гораздо большей энергией и возможностями, чем его отец. Не исключено, что Людовик с детства презирал Карла VII. Так почему бы ему не взять этого некомпетентного короля под свою опеку и перехватить бразды правления королевством? Видимо, наследный принц уже некоторое время думал об этом, или скорее, его понуждали об этом думать[402].

Мятеж, продолжавшийся с середины февраля до середины июля 1440 года и происходивший в Пуату и Оверни, был отмечен вооруженными стычками и демонстрациями силы, но к счастью обошлось без серьезного кровопролития. Состоялся обмен манифестами. Карл VII, пораженный до глубины души, отреагировал неожиданно быстро и энергично. Он мог рассчитывать на 800 латников и 2.000 стрелков. В письме от 24 апреля из аббатства Сен-Мешен он заявил, что взял в руки оружие, что вымпелы его роты были украшены золотой короной, что он получил помощь от аббата, и что за это дарует аббатству герб в виде "золотого щита с золотой геральдической лилией и такой же короной на красном поле".

Королю удалось подчинить мятежников одного за другим, в том числе своего сына, самого из них упорного, который в итоге получил номинальное управление Дофине и, вернув себе место при дворе. В како-то момент Людовик хотел попросить помощи и поддержки у герцога Бургундского, но тот согласился только принять его в качестве гостя, но в поддержке отказал. Эти контакты принца с герцогом стали предвестием того, что произойдет в 1456 году.

Карлу VII удалось победить, потому что участники Прагерии не озаботились поддержкой добрых городов. Постоянно информируемые письменными и устными сообщениями, города, хоть и упрекали короля в инертности, но любой ценой хотели избежать повторения мучительных лет прежних "раздоров". Они полностью и непреклонно придержали идею легитимности, которая могла быть воплощена только в лице короля.

В своем трактате Liber de atemptato transportu persone Dalphini Бернар дю Розье, в то время декан капитула Тулузской Церкви и советник короля, считал, что те, кто хотел разлучить отца и сына, совершили преступление подпадающее под определение "оскорбление величества", а война, которая велась против них была справедливой и необходимой.

Актом от 3 июля 1440 года Карл VII поручил парижскому прево обнародовать мир, заключенный с Дофином и герцогом Бурбонским, так как, было необходимо, чтобы все узнали о победе короля. Ведь опасность, которой он подвергся, была вполне реальной: что бы случилось, если бы его сын был на несколько лет старше? Рассказывали об угрожающих словах короля в адрес своего сына, когда тот счел нужным ходатайствовать за Жоржа де Ла Тремуя: "Людовик, ворота открыты, и если они недостаточно широки для тебя, я прикажу снести шестнадцать или двадцать туазов стены, чтобы ты мог пройти. Но ты мой сын, и ты не можешь брать обязательства за кого бы то ни было без моего разрешения. Но если тебе угодно действовать так а не иначе, то по Божьему благоволению, мы найдем кого-нибудь из своей крови, кто поможет нам лучше сохранить нашу честь и королевство, чем мы это делали до сих пор"[403]. Упрек был серьезным, а угроза отстранения от наследования вполне реальной. Очевидно, что на протяжении всех этих месяцев Карл VII проявлял завидную энергию и незаурядное мастерство политика. Среди прочего, в историю вошла и такие его слова: "В королевстве Франция право на ведение войны принадлежит только королю и его офицерам, и не кому больше"[404].

Учитывая существовавшую обстановку, довольно удивительным явлением, стало то, что во время сессии Генеральных Штатов (следующая состоялась только в 1468 году, при Людовике XI, и при совершенно иных обстоятельствах), имевших право согласиться или отказать в введение налогов, по словам Филиппа де Коммина, Карл VII стал первым, кто ввел их "по своему усмотрению, без согласия сословий своего королевства"[405]. В результате король рискнул вообще отказаться от созывов этого представительского собрания[406]. Мирные переговоры с Англией также потерпели крах. Надо сказать, что если бы они и состоялись, то снова закончились бы неудачей, так как противник в 1440 году не был готов пойти на более широкие уступки, чем в 1439 году.

Герцог Орлеанский был освобожден решением Генриха VI и его Совета 2 июля 1440 года, но из-за посредничества в этом деле герцога Бургундского, Карл VII был не так рад этому событию, как можно было бы ожидать. В результате в английскую казну потекли огромные суммы, которые были совсем не лишними. В начале ноября герцоги Бургундский и Орлеанский встретились и одарили друг друга прощением. В церкви аббатства Сен-Васт в Аррасе в их присутствии состоялось торжественное чтение договора 1435 года на латинском и французском языках. Карл Орлеанский, согласился жениться на Марии Клевской, племяннице Филиппа Доброго, был возведен в рыцари Ордена Золотого руна, дал клятву почитать герцога, добавив, что ему не в чем извиняться за смерть Иоанна Бесстрашного, поскольку он не имел к ней никакого отношения, а когда узнал о случившемся, то сразу подумал, что это подвергло королевство Франция "большей опасности, чем прежде". Затем Карл Орлеанский вернулся во Францию, охваченный нескрываемым энтузиазмом. 14 ноября он был в Париже. Однако король согласился принять кузена только "частным образом", что герцог посчитал недостойным своего статуса и чести.

Как же должен был поступить Карл VII, теперь когда он если и не восстановил, то, по крайней мере, прочно утвердил свою власть? По сути, он переместился ближе к театру военных действий. Пожив в Шартре в октябре-декабре 1440 года, он переехал в Шампань, для того, чтобы навести порядок в районах опустошенных рутьерами. Далее он посетил Труа, Лангр и Вокулёр, таким образом, побывав на родине Жанны д'Арк. Вспоминал ли он о ней? Затем он отправился в Реймс и Лаон. В последнем городе король встретился с герцогиней Бургундской, с которой долго беседовал о "нуждах и делах этого королевства"[407]. На самом деле, Изабелла Португальская сделала королю от имени своего мужа несколько предложений, но почти все они были отклонены, что сильно ее разочаровало. Очевидно, что недоверие между Карлом и Филиппом сохранялось и было весьма нешуточным.

Далее король присоединился к армии осаждавшей Крей. Под угрозой обстрела королевской артиллерией город, "одно из примечательных мест и приходов Франции"[408], сдался 25 мая 1441 года. Настала очередь английского Совета во Франции встревожиться: "Мы подобны нефу, брошенному в море охваченном ураганом, без кормчего, без капитана, без руля, без якоря, без паруса, плывем, качаясь на бурных волнах, влекомые ужасной судьбой, вдали от спасительного порта и помощи от людей"[409].

Осада Понтуаза

С армией численностью от 5.000 до 10.000 человек, что было немалым достижением, Карл VII предпринял осаду Понтуаза — по словам Мишле, новую осаду Трои (хотя она длилась всего три месяца, а не десять лет!). Архивные документы и, прежде всего, обширные повествования хронистов позволяют нам проследить, как проходила осада, которая 19 сентября 1441 года закончилась штурмом. По всей видимости, важную роль в этом успехе сыграла пороховая артиллерия, включая ручные кулеврины. Деньги, необходимые для содержания войск, были каким-то образом собраны, что стало еще одним достижением. То, что коннетабль Ришмон, маршалы Франции, Дофин, граф дю Мэн, Сентрай и Ла Ир руководили войсками, не было удивительным, но примечательно то, что Луи де Люксембург, граф де Сен-Поль и де Линьи, и граф Водемон, бывший соперник Рене Анжуйского, прибыли в королевскую армию с отрядом из 800 человек. Турне и Компьень предоставили королю свои контингенты (арбалетчиков, мостовиков, землекопов, плотников и каменщиков)[410]. В тот или иной момент во время осады вражеские командиры, герцог Йорк, "генерал-лейтенант и губернатор Франции и Нормандии" (с 1435 по 1447 год, за исключением короткого перерыва в 1440 году), прибывший из Англии с мощными экспедиционным корпусом, и неутомимый Толбот, пытались навязать королю генеральное сражение в поле, от чего Карла VII, руководствовавшийся собственной стратегией, категорически отказывался. Король перенял этот метод ведения войны у своего деда Карла V, который утверждал: "Давать сражение англичанам или другим иностранцам — очень опасное дело, поскольку это в основном именно то, что они хотят"[411]. Когда Толбот не соблюдая существовавшие тогда законы войны, приказал обезглавить топором одного сдавшегося француза, многие уцелевшие из английского гарнизона были в отместку истреблены.

Изучение хода осады показывает, что ее исход изначально вовсе не был очевиден: все могло обернуться очень плохо, в том числе и для самого Карла VII, который не раз оказывался под прямой угрозой и был вынужден на какое-то время отъезжать в аббатства Мобюиссон и Пуасси. В какой-то момент осаждающие почти отчаялись. Короче говоря, английская армия все еще существовала и была сильна, и Карл VII не мог не учитывать этого обстоятельства. Одной из проблем, для обеих сторон, было снабжение, настолько опустошенной была местность в этом районе. Приближалась зима, войска были измотаны, поэтому, не могло быть и речи о том, чтобы в ближайшее время приступить к отвоеванию Нормандии. Как и четырьмя годами ранее при осаде Монтеро, Карл VII, несмотря на свою заслуженную репутацию человека, не любившего лично воевать, проявил определенное мужество. Согласно Мартинианской хроники, король, в компании с Ла Иром, Сентраем и Шабанном, время от времени посещал траншеи, окружавшие город. "Однажды некоторым показалось, что англичане собираются устроить вылазку и капитаны окружавшие короля предложили ему удалиться в лагерь, но он отказался, сказав, что там враги могут застать его врасплох, а здесь он находится начеку"[412].

Можно было подумать, что отвоевание Нормандии станет главной задачей 1442 года, тем более что город Эврё был взят штурмом за четыре дня до падения Понтуаза, что было отличным предзнаменованием. Однако планы резко поменялись и на рубеже 1441 и 1442 годов Карл VII принял неожиданное решение прийти на помощь сеньору д'Альбре. Последний, с 31 августа 1441 года, осажденный в Тарта (Гасконь), договорился с командующим англо-гасконской армией, графом Хантингдоном, о сдаче этой крепости, если "король Франции или его люди не прибудут к городу до праздника Святого Иоанна Крестителя", то есть 23 июня 1442 года. Поэтому королю было важно оказать помощь своему вассалу. До этого момента в течение нескольких лет ситуация в Гиени была более или менее стабильной и активных боевых действий там не велось, за исключением мелких стычек, засад, набегов и тому подобного, в которых участвовали только местные сеньоры.

Ассамблея Невера

Хотя Карл VII официально этого не запрещал, в Невере, владении графа Карла, ближнего кузена Филиппа Доброго, состоялась ассамблея принцев, в которой приняли участие герцоги Бургундский, Бурбонский и Алансонский, графы д'Э, Вандомский и Монфор (последний представлял своего отца Иоанна V, герцога Бретонского, который, несмотря на свои метания между Францией и Англией, по крайней мере с 1425 года всегда считал Карла VII королем), а также несколько принцесс. Во время ассамблеи были высказаны претензии и недовольства, которые привели к появлению своего рода меморандума, окончательно оформленного 9 марта 1442 года. На следующий день принцы снова поклялись соблюдать Аррасский договор, заключенный семь лет назад, как будто опасались, что король от него отречется. Посольству направленному к королю поручалось вручить ему этот документ, что и произошло через несколько дней в Лиможе. В королевском Совете состоялось обсуждение, в результате которого был подготовлен письменный ответ, который зачитал епископ Клермонский Мартин Гуж де Шарпень, бывший канцлер Франции.

Ответ короля

Этот ответ с его четко сформулированными терминами имел такое значение, что Ангерран де Монстреле счел нужным воспроизвести его в развернутом виде, посвятив этому целую главу в своей хронике. Так что на это стоит обратить внимание.

Очевидно, что принцы прибегнув к демагогии заявляли, что король не делает все возможное для переговоров с Англией и достижения столь горячо желаемого мира. Отсюда и уточнение Карла VII: по его словам, все было как раз наоборот, о чем свидетельствует отправка его послов на конгресс в Аррасе (1435); участие в конференции состоявшейся на пути между Кале и Гравелином (лето 1439), посреди вражеской территории, что само по себе было для него большой проблемой; обсуждение в ноябре 1439 года на сессии Генеральных Штатов в Орлеане (которые не были достаточно представительными из-за отсутствия делегатов из Дофине и Лангедока), известной всем хартии составленной совместно герцогом Орлеанским и Изабеллой Португальской и запланированная на февраль 1440 года сессия Штатов в Бурже, которая к сожалению не состоялась из-за "некоторых разногласий". Несмотря на недоброжелательный настрой оппозиции, король предусмотрел новую дипломатическую конференцию, которая должна начаться не ранее 25 октября 1442 года, то есть после возвращения из "путешествия в Тарта". Король хотел, чтобы эта конференция состоялась либо между Понтуазом и Мантом, либо между Шартром и Вернёем или между Сабле и Ле-Маном. Он рассчитывает устроить лагерь неподалеку от выбранного места и собрать вокруг себя принцев крови, которые согласятся приехать, прелатов, знатных людей и представителей "народа Нормандии". Короли Кастилии и Шотландии, его традиционные союзники, будут об всем проинформированы. Но на какой основе будут вестись эти переговоры? Король ясно осознавал, что переговорный процесс зашел в тупик, ведь как заявил кардинал Йоркский в 1435 году, и это было его последнее слово, Англии никогда не допустит, чтобы ее король владел чем-либо посредством оммажа и находящимся под юрисдикцией и суверенитетом любого другого короля или принца. Со своей стороны Карл VII отказывался уступить какую-либо территорию, кроме как в качестве фьефа, с сохранением за собой и юрисдикции и суверенитета. Ибо он ни в коем случае не хотел отчуждать то, что приумножили его предшественники. Но король зашел дальше своих предшественников и приемников поскольку подобные формулировки не применялась во время заключения мира в Кале в 1360 году и не будут применены во время заключения мира в Камбре в 1529 году, который должен был подтвердить отказ Франции от суверенитета над Фландрией и Артуа. Король полагал, что принцы будут придерживаться одной с ним линии, "учитывая превосходство" короны и Дома Франции, к которому они принадлежали. Это был ответ, который Карл VII приказал занести в реестр Счетной палаты, игравшей, в большей степени, чем Сокровищница хартий, роль хранилища государственных актов.

Ассамблея, подобная той, что состоялось в Невере, не была ни разумной, ни целесообразной затеей: ведь королевский план действительно состоял в том, чтобы собрать сильную армию и вторгнуться в Нормандию, чтобы ее отвоевать и получить сильную позицию на переговорах.

В полной мере осознавая несчастья своего народа и разорение, от которого он страдал, Карл VII предпринял все необходимое, чтобы подавить эксцессы живодеров.

Кроме того, существовала проблема налогов, особенно тальи. В своем ответе король указал, что налог взимается как с жителей его домена, так и с тех кто проживает в сеньориях и по его словам, жители последних облагаются налогом в два раза меньшим, чем жители королевского домен, и все же все сеньоры имеют свою долю. Другими словами, для примера, подданные графа Вандомского или герцога Орлеанского действительно платили королевский налог, но по сниженной ставке в 50% (Конечно, в Бретани, во владениях герцога Бургундского или в княжествах Юга королевского налога не было вовсе). Позиция короля по этому вопросу была следующей: в королевстве ни одного налога не должно взиматься без его одобрения (похоже, что он оставлял за собой монополию на право взимания налогов); для взимания налога, предназначенного для свершения его великих дел, ему не нужно согласие Генеральных Штатов, сессии которых в любом случае обходятся недешево.

Требование принцев крови предоставить им возможность принимать более активного участия в управлении королевством, поскольку они должны это делать, в соответствии с традицией и в силу своих прерогатив и происхождения, король одобрил, но осторожно добавил, что они должны так же уважать его прерогативы и власть.

Оставался еще вопрос о королевском Совете: принцы хотели, чтобы он состоял из большого числа знатных, умеренных советников, свободных от прошлых разногласий, и сожалели, что ведение главных дел королевства было доверено всего двум-трем людям. И в этом случае король довольствовался успокаивающим или уклончивым ответом.

Жалобы послов касались и личных амбиций, поскольку, естественно, принцы ожидали или надеялись на доходные места, пенсии и власть. Примечательно, что король был резок в отношении герцога Алансонского, графа Вандомского и сеньора Ла Тремуя, но гораздо более сдержан к Филиппу Доброму, который, в конце концов, имел некоторые основания для жалоб, особенно из-за недавнего вторжения отрядов, действовавших от имени коннетабля Франции, в его герцогство Бургундское. Герцогу Орлеанскому, который по этому случаю лично явился в Лимож со своей женой для примирительной встречи, Карл VII выделил 160.000 франков для оплаты выкупа, плюс ежегодную пенсию в размере 10.000 франков.

Очевидно, что Карл VII был недоволен такими ассамблеями принцев, даже если они, в отличие от Прагерии, были чисто формальными. Тем более, что как ему говорили, принцы и сеньоры, пользуясь этим, пытаются сплотить дворян, Церковь и простой народ, чтобы "добиться от правительства посредством издания ордонансов новых уступок" и привлечь к управлению королевством Генеральные Штаты. Король, конечно, не может поверить в такое посягательство на его суверенитет, но если бы поверил, то действовал бы против этих заговорщиков с той же энергией, что и против своих злейших врагов — англичан[413].

Путешествие в Тарта

"Путешествие в Тарта", совершенное в компании Дофина, было как политическим, так и военным демаршем в сторону Англии. Оно было отмечено, в частности, торжественным въездом "Его Величества" (как выразился Герольд Берри) в Тулузу[414]. По этому случаю графы де Фуа, д'Арманьяк и де Комменж поклялись верно служить королю в войне против англичан. После личного участия в снятии осады с Тарта, 24 июня, Карл VII, отказавшись от идеи атаковать Байонну, как опасались его противники, успешно приступил к осаде Дакса. Хроника говорит, что король лично командовал захватом этого места, а королевская артиллерия не преминула произвести неизгладимое впечатление на защитников[415]. Далее Карл VII последовательно посетил Ажен, Марманд, Ла-Реоль, где чуть не погиб из-за пожара, вспыхнувшего в его доме, Монтобан и снова Тулузу. После года, проведенного на Юге, в мае 1443 года король вернулся в Пуату. Успех был очевиден. Но Карл VII также убедился, насколько прочными оставались позиции англичан в Гиени, хотя бы благодаря упорной поддержке населения, как дворян, так и недворян, и особенно архиепископа Бордо Пеи Берлана[416]. Еще одним результатом "путешествия в Тарта" стало то, что с этого момента правительство Генриха VI ясно осознавало, что ему нужно защищать не одну, а две территории — Гиень и Нормандию. Но могло ли оно это осуществить или ему пришлось бы сделать нелегкий выбор?

Французская сторона широко освещала одно по сути второстепенное событие: захват Дофином действовавшим под чутким руководством Жана де Дюнуа (Орлеанского бастарда) английской бастиды, которая в течение нескольких месяцев блокировала Дьепп. Будущий Людовик XI добирался до Дьеппа через находившиеся в бургундском владении Амьен и Абвиль, где был очень хорошо принят горожанами, что, должно быть, насторожило и даже обеспокоило Филиппа Доброго. Взятие бастиды (14 августа 1443 года) сопровождалось казнью четырнадцати так называемых французов-отщепенцев, в том числе восьми латников, четырех лучников и двух канониров. Не исключено, что эта карательная мера ярко показала характер молодого Людовика. Впрочем это не помешало ему воздать благодарность за победу Богородице в базилике Нотр-Дам де Клери[417].

В то же время или несколькими днями ранее герцог Сомерсет высадился возле Шербура с армией в 8.000 человек, артиллерией и целым обозам военных припасов. Цель английского командующего, который уже видел себя герцогом Анжуйским не только по титулу (он уже был им, по милости Генриха VI), но и фактически, заключалась в том, чтобы направиться на юг к Мэну и Анжу, вступить в сражение с армией Карла VII и, одержав победу, пересечь Луару и добраться до Гиени. На самом деле ни одна из этих целей не была достигнута, а единственным "великим подвигом" Сомерсета стал захват Ла-Герш в Бретани, что заставило нового герцога Франциска I, который сменил годом ранее на престоле своего отца, 29 августа 1442 года, искать сближения с Карлом VII. Английские историки уделяют большое внимание плохому военному послужному списку Сомерсета, человека, измученного долгим пленом (с битвы при Боже в 1421 по 1438 год) и болезнями, а также его неудачному соперничеству с Ричардом, герцогом Йорком. Разве первый не был "генерал-лейтенантом и капитаном во Франции и Гиени", а второй — "генерал-лейтенантом во Франции и Нормандии"? Эти же историки считают, что усилия англичан следовало сосредоточить на обороне Нормандии. Но самым очевидным является то, что Генрих VI, которому тогда было двадцать три года, не был полководцем как его отец и не позаботился о том, чтобы лично возглавить свою армию[418]. Поражение под Дьеппом было не первым случаем, когда англичане пытались перехватить инициативу.

Но неудача под стенами Дьеппа, провал планов Сомерсета (вернувшегося в Англию в мае 1444 года, чтобы умереть, возможно, от собственной руки, настолько он был потрясен), малодушие Генриха VI и возмущение общественного мнения изменили картину.

Маргарита Анжуйская

Вскоре встал вопрос о женитьбе Генриха VI. Совершенно неожиданно возникла идея, что он должен найти жену среди принцесс королевского дома Франции в самом широком смысле этого слова[419]. Вероятно, английская сторона посчитала, что это лучший способ сохранить Нормандию, если не добиться окончательного урегулирования с помощью дипломатии. Дочь Карла VII была возможным кандидатом, но было ли это выгодным вариантом? В любом случае, многие по эту сторону Ла-Манша считали, что не следует придерживаться такого курса: "Во Франции давно существовало мнение, что принцессы Франции почти всегда были несчастливы в браке с англичанами и становились причиной большого несчастья для королевства, поскольку используя эти союзы английские короли заявляли о своих правах на корону Франции"[420]. Поэтому было найдено другое решение в лице Маргариты Анжуйской, дочери короля Рене и, следовательно, племянницы Карла VII по его жене королеве Марии. Переговоры о браке с английской стороны вел Уильям де Ла Поль, граф Саффолк, который был не рад выпавшей на его долю миссии, поскольку знал, что английское общественное мнение с подозрением относится к любому сближению с французами. Король Рене согласился на брак своей дочери, узнав, что англичане удовлетворятся символическим приданым, а главное, устранением угрозы для его герцогства Анжу. Карл VII был польщен тем, что его старые противники первыми проявили инициативу. Что касается Генриха VI, то ему сказали, что предназначенная ему 15-летняя девушка была красива лицом и телом, и, что она принадлежала к плодовитому роду[421]. В политическом плане Маргарита могла стать спасательным кругом. Брачный договор был заключен 22 мая 1444 года, а помолвка (по доверенности, Саффолк занял место Генриха VI) состоялась двумя днями позже в церкви Сен-Мартен в Туре, на церемонии под председательством легата Папы Евгения IV во Франции. Можно было ожидать немедленного отъезда невесты в Англию, но он состоялся только в начале апреля 1445 года, затем последовало бракосочетание с Генрихом VI (22 апреля), торжественный въезд в Лондон этой "голубки мира" (28 мая) и ее коронация в качестве королевы Англии в Вестминстере (30 мая). Чем была вызвана такая задержка с отъездом? Возрастом невесты? Скорее всего Маргарита стала своего рода заложницей, поскольку Генрих VI был заинтересован в этом браке, его нужно было оттянуть, для того чтобы Карл VII был уверен, что англичане ничего не предпримут в то время, когда, как мы увидим, он впервые покинул королевство и отправился в Империю.

В любом случае, посредством миниатюры в рукописи, переданной Маргарите Толботом в 1445 году, новой королеве дали понять, что ее муж, потомок Людовика Святого по отцу и матери, является также королем Франции[422].

Всеобщее перемирие и отъезд Карла VII из королевства

Брак Генриха VI и Маргариты сопровождался заключением 28 мая 1444 года всеобщего перемирия, как на суше, так и на реках и море, которое должно вступить в силу между 15 июня и 1 июля 1444 года и продлиться до 1 апреля 1446 года. В перемирие были включены король римлян, король Кастилии, король Рене, король Шотландии, Дофин, герцоги Бургундский, Бретонский, Бурбонский, Алансонский и граф дю Мэн, что в то время определяло круг союзников Карла VII. Для обеспечения соблюдения перемирия и разрешения любых могущих возникнуть споров были назначены специальные "хранители". Известно, что 3 июня 1444 года условия этого перемирия были зачитаны и обнародованы "на площадях и перекрестках улиц" Парижа, а в Руане это известие вызвало "радостные демонстрации". Можно сказать, что народ обрел надежду. Хронисты Тома Базен и Матье д'Эскуши настаивают на том, что перемирие привело к оживлению торговли и сельского хозяйства. Прислушаемся к последнему: "И вот земли, которые из-за войны прежде были в большом запустении, стали вполне мирными, и все больше и больше деревень стали заселяться, а земля повсеместно обрабатываться"[423]. 15 мая в Париже состоялась великолепная "самая набожная" из всех, которые когда-либо видели, процессия, "в связи с тем, что появилась добрая надежда на мир между королями Франции и Англии"[424].

Затем была составлена хронограмма: "Ad te CLaMaVerVnt et saLVI/faCtI sVnt,/In te speraVerVnt et non/sVnt ConfusI" (1444)[425].

В нефе собора Сен-Пьер в Бове висит гобелен, восславляющий перемирие следующими словами: "В год Господа нашего тысяча четыреста сорок четвертый/Бог умерил наши страдания/Во Франции было заключено перемирие/Между могущественным королем Франции/Коронованным Карлом Валуа/и Генрихом, королем Англии/В сладкий месяц май, когда земля/Украсилась множеством цветов"[426].

Однако во Франции по этому вопросу существовали разногласия. По мнению некоторых, перемирие было вредно для Карла VII, который, теперь имел достаточно сильную армию, чтобы отвоевать Нормандию, тем более что добрые города и жители этой провинции, со всей очевидностью, желали вернуться к нему в подданство. Не воспользуются ли англичане этим перерывом в войне, чтобы накопить и перегруппировать свои силы? Так Жан Жувенель дез Юрсен говорит, что в результате перемирия, англичане смогли "восстановиться". Другие же, наоборот, считали, что перемирие ускорит процесс примирения. Одним словом, обе стороны надеялись получить выгоду.

По словам из письма все того же Жана Жувенеля, написанного им в 1445 году своему брату Гийому по поводу его назначения канцлером Франции (16 июня), к этому времени Карл VII был "столь же доблестен, сколь мудр и благоразумен", пройдя через множество испытаний он как и прежде, за всем следил и всем интересовался.

Одной из главных проблем средневековых правительств было содержание войск во время перемирия. Но эта проблема касалась не столько с англичан, поскольку налоги, собранные в Нормандии, более или менее обеспечивали выплаты оккупационным войскам, размещенным в многочисленных гарнизонах, сколько французов, так как Карл VII в то время не имел ни финансовых средств, ни возможности разместить состоящие на его службе войска в укрепленных местах на границе и организовать их регулярное снабжение. Поэтому грабежи и разбой, по прежнему, продолжались и распространялись, причем почти полностью безнаказанно.

Начиная с XIV века, классическим средством избавления от оставшихся без дела солдат, было, тем или иным способом, убедить их покинуть королевство, что являлось непростой задачей. "Удалите этих людей из королевства", — говорит один из источников. Но куда, под руководством каких командиров и с какими перспективами? Одним из вариантов было отправить их в Ломбардию для поддержки претензий Орлеанского дома на Миланское герцогство. Но под давлением Анжуйского дома, который тогда "управлял" королевством, было решено удовлетворить просьбы Сигизмунда, герцога Австрийского, чьему городу Цюриху угрожали несколько швейцарских кантонов, тем более, что Радегунда, одна из дочерей Карла VII, была обещана в жены этому принцу. К тому же римский король Фридрих III[427] тоже хотел сохранить или укрепить свою власть над этими же кантонами и также обратился к королю Франции за помощью. Сближение между французским королевским домом и Габсбургами было выгодно еще и потому, что вызывало недовольство и беспокойство Бургундского дома. Кроме того, Карл VII с подозрением относился к швейцарцам, простым людям, которые упорно добивались права на самоуправление и давно были известны восстаниями против своих сюзеренов[428]. Возглавить армию (с таким же успехом можно назвать ее дикой ордой) для помощи Сигизмунду добровольно вызвался 21-летний Дофин, хотя многие считали, что эту миссию ему навязали, потому что король хотел от него избавиться (чему нет никаких убедительных доказательств). Людовик без особого труда привлек под свои знамена около 20.000 или 25.000 человек — почти всю французскую кавалерию. В числе его военачальников были сеньор д'Орваль, Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, Луи де Бюэй, шотландские, бретонские, ломбардские, гасконские и испанские капитаны, и даже контингент английских наемников под командованием Мэтью Гофа[429].

Получил ли Дофин какие-либо инструкции от Карла VII? Вопрос остается открытым. Местом сбора армии был назначен город Лангр, куда Людовик приехал 20 июля 1444 года. Надо сказать, что поведение этих воинов, названных в источниках живодерами или арманьяками, было отвратительным. От их присутствия сильно пострадали герцогство Бургундское и Франш-Конте (пфальцграфство Бургундия), принадлежавшие Филиппу Доброму. После окончания этой экспедиции, с целью выяснить нанесенный ущерб и определить размеры компенсации, было проведено дознание, выявившее не только грабежи, поджоги и изнасилования, но и повешение, "поджаривание" и даже распятие людей, не говоря уже об оскорбительных словах в адрес герцога Филиппа. После того как "доблестная" армия прошла через Монбельяр, ее первой крупной целью, по-видимому, стал город Базель, где все еще оставались делегаты церковного Собора. 26 августа, в пригороде Базеля состоялась так называемая Битва при Санкт-Якобе у Бирса, которая закончилась, хоть и не без труда, победой людей Дофина над швейцарцами. Именно тогда Людовик смог убедиться в необычайной военной ценности швейцарских конфедератов. Матье д'Эскуши скрупулезно собрал свидетельства участвовавших в битве дворян, которые почти единогласно заявляли, что они побывали во многих сражениях против англичан, но никогда не встречали "людей с такой отвагой сражавшихся и так смело отдававших свои жизни"[430].

28 октября, находясь в Энсисхайме (Верхний Эльзас), Дофин заключил с кантонами Базель, Люцерн, Золотурн, Ури, Швиц, Унтервальден, Цуг и Гларус мирный договор и выразил пожелание жить с ними не только в мире но в тесной дружбе. Людовик даже предложил свое посредничество в переговорах между кантонами и Габсбургами. Короче говоря, его больше не интересовали проблемы Сигизмунда Австрийского, не говоря уже о Фридрихе III. Союз с Габсбургами распался. Но главная цель оставалась прежней: заставить своих солдат жить за границами королевства. Поскольку швейцарские кантоны больше для этого не подходили, Дофин перевел свою армию в Эльзас, который мгновенно превратился в прифронтовую зону. В частности, город Страсбург всерьез опасался осады и штурма.

Неизвестно, как бы все обернулось, если бы во время одной из стычек Дофин не был ранен стрелой. Рана не была серьезной, но Карл VII либо опасаясь за жизнь своего единственного сына, либо решив, что тот достаточно проявил себя на поле боя, приказал ему возвращаться. Людовик в сопровождении 2.000 латников, вновь пройдя через Монбельяр, в начале февраля 1445 года прибыл в Нанси, где в то время находился его отец. Основная часть его армии, более 20.000 человек, разместилась с ноября 1444 года в ряде мест в современных департаментах Ду, Верхний Рейн и даже Нижний Рейн. Так, Луи де Бюэй остался в Монбельяре, Жоашен Руо в Альткирше а Гийом де Ла Рош в Энсисхайме. Можно представить себе ущерб нанесенный этим городам. В одном из источников даже говорится, что в Мольсеме было размещено 1.200 английских лучников, плюс 300 копейщиков, что в общей сложности составляло почти 2.000 бойцов, обошедшихся как все 4.000. Этот же источник, передающий слухи, или не проверенную информацию, добавляет: "Было объявлено, что эти люди останутся там на всю зиму и будут жить в деревнях. Если же между королями Франции и Англии установится мир, то на Пасху [1445] они пойдут в Италию с королем Сицилии [Рене Анжуйским] против короля Арагона. Но если мир не будет подписан, то по окончании перемирия, которое, как ожидается, продлится полтора года, начиная с Пасхи прошлого года, они вернутся во Францию"[431].

Произошло именно второе. Люди Дофина вернулись в королевство по дороге из Селесты в Сен-Дье. По пути им пришлось пройти через дефиле в Валь-де-Львре, и там (как Роланд в Ронсевальском ущелье) они были атакованы разъяренными эльзасцами (18 марта 1445 года), которые убили большое количество людей, захватили пленных и богатую добычу, включая 416 лошадей, 80 повозок и четыре знамени, в том числе большой стяг с флер-де-лис. Артиллерия, порох и боеприпасы, хранившиеся в замке Сент-Круа, также были потеряны. Это было настоящее поражение, а для победителей — справедливое воздаяние Небес.

В политическом плане экспедиция была неудачной, но Людовик сделал упор на то, что его поход избавил королевство от всех тех капитанов, рутьеров и других мародеров, которые распространились по королевству, угрожая "полным уничтожением" земель Карла VII и его бедных подданных[432]. Если бы по какой-то случайности поведение этих людей было иным, можно ли было добиться политических успехов? Матье Томассен в своем труде Регистры Дофине (Registre delphinal), написанном десять лет спустя, говорит о том, что если бы "войска монсеньора Дофина были хорошо управляемы и не совершали тех великих бесчинств, которые они творили, то монсеньор привел бы в повиновение большинство земель алеманнов, вплоть до того, что мог стать императором". Но к этому высказыванию следует относиться скептически.

В своих письмах от 9 января 1445 года Карл VII также выдвинул требование об изгнании живодеров и приказал для этого собрать с областей Лангедойля по обе стороны Луары 300.000 франков в качестве субсидии, первый срок выплаты которой был назначен на 1 апреля, а второй — на 1 сентября.

Примечательно уже то, что французская королевская власть отправила наследника короны за пределы королевства, действовать на свой страх и риск, в экспедицию, политические цели которой были довольно неясными. Еще более примечательно, что Карл VII в это же время также покинул королевство, чтобы отправиться в том же направлении или в ту же географическую область, другими словами, в земли Империи. Это был первый и последний раз, когда король на длительный срок уехал из страны, если не считать пребывания в Провансе задолго до его воцарения. "Путешествие в Нанси" и прибывание короля в еще очень скромной столице герцогства Лотарингского[433], продлилось с конца сентября 1444 года до конца апреля 1445 года. Целью "путешествия", конечно же, было объявлено оказание помощи его шурину королю Рене, который находился в конфликте с городом Мец. В равной степени это был вопрос утверждения де-юре королевской власти в области, где, по правде говоря, она никогда сильно не проявлялась. Поэтому следует ли говорить о переломном моменте в истории отношений между Францией и Империей?

В конце августа 1444 года представители города Эпиналь и его жителей, формально подданных епископа Меца, были вызваны к Пьеру де Брезе и под угрозами должны были признать, что они "добрые, верные и истинно преданные подданные короля, как его собственный народ и добрые города". Таким образом, подчинение было полным, даже если это означало, что Карл VII, остановившийся в Эпинале в середине сентября, немедленно подтвердил все привилегии горожан. Правда, он утверждал, что лишь устранил несколько несправедливых начинаний, осуществленных во вред королевству и короне Франции, а также "восстановил и привел к [своей] светлости и доброму повиновению" города и общины, которые в силу разных обстоятельств неоправданно от него ускользнули.

Крупнейшим из таких городов был Мец, который представители Карла VII и люди короля Рене друг у друга оспаривали, и в окрестности которого они вторглись, применяя тактику давления, сопровождавшуюся грабежами и разрушениями, чтобы склонить жителей к подчинению. Сохранилась копия "вызова", адресованная главному эшевену, семерым военным советникам и тридцати советникам юстиции города Мец, подписанная маршалом Франции Андре де Лавалем-Монморанси, сеньором де Лоеак, камергером короля и сенешалем Пуату Пьером де Брезе, сеньором де Ла-Варенн, камергером короля и Великим магистром артиллерии Жан Бюро, королем Рене и его братом Карлом, графом дю Мэн, де Мортен и де Жьен. Это был военный аспект конфликта, наименее значимый из всех. Но существовала и политическая подоплека. Во время аудиенции в Нанси представителю Карла VII, президенту Парламента Жану Рабато[434], было поручено довести до послов города Мец, что король обязан со всей строгостью и при необходимости силой оружия заставить их подчиниться и признать власть короны Франции, под страхом уголовного и гражданского преследования (что было очень близко к обвинению в "оскорблении величества"). В ответ красноречивый представитель жителей Меца, мэтр Николя Лув, напомнил, что город является "одним из четырех вольных городов Священной Римской империи". После этой словесной дуэли Карл VII, как обычно, перешел на более учтивый тон и приказал хорошо обращаться с послами из Меца. Но военные действия продолжались до тех пор, пока не были заключены два договора. Первый (28 февраля 1445 года) с королем Франции, который по просьбе принцев крови, согласился на "добрый мир и согласие" с городом Мецем и на время откладывал устранение причин конфликта. Другой (3 марта) с королем Рене, который, если говорить кратко, списывал долги последнего городу Мецу и его жителям. Этот второй договор, названный "окончательным соглашением о мире", намеренно подчеркивал решающую роль в этом деле Карла VII, который "по своей милости и благословению, ради достижения мира" вмешался, чтобы устранить конфликт между королем Сицилии и городом Мец.

Таким образом, в этом документе король Франции был представлен как миротворец. Надо сказать, что, по ходу переговоров, в отношении города Мец, он значительно снизил свои требования. Поначалу он хотел, чтобы жители Меца оказали ему "послушание и верность", как подданные своему государю и ежегодно выплачивали 10.000 флоринов, плюс 200.000 флоринов за возвращение захваченных крепостей и освобождение пленных. Но в результате вместо подданства согласился на тесный союз[435].

Результатом давления на Верден стало королевское письмо от 23 июня 1445 года, согласно которому город, в обмен на денежные выплаты и обещание военной службы, перешел под защиту короля Франции. Еще более сильное давление на Туль, привело к тому, что в мае 1445 года, несмотря на "нахождение в Империи за пределами королевства", город в свою очередь заплатил и признал, хоть и очень неохотно, королевскую защиту.

Длительное пребывание Карла VII в Нанси также стало возможностью продемонстрировать, что существует не только высококультурный бургундский двор, и что французский двор, вновь обретший блеск и влияние, может с ним соперничать, посредством проведения рыцарских турниров, роскошных пиров и балов.

В соответствии с решением, принятым в Сомюре два года назад, были изданы налоговые ордонансы, цель которых заключалась в следующем: во-первых, предоставить королю полное право самому распоряжаться расходами и определять их статьи, которые впоследствии должны были исполняться генеральными приемщиками. Без подписи короля все счета, при проверке Счетной палатой, не должны были приниматься во внимание. Во-вторых, напомнить подданным, что все они, "включая купцов, ремесленников, крестьян, юристов, должностных лиц, клерков и нотариусов", "для защиты королевства и подданных" должны были платить эды, талью и габель (так называемые чрезвычайные налоги). Однако, для отдельных категорий подданных были предусмотрены исключения: а именно студентов, посещавших университеты Парижа, Орлеана, Анжера и Пуатье с целью получения "степеней и постижения наук"; "дворян, несущих военную службу" или тех, кто уже не мог этого делать в силу своего возраста; "офицеров" короля (государственных чиновников и служащих его двора) и просто "бедных и несчастных людей". Простое и полезное напоминание о традиционной фискальной политике королевской власти. Наконец то, были предприняты меры по увеличению доходов государства и улучшению их использования[436].

Военная реформа и численность вооруженных сил

Но главным вопросом — о котором пишут все хронисты — была военная реформа. Весной 1445 года, после возвращения армии из Эльзаса, тысячи лишенных регулярной платы солдат, вторглись в Лотарингию. Но рано или поздно они должны были вернуться в королевство и продолжить грабежи и разбой. Поэтому было решено отправить большинство из них по домам в надежде, что они вернутся к мирной жизни. В армии были оставлены только конные, хорошо вооруженные и лучшие по происхождению (дворяне) люди, к тому же те, у кого был покровитель — принц, сеньор или капитан. Так были созданы пятнадцать конных рот, известных как ордонансовые роты, каждая из которых состояла из ста копий и была отдана под командование пятнадцати тщательно отобранных капитанов. Копье являлось тактической единицей, состоявшей из латника, оруженосца-кутилье (coutillier) и пажа, а также двух стрелков, пажа или валета (боевого слуги). То есть, всего шесть всадников, четверо из которых были профессиональными воинами. Предполагалось, что капитан должен был иметь полную власть над своими людьми, так же как и латник над теми, кто входил его копьё. Это означало, что соотношение два латника на одного стрелка, которое было правилом во французской армии еще со времен Азенкура, было изменено на один латник на двух стрелков[437].

Решение должно быть было принято после тщательного обдумывания. Кто же был автором реформы? Оливье де Ла Маршем было выдвинуто, по крайней мере, одно имя, это имя Пьера де Брезе, который, на протяжении 1445 года, действительно играл важную роль, как в дипломатии, так и военной сфере. Возможно, так оно и есть. Однако Гийом Грюэль, биограф Ришмона, приписывает главную роль ему: коннетабль продолжил реорганизацию армии "и оставил тех, кого следовало оставить, и привел в порядок добрых людей, а грешных, снабдив их пропусками на свободный проезд, вместе со всеми пожитками, отправил по домам. И это было, как мне кажется, милостью Божией, потому что никто и никогда из оставленных людей не сказал ему, что это было сделано плохо, а капитанам было приказано, что так будет продолжалось и дальше"[438]. Можно представить себе зрелище, которое, должно быть, длилось несколько дней в разных местах вокруг Нанси. Филипп де Коммин, полагает, что Карл VII реформировал армия по образцу "того, что было Италии"[439] и поучительно добавляет, что сеньоры Франции дали то свое согласие в обмен на "определенные пенсии, которые предполагалось брать из доходов с их земель"[440].

Можно было ожидать, что эти 9.000 или около того кавалеристов (если предположить, что пятнадцать ордонансовых рот были созданы сразу), перейдя границу королевства в обратном направлении, осядут в замках и крепостях вокруг Нормандии, присоединившись к уже имеющимся там гарнизонам, в ожидании окончания перемирия и начала боевых действий. Но это не было решением проблемы. Поэтому было решено, что стало великим новшеством, распределить их по большей части королевства и поселить в добрых городах. Сельская местность ("плоская страна", согласно выражению, появившемуся в середине XIV века) должна была избежать постоя войск. Так, согласно королевского акта от 20 мая 1445 года, в обнесенных стенами городах графства Пуату должны были быть размещены 190 копий, во главе с тремя капитанами: Пьером де Брезе, сенешалем Пуату (100 копий), Андре де Лавалем, сеньором де Лоэак (60 копий) и Робертом де Флоке (30 копий). Содержание всех этих людей должно было взять на себя местное население, путем предоставление зерна, вина, мяса, соли, масла, яиц, сыра, овса, сена, соломы и дров. Епископ Пуатье, нотабль того же города, сенешаль Лимузена и выборные представители по ведению финансовые дел отвечали за подбор подходящих для постоя мест и распределение по ним людей. Ни один светский или церковный сеньор, не должен был уклоняться от этих договоренностей. Приведем другой пример: с 1 января 1446 года жители Лаона должны были оплачивать, кормить и содержать 18 латников под командованием их капитана Пьера де Лувена. Известны следующие места размещения войск: Лаон, Брюйер, Крепи, Рибмон и Вервен. На Овернь было наложено содержание 160 копий. После того как местные жители выразили свое недовольство, королевским актом от 5 января 1446 года им был предоставлен выбор между тремя способами оплаты "постояльцев": либо полностью натурой, либо две трети натурой и одну треть наличными, либо полностью наличными, то есть 31 турский ливр на каждое копье в месяц, что представляло собой ежегодную сумму в размере 59.620 турских ливров. Естественно, последнее было выгоднее королевской власти, которая в том же документе указала, сколько должны были платить соответственно Верхняя Овернь, добрые города Нижней Оверни и деревни последней[441]. Таким образом, содержание войск не стало исключительной обязанностью добрых городов. С другой стороны, перед последними стояла задача разместить этих более чем неудобных гостей в частных домах или трактирах. О том, чтобы они заняли замки, даже и речи не шло, хотя в большинстве этих добрых городов они были. Вопрос о месте проживания все еще не был решен. Войска должны были быть рассеяны мелкими группами, среди жителей, которые, как считалось, смогут противостоять возможным эксцессам своей численностью. Церковники, однако, были освобождены от всех платежей, как и дворяне, студенты, офицеры и слуги короля, королевы и Дофина, работники монетных дворов, нищие и даже нормандцы, которые нашли убежище в Оверни и которых королевская власть хотела пощадить из-за их тяжелого материального положения. В другом документе того времени говорится, что каждые три месяца воины должны были менять дом, и, что хозяева не обязаны были предоставлять им ничего, кроме скатертей и постельного белья. Похоже, что все было предусмотрено!

Эта реформа удалась потому, что Карл VII при поддержке своего сына вернул себе реальную власть, а также потому, что окружавшие короля принцы ее поддержали (они могли рекомендовать своих людей в ту или иную роту). Даже если выдавались письменные помилования за все совершенные преступления и эксцессы, некоторые воины из предосторожности пытались получить для себя личные индульгенции об отпущении грехов. Так, например, уроженец Берри Филипп д'Обиньи, простой оруженосец, в июле 1445 года заявил, что долгое время служил в войнах короля против его "старых врагов и противников англичан", в частности, под командованием Дофина в роте Жана де Бланшфора. Не получая достаточной платы от короля, он жил за счет земли, грабя и требуя выкупы, но то, что он брал, он брал, чтобы жить на службе у короля. "Но теперь он решил отказаться от участия в войне" и намерен жить мирно "занимаясь пахотой и другими делами". И поскольку он опасается судебного преследования, то просит выдать личное письменное помилование. Следует отметить, что в выданном ему документе не упоминаются ни убийства, ни изнасилования ни поджоги, что, надо полагать, было далеко не всегда[442].

20 апреля 1445 г. коннетабль Ришмон предоставил пропуск на безопасный проезд некоему бастарду из Лимея при условии, что он проведет 160 конных воинов, "каждого в свой дом", где они раньше жили[443]. К сожалению, неизвестно, как этому бастарду удалось выполнил свою миссию.

Короче говоря, распущенные воины рассеялись по стране и не стали сбиваться в вольные компании, как это произошло в 1360 году после заключение мира в Кале. Этот неожиданный и не оправдавший опасений результат ошеломил современников. Возможно, в этом сыграла свою демографическая ситуация, поскольку во многих регионах не хватало рабочей силы, особенно для рекультивации пустошей и восстановления хозяйственных построек. Должны ли мы признать, что определенная часть этих живодеров, привыкших жить грабежом в обстановке крайнего насилия, внезапно была тронута Божьей благодатью и стала мирными пахарями в опустевших деревнях?

Королевский акт, датируемый началом 1446 года, определяет расположение, командование и численность роты в количестве 1.000 латников и 2.000 лучников, которые должны быть проверены тем или иным маршалом Франции, от Керси до Суассонне, перейдя через долину Луары и Иль-де-Франс. Капитаны, которых насчитывалось около двадцати (поскольку правило о 100 копьях на роту соблюдалось не полностью), были из разных частей королевства: среди них были гасконцы, нормандцы, анжуйцы, много бретонцев, а также два шотландца, испанец и ломбардец. В то же время, Лангедок в принципе нес ответственность за размещение и содержание 500 воинов. Однако в 1446 году Штаты Лангедока добились того, что провинция была освобождена от постоя в обмен на выплату единовременной суммы. То же самое произошло и в 1447 году. Так что по этому вопросу был уместен и торг[444].

Документ от 26 мая 1450 года указывает, что Счетная палата Анжера должна была рассмотреть счета за "провиант для воинов" на границах Анжу и Пуату[445].

Как никогда ранее, Карл VII и его Совет намеревались воспользоваться преимуществами обширности королевства, но не вполне в этом преуспели.

В результате военной реформы, начиная с первых недель 1446 года, король получил в свое распоряжение кавалерию, возможно, в два-три раза менее многочисленную, чем та, что годом ранее была у него в Эльзасе и Лотарингии, но зато лучше оснащенную и лучше контролируемую, объединяющую "достойных" воинов, несомненно, менее чуждых идее верного служения общественному благу королевства.

Что касается налога для содержания войск, то он стал основой всеобщего налогообложения до конца царствования Карла VII и даже после него. Однако важно понимать, что в 1445 или 1446 году никто еще не знал, что этому налогу суждено стать постоянным. По крайней мере, в сознании налогоплательщиков это была чрезвычайная и временная мера, призванная избежать грабежей и вымогательств, от которых сельская местность страдала столько лет. Показательна реакция Жана Жувенеля дез Юрсена в его письме, написанном в конце лета 1445 года своему брату Гийому, недавно назначенному канцлером Франции: он был поражен "весьма удивительным и опасным налогом, а именно, налогом на содержание воинов", который был введен без согласия трех сословий. Но он признает, что благодаря этому воины ведут себя настолько хорошо, что лучшего и представить нельзя. Оказалось, что, рассеянные и размещенные в добрых городах, они находятся "во власти народа"[446].

Возвращение во Францию

Карл VII покинул Нанси в конце мая 1445 года и добрался до своей любимой долины Луары — в данном случае до замка Монтиль — только через четыре месяца. Тем временем его главная резиденция, Шалон-ан-Шампань, стала ареной переговоров с Изабеллой, герцогиней Бургундской, направленной для этого ее мужем. Предстояло решить вопросы накопившиеся за десять лет прошедшие со времени заключения Аррасского мира, не говоря уже о жалобах короля Рене, с которым Филипп Добрый довольно плохо обращался когда тот находился у него в плену после битвы при Бюльньевиле в 1431 году. Карл VII был вынужден выслушать эти, мягко говоря, жалобы. В то время при французском дворе существовала партия войны, возглавляемая королем Рене, который допускал возможность разрыва с Бургундией, и партия мира, возглавляемая самим королем, который отказывался "жестко" действовать против Филиппа Доброго, но вместо этого намеревался обращаться с ним "настолько галантно", насколько это возможно. В течение нескольких дней члены королевского Совета и члены герцогского Совета, уполномоченные герцогиней, проводили встречи, представляя по очереди "несколько напоминаний, просьб и предложений по спорам, которые были с обеих сторон в очень большом количестве и имели большой вес".

Другие переговоры, на этот раз между представителями короля Сицилии и герцога Бургундского, иногда проходили в присутствии самой герцогини. Король Рене потребовал списания долга в 420.600 экю и возвращения мест, находящихся в залоге у его противника. "Раздор" продолжался долгое время, но "по просьбе и благосклонности короля Франции" и королевы Марии Анжуйской 6 июля 1445 года был заключен "окончательный и полюбовный" договор, в котором герцогиня обязалась, что ее муж милостиво ратифицирует отказ от долга и вернет удерживаемые им места, включая Нешато и Клермон-ан-Аргон. Единственной крупной уступкой с французской стороны стала уступка Монбельяра, решение о которой было принято вопреки мнению Дофина, тогда как изначально герцогиня Изабелла требовала 1.400.000 экю в качестве компенсации за опустошения, совершенные французскими войсками, плюс 30.000 экю за участие бургундцев в снятии осады Дьеппа в 1443 году. Надо сказать, что бургундская сторона не была в сильной позиции на этих переговорах и могла опасаться кажущегося сближения между Карлом VII и Генрихом VI.

Также, в Шалоне, в августе 1445 года, всплыла проблема Жана IV, графа д'Арманьяка, который по причинам проводимой им внутренней и внешней политики вызвал "негодование" короля, что привело графа вместе с детьми к заключению в тюрьму в Каркассоне. Жан IV призвал на выручку своих родственников и друзей: герцога Бретонского, герцога Орлеанского, герцога Савойского, графа де Фуа и даже короля Кастилии. В конце концов, состоялась аудиенция под председательством самого короля, находившегося в окружении принцев крови и членов Совета, во время которой представители графа подробно изложили свои просьбы. На втором слушании королевский адвокат Жан Барбен, которому было поручено "хранить честь короля", объяснил причины такой строгости к Жану IV и затребовал конфискации всего его имущество в королевстве, а также физического наказания для графа. Во время третьего слушания представители графа обратились к королю с просьбой о помиловании, что было уже классическим ходом. Карл VII дал надежду на благоприятный исход дела, фактически же, помилование было обставлено определенными условиями, из-за того, что Жан IV "пытался выдать свою дочь замуж за Генриха, короля Англии, и с этой целью вел с ним переговоры". Все это, очевидно, подпадало под обвинение в "оскорблении величества". Дознание продолжилось "с большем рвением, чем раньше", стороной защиты были предъявлены некие ценные бумаги, "и таким образом это дело, которое длилось так долго, было улажено". Создается впечатление некой инсценировки: с момента первого слушания помилование было предрешено. С одной стороны, "просьбы" об освобождении графа исходили от иностранных государей, короля Кастилии и герцога Савойского, а с другой стороны с "мольбами" к королю неоднократно обращались герцоги Орлеанский, Алансонский и Бурбонский, графы дю Мэн, Ришмон, Фуа, Дюнуа и сеньор д'Альбре. Люди короля должны были поинтересоваться у графа Арманьяка, кто же просит о его помиловании — его друзья или он сам. Только в последнем случае помилование могло быть дано при условии выполнения определенных предварительных условий и принесения присяги. Один из пунктов условий гласил, что граф Арманьяк и его дети должны были отказаться от "всех клятв, обещаний и союзов", которые они могли дать или заключить с королем Англии "или другими противниками и врагами королевства Франции в ущерб королю или его суверенитету". Это означает, что для королевской власти граф Арманьяк был не иностранцем, а подданным, который должен был подчиняться определенным правилам, особенно в вопросах внешней политики. Упомянутые выше принцы должны были дать свои письменные гарантии скрепленные их печатями, на тот случай, если граф не будет соблюдать свои обязательства, то они заставят его сделать это, и если потребуется, "силой и оружия", каждый со своим контингентом в 1.000 копий и 200 человек вооруженных дротиками и кинжалами для короля Кастилии, и эквивалент ордонансовой роты (100 латников и 200 стрелков) для герцогов Орлеанского, Бретонского, Бурбонского и Алансонского, графа дю Мэн, герцога Савойского, коннетабля, графов Ла Марш, Фуа, Дюнуа и сеньора д'Альбре. Исключительно длинное письменное помилование было даровано в августе 1445 года, за которым в октябре последовало общее отпущение грехов, но все это время Жанн IV все еще находился в тюрьме[447].

Посольство в Англию

Вследствие или в обмен на брак Генриха VI с Маргаритой Анжуйской, 14 июля 1445 года в Лондон прибыло французское посольство во главе с Людовиком де Бурбоном, графом Вандомским, и Жаком Жувенелем, архиепископом Реймсским. Это посольство прибыло не одно: его сопровождали делегации короля Кастилии, короля Рене и герцога Алансонского. 15 июля состоялась первая встреча послов с королем Англии, который в знак доброй воли трижды поднимался со своего трона, чтобы их поприветствовать. 19 июля послы получили от Карла VII и канцлера Гийома Жувенеля копии договора от 6 июля с Бургундией, что могло только укрепить их позиции. Намерением графа Саффолка было сократить преамбулы, перейти прямо к делу и высказать "кратко и ясно", "все накопившиеся требования по разным вопросам": "Молю вас, сделать нам сейчас последние из ваших предложений, а мы в свою очередь предложим вам последние из наших", "давайте не будем долго ходить вокруг да около и перейдем к конкретике". Граф так же посоветовал французским послам "не держать рот на замке, как они это делали". Переговоры продолжались до 30 июля. К этой дате англичане, очевидно, были готовы отказаться от своих претензий на французскую корону в обмен на обладание Нормандией на правах полного суверенитета. Но французы, верные своему курсу, отказали. По крайней мере, перемирие было продлено до 11 ноября 1446 года, что было нелегко, к тому же появилась перспектива встречи на высшем уровне между двумя королями во Франции. Еще более обнадеживающим было то, что на последней аудиенции архиепископ Йоркский, Джон Кемп, говоря на латыни, сообщил французским послам, что его господин ради достижения мира готов отказаться от значительной части "своего наследства" во Франции. Затем было письмо королевы Маргариты Карлу VII (от 17 декабря), касающееся "освобождения" графства Мэн, и, наконец, письмо от 22 декабря, скрепленное тайной печатью и подписанное рукой Генриха VI, в котором он обещал своему "очень дорогому дяде из Франции", "добровольно и во имя мира", передать город и замок Ле-Ман и все, чем он владел в графстве Мэн, королю Рене, как герцогу Анжуйскому, поскольку это графство находился в феодальной зависимости от Анжу, и его брату Карлу к 30 апреля 1446 года. Уступка была значительной, однако, будучи королем Франции, Генрих VI предполагал, что Мэн останется под его суверенитетом.

Отказ Генриха VI от графства Мэн

Эта крупная уступка, довольно удивительная в свете английской дипломатической традиции, могла рассматриваться Карлом VII как официальное обязательство. Было ли это вызвано негативным (или, с точки зрения французов, благотворным) влиянием привлекательной английской королевы на своего мужа, или же стремлением последнего, проявить христианскую любовь и добрую волю? Разве, согласно этого письма, послы Карла VII не говорили ему, что эта территориальная уступка будет "одним из лучших и наиболее подходящих средств для достижения мира"?

1445 год мог бы закончиться на высокой ноте (освобождением после двадцатитрехлетнего пребывания в плену в Англии Иоанна, графа Ангулемского, и помпезным приездом в Нанси Гастона IV, графа де Фуа), если бы не смерть Маргариты Шотландской, жены Дофина, произошедшей 16 августа в Шалоне. По этому поводу распространились всевозможные слухи, и было проведено дознание, которое выявило напряженность сохраняющуюся при французском дворе и еще раз продемонстрировало своеобразие характера будущего Людовика XI. С политической точки зрения, результатом стало то, что принц оказался вдовцом, без так ожидаемых наследников. По понятиям того времени, это было очень не хорошо для королевского дома Франции.

Первое, что бросается в глаза при рассмотрении четырехлетнего периода с возвращения из Лотарингии до начала отвоевания Нормандии в августе 1449 года, это не передвижения Карла VII и его двора с места на место, а скромность их путешествий в Турень, Орлеане и Берри, где они останавливались на несколько дней, недель или месяцев в резиденциях королевского домена или замках и домах, принадлежавших местным сеньорам. За это время король побывал в Шиноне, Меэн-сюр-Йевр, Туре, Бурже, Разилли, Майе (ныне Люин), Буа-Сюр-Аме, Ла-Рош-Сен-Кантен, Монбазоне и Шампиньи-сюр-Вед. Во всем этом не было ничего особо впечатляющего, как и ничего слишком недостойного великого короля. Самым примечательным местом, которое король посетил был Меэн-сюр-Йевр, прекрасное наследие Иоанна, герцога Беррийского. "Эксцентричными" можно назвать только две поездки: в Лаварден в марте 1448 года, чтобы приблизиться к Ле-Ману, когда шли разговоры о его осаде, и Монтаржи в октябре и ноябре 1448 года. Очевидно, что Карл VII с его склонностью к агорафобии, сопровождавшейся глубоким и вполне оправданным недоверием ко вся и всем, любил жить в сельской местности и предаваться безгрешным удовольствиям (охоте) или греховным (сексу) в относительной свободе, что не мешало ему принимать участие в придворных развлечениях — поединках и балах, центром которых, например, неоднократно становился замок Разилли. Чтобы обеспечить его надежную защиту, короля везде и всегда сопровождала шотландская гвардия. Возможно, такой размеренный образ жизни повлиял на его политику, поскольку он стремился никуда не торопиться и просто получать удовольствие. На этом этапе его царствования скоропалительные решения и бессистемные действия были уже не уместны. Приоритет отдавался коллективным обсуждениям дел в Совете, что не означало, что мнения одних людей не имели большего веса, чем других, например, мнение Пьера де Брезе, военачальника и дипломата, чья политическая карьера в 1450 году достигла своего пика. В своей эпитафии написанной в 1465 году Шатлен описывает графа де Молеврие (таков был его главный титул) следующим образом: "Храбрый, добрый и доблестный рыцарь, / Разумный и славный оратор"[448]. С точки зрения людей того времени, мужество, мудрость и красноречие являлись тремя главными качествами государственного деятеля.

Прекрасная Агнесса

Здесь возникает проблема, которая так волновала историков XIX века, о роли "красавицы Агнессы": оказала ли она реальное и положительное влияние на своего любовника, побудив его к действию, или он пробудился от своего бездействия еще до того, как было засвидетельствовано ее присутствие в его постели? Была ли она украшением его двора (как маркиза де Помпадур во времена Людовика XV) или же она создала дурную славу "христианнейшему королю"? В одном документе 1445 года Агнессе было дано прозвище Helyos (Солнце), но подразумевает ли это, что она дала Карлу VII несколько лет тепла и света?[449] Историк должен противостоять укоренившемуся мнению, что присутствие свободной женщины, сочетающей в себе обаяние с остроумием и молодостью, осуждаемой женоненавистниками и фанатиками, может быть полезным только для зрелого, лишенного энергии и даже временами подавленного мужчины. Письменные и другие источники, касающиеся Агнессы, довольно скудны: несколько писем, фрагменты счетов, обрывки административных документов, краткие рассказы хронистов, анекдоты, достоверность которых вызывает сильные сомнения, а также по крайней мере один рисунок художника Жана Фуке (и, возможно, картина[450]), что само по себе является подлинным свидетельством ее недоброй славы. Глядя на этот рисунок, мы можем сказать, что критерии женской красоты за время прошедшее с XV века существенно изменились, хотя это дело вкуса. Но несомненно то, что в свое время она слыла очень красивой женщиной и даже самой красивой в королевстве, если не в мире. Два видевших ее хрониста, один относившийся к ней довольно благосклонно (Оливье де Ла Марш), а другой откровенно враждебно (Жорж Шатлен), говорят об этом в один голос. В любом случае, факт остается фактом: Карл VII был глубоко влюблен в Агнессу, "очарован" и даже "обескуражен" ей. У него от Агнессы было четыре дочери, из которых три переживших младенческий возраст были выданы замуж за аристократов[451]. Возможно, потому что король хотел, чтобы она принадлежала только ему (но удалось ли это ему?), она осталась незамужней, тогда как обычно любовницы принцев выходили замуж, хотя бы для приличия. Агнесса (Аньес) подписывала свои письма, без каких-либо титулов. Вероятно, она родилась в 1422 году в семье пикардийских дворян Соре (отсюда женский вариант фамилии Сорель) и именно поэтому ее называли демуазель. В 1444 году она была принята ко двору Изабеллы Лотарингской, первой жены короля Рене. Когда Изабелла прибыла ко двору Карла VII, вполне вероятно, что Агнесса королю сразу понравилась и он представил ее ко двору королевы, Марии Анжуйской, которая не смогла отказать мужу. В принципе, похоже, что Агнесса так и оставалась придворной дамой королевы, хотя по факту ей не служила. Оливье де Ла Марш вводит ее в свое повествование в 1445 году, во время переговоров в Шалоне между Карлом VII и Изабеллой Португальской. По словам хрониста, Изабелла тогда посочувствовала Марии Анжуйской как обделенной вниманием мужа женщине.

Постепенно Агнесса стала получать от короля в дар земельные владения и недвижимое имущество. Первым приобретением, еще в 1444 году, стал замок Ботэ-сюр-Марн (недалеко от Венсенского замка, где когда-то умер Карл V), который долгое время считался "самым красивым, удобным и лучшим замком во всем Иль-де-Франс"[452]. Затем последовали шателения Роксерьер (в Тулузене), город, замок и сеньория Иссудён (в Берри) и даже город и замок Вернон, который был отвоеван у англичан 28 августа 1449 года. К недвижимому имуществу были добавлены драгоценности: три душеприказчика Агнессы, Жак Кёр, с которым она вела дела, как и многие другие придворные, мэтр Роберт Пуатевин, известный врач, который лечил Маргариту Шотландскую и служил при дворе королевы, и мэтр Этьен Шевалье, были вынуждены в декабре 1450 года, через десять месяцев после ее смерти, продать королю "некоторые драгоценности и кольца", принадлежавшие ей, за сумму 20.600 экю. В то время в распоряжении короля такой суммы не было, поэтому он предоставил в качестве эквивалента оплаты доходы от соляных складов в Лангедоке[453]. Положение королевской фаворитки не преминуло сказаться и на членах ее семьи, так один из братьев Агнессы, Жан Соре, стал Великим ловчим Франции, а один из ее родственников стал аббатом Сен-Крепен-де-Суассон, затем епископом Нима и, наконец, епископом Шалона. Ее мать, Екатерина де Миньеле, смогла купить конфискованную у Жака Кёра сеньорию Сен-Жеран-де-Во в Бурбонне за 3.000 экю. Перед смертью, проживая в доме близ аббатства Жюмьеж, 9 февраля 1450 года, Агнесса умоляя о заступничестве Святую Марию Магдалину, "великую грешницу", к которой, что примечательно, она испытывала настоящую преданность, составила завещание, о котором сохранились лишь фрагментарные сведения в иных документах, позволяющие все же оценить размеры ее состояния. Ее благотворительность, благочестие и покаяние принесли пользу бедным, а также многим религиозным учреждениям. Не маловажно, что Агнесса имела право на великолепную гробницу в коллегиальной церкви Сен-Ур в Лоше, со следующей надписью: "Благородная демуазель Аньес Сюрель при жизни была дамой де Бо, де Роксерьер, де Иссудён и де Вернон-сюр-Сен, милостивой ко всем людям, щедро жертвовавшей Церкви и беднякам и умершей в девятый день февраля в год благодати M CCCC XLIX[454]. Молитесь Богу за ее душу. Аминь". Что касается ее сердца, то оно было захоронено в аббатстве Жюмьеж. Сильно опечаленный потерей Агнессы, Карл VII, внимательно следил за тем, чтобы его фаворитке были оказаны все посмертные почести. Он также попросил поэта Жака Миле сочинить в ее память эпитафию на латыни.

Современников поражало то, что эта интимная связь была выставлена напоказ, а Агнесса стала известна как королевская наложница. Пий II в своих Комментариях (Commentaires) говорит, что она была рядом с королем повсюду: за столом, в постели и даже в Совете (что вряд ли достоверно). Тот же автор добавляет, что, когда Карла VII упрекнули в неподобающем поведении, он ответил, что она играет при нем роль шута, развлекая и отвлекала его от дурных мыслей. Многие при дворе роптали, что эта фаворитка, помимо греха прелюбодейства, обходилась казне очень дорого и вела себя как принцесса. Когда в апреле 1448 года она отправилась в Париж, чтобы совершить паломничество к святилищу Святой Женевьевы и заодно посетить свой "Замок красоты", она была оскорблена тем, что жители столицы не приняли ее с почестями, приличествующими ее статусу, и назвала парижан наглецами и негодяями. Парижский Буржуа, передающий эту историю (надо сказать, что он не испытывал к Карлу VII ни симпатии, ни почтения), пользуясь случаем, помянул царицу Вавилона Халдейского, Семирамиду, которая, переспав со своим сыном, решила оправдать свой поступок, издав указ, разрешающий любому совокупляться со своей матерью, сестрой или дочерью. Короче говоря, в силу пословицы Свита короля внимательно следит за ним (Selon signeur, mesnie duyte), поведение короля и Агнессы было очень дурным примером: "Когда государь и его дама публично совершают великие грехи, его подданные тоже начинают грешить"[455]. Процитируем стихи из Воспоминаний о чудесах нашего времени (Recollection des merveilles advenues en notre temps) Жоржа Шатлена: "Я видел, как по Франции расходились, / Презрительные насмешки, / Корень и основа, / Всех оскорблений, / Грешной гордыни / И похоти / Женщины, творившей зло, / Ради своей выгоды"[456]. Гордость и похоть, вот те слова пришедшие на ум поэту, чтобы описать Агнессу Сорель.

Так что же было позитивного в ее присутствии рядом с королем? Агнессе приписывают поддержку Пьера де Брезе, деятельность которого во время царствования Карла VII оценивается историками положительно. Дело в том, что находясь на смертном одре она призвала к себе Брезе, одновременно с Гийомом Гуфье, который сопровождал ее во время визита в Париж 1448 году. А в 1446 году, как мы увидим ниже, Дофин относился к Брезе, и Агнессе с одинаковой ненавистью. Оливье де Ла Марш считал, что она обрела слишком большую власть и оттеснила от "короля его верных советников и благородных соратников, которым король с тех пор не оказывал должного внимания"[457]. Жаль, что автор не назвал ни одного из них по имени: возможно, это был просто вопрос продвижения того или иного ее протеже. В Жувенеле (Le Jouvencel) Жана де Бюэя есть сцена, где "лилейная красавица", окруженная стайкой хорошеньких девушек, побуждает Карла VII к борьбе с врагом: "Веди нас на войну, ты и твои соратники покроете себя славой [...]. Великие короли должны свершать великие дела"[458]. Действительно ли эта сцена, которая звучит как нечто из придворного романа, имела место? И когда? Бездоказательно считается, что это произошло летом 1449 года, до принятия решения о разрыве перемирия с Англией в одностороннем порядке. Этого нельзя исключать, однако очевидно, что это тщательно продуманное решение было принято единогласно на заседании Большого Совета в Лез-Рош-Траншелон. "Прекрасная Агнесса", очевидно, на нем не присутствовала, но могла действовать за кулисами.

Самое очевидное, что поразительно эффектное, "триумфальное" восхождение Агнессы Сорель было делом рук короля, обуянного пламенем "безумной плотской страсти". Но он мог бы вести себя более осмотрительно. Ведь именно статус, который он дал Агнессе, поразил и шокировал большую часть общества (добропорядочных буржуа, простой народ, духовенство). Она слишком дорого обходилась казне, не говоря уже о ее нарядах, которые были слишком нескромными. Поэтому даже приверженцы Карла VII, такие как Марциал Овернский, воздерживались от высказываний на эту тему. Что касается королевского историографа Жана Шартье, то он решил, по случаю ее смерти, посвятить Агнессе целое произведение. Поскольку ее обвиняли в том, что она жила с королем в греховной связи, Шартье провел собственное дознание, чтобы выяснить правду. После допроса, под присягой, дворян, врачей и других королевских слуг, он пришел к выводу, что если у короля и Агнессы и было соитие, то это произошло до 1444 года, когда она была еще придворной дамой герцогини Лотарингской. Подарки, которые она получала, были результатом благосклонности королевы. И наконец, согласно показаний духовника Агнессы, доктора богословия, монаха-августинца, магистра Дени Лапостола, который окормлял ее в течение долгого времени, он удостоверяет ее благочестие. Что это, наивность Жана Шартье? Возможно, но также и попытка обелить поведение короля[459]. Но действительно ли это было необходимо на данном этапе царствования?

Король и Дофин: конфликт поколений

Более важное политическое значение имело значительное ухудшение отношений между королем и Дофином в 1446 году.

Можно было предположить, что реформа армии и заключение перемирия с Англией укрепит позиции королевской власти, ведь уже в 1445 году жители Меца добавили к имени Карла VII прозвище Победоносный. Но на самом деле, король продолжал оставаться бездеятельным. Его практика управления страной, заключавшаяся в том, что он делегировал большую часть своих полномочий "главному министру", побуждала окружающих стремиться вытеснить этого назначенца, даже не думая о последствиях. Тут сразу вспоминается пара Людовик XIII ― Ришелье и окружавшие их заговоры, хотя существуют и многие другие примеры.

Словом, интриги при дворе продолжались, что могло в перспективе привести к кровавым раздорам. Вопрос о месте Дофина в управлении государством оставался открытым. Людовик не был лишен ни таланта, ни амбиций. Он отличился под Дьеппом в 1443 году, в походе против графа д'Арманьяка в 1444 году и, в меньшей степени, в войне со швейцарцами в 1444–45 годах. И его заслуги, королем не были забыты. Но режим соправления отца и сына был немыслим. В течение 1446 года Дофин, хотя и не обладая достаточной военной силой (он имел всего лишь отряд телохранителей, состоящий в основном из арбалетчиков), пытался привлечь к себе с помощью союзов, основанных лишь на клятвах, ряд принцев и знатных сеньоров. Целью этих заговоров было изолировать короля, нейтрализовав его шотландскую гвардию, или даже поместить его (например, в башню замка Шинон) под охрану 300 или 400 человек стражи, а затем избавиться от Пьера де Брезе, при необходимости умертвив. В заговоре участвовал Жан де Бюэй, который в то время был очень близок к Дофина, но Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, испугавшись, отказался. Заговор, если он вообще существовал, был раскрыт в сентябре 1446 года. Король был вынужден отреагировать и разрешил своему сыну отправиться в Дофине, но на ограниченное время. Это было дисциплинарным наказанием, а не изгнанием. Уже давно было принято, что Дофине управляли не сменявшие друг друга Дофины, а губернаторы, назначенные королем. Людовик же, прибывший в Дофине в начале 1447 года, через несколько дней после рождения своего младшего брата Карла (26 декабря 1446 года)[460], считал себя сувереном территориального княжества, причем весьма немаленького, которым он мог управлять по своему усмотрению, что и делал в течение почти десяти лет, вплоть до своего поспешного бегства в августе 1456 года. В результате Карл VII больше не мог рассчитывать на эту провинцию ни в финансовом, ни в военном отношении. К тому же король лишился человека, который, в силу своего статуса и способностей, мог бы оказать ему неоценимую услугу в то время, когда восстановление королевства было далеко не завершено, но все еще предполагалось.

Не исключено, что враждебность Дофина была направлена и против "Прекрасной Агнессы". Отвергла ли она его ухаживания, хотел ли он защитить честь своей матери королевы, считал ли он, что она связана с Пьером де Брезе? Обо всем этом ходило много слухов. Один из них был пересказан Пием II, утверждавшим, что Дофин угрожал любовнице отца мечом, которая смогла избежать опасности лишь укрывшись в спальне короля. Более того, согласно Мартинианской хронике, Дофин "несколько раз прилюдно порицал своего отца из-за греховной связи с Агнессой"[461]. Это подтверждает и Элеонора де Пуатье в своем сочинении о жизни при дворе: "Я видела, как король Франции [Людовик XI] был наказан своим отцом, королем Карлом, за какие-то раздоры, причиной которых, как говорили, была прекрасная Агнесса"[462].

Завершение раскола антипапы Феликса V

Как и другие страны и народы латинского христианства, король Франции, его подданные и его так называемая Галликанская Церковь, утвержденная Прагматической санкцией, были затронуты новым церковным расколом. 24 января 1438 года участники Базельского Собора, претендовавшие на всю полноту власти в Церкви, решили отстранить от нее Папу Евгения IV и даже низложить его (25 июня). Поэтому необходимо было избрать нового понтифика, что являлось довольно сложной процедурой, поскольку на Соборе теперь присутствовал только один кардинал, Луи Алеман, архиепископ Арля, который стал его председателем. Тем не менее, была создана коллегия выборщиков, в которую, помимо Алемана, вошли 32 сановника, большинство из которых принадлежали к "французской нации", состоящей из епископов, аббатов и магистров богословия. Среди последних был и Тома де Курсель. Результат выборов, прошедших 5 ноября 1439 года, был довольно неожиданным: новым Папой стал Амадей VIII, герцог Савойский, который уже пять лет как отошел от дел, передав власть своему старшему сыну Людовику. Амадей был известен своим благочестием, хотя и был простым монахом Рипальского аббатства под Тононом, на берегу Женевского озера. Там он основал рыцарский Орден Святого Маврикия, члены которого стремились следовать по пути праведности. Будучи избранным Папой, Амадей 17 декабря принял имя Феликс V, был коронован в Базеле 24 июля 1440 года и, как мог, на следующий день, отслужил свою первую мессу. Цель его избрания заключалась в том, что, будучи родственником различных королевских и княжеских семей, он сможет расширить сферу влияния Базельского Собора. Так возник новый церковный раскол, масштабы и продолжительность которого невозможно было предугадать.

Карл VII, после некоторых колебаний, сохранил свое послушание Евгению IV, поскольку в то время уже не испытывал доверия к Базельскому Собору, который он назвал "говорильней", и потерял интерес к выдвинутым на нем идеям, хотя Прагматическая санкция была ими буквально пропитана. Его предпочтение папской монархии дополняло его недоверие к Генеральным Штатам. Пьер де Версай, епископ Мо, зашел еще дальше, написав в своем трактате: "Управление Церковью было задумано Христом как монархия" (Regimen Ecclesiae a Christo fuit ordinatum monarchicum). И неважно, что эта формулировка с точки зрения истории и богословия была весьма спорной.

Несмотря на все приложенные усилия, Феликс V испытал несколько неудач. В частности, он не смог назначить новых французских кардиналов. Духовник короля Жерар Маше, отказался от такого сомнительного предложения, как и Филипп де Коэткис, архиепископ Тура, и Амеде де Таларю, архиепископ Лиона. 23 февраля 1447 года умер Папа Евгений IV. 6 марта его сменил Томмазо Парентучелли, бывший некогда секретарем кардинала Альбергати, и принявшим имя Николай V. Новый Папа был гуманистом, покровителем искусств и более гибким политиком, чем его резкий предшественник. В августе 1447 года в Лионе состоялась международная конференция, на которой председательствовал Жак Жувенель, архиепископ Реймса, а Тома де Курсель представлял интересы короля Франции. 12 декабря Николай V издал буллу, которой конфисковал владения Амадея VIII и передавал их Карлу VII и его сыну. В то же время он возложил на короля задачу покончить с церковным расколом. Через год, в июле 1448 года, большое французское посольство отправилось в Рим. Среди послов были Жак Жувенель, маршал де Лафайет, Жак Кёр[463] и конечно же Тома де Курсель. "Не было человека, который когда-либо видел, чтобы посольство въезжало в Рим с таким великолепием"[464]. Николай V приветствовал французов по-отечески. В своем письме он ободрял Карла VII: "Пусть Ваше Величество упорствует в своем святом начинании, пока не увидит восстановление единства в Церкви Божьей. Продолжайте так же верно охранять и защищать Апостольский Престол, который Ваши предки всегда почитали и поддерживали прежде всех других государей, справедливо заслужив таким образом титул христианнейших королей". Феликс V был вынужден отречься от престола 7 апреля 1449 года, но в качестве утешения получил кардинальскую шапку. То, что осталось от Базельского Собора (около ста делегатов), переехало в Лозанну и единогласно избрало Папой Николая V (таким образом, он стал дважды избранным). Антипапа Феликс скончался в Женеве 7 января 1451 года.

Многие считали, что именно Карл VII положил конец этому церковному расколу. В письме, датированном апрелем 1449 года и адресованном королевскому Совету, Жак Жувенель не без лести писал: "Королю и его народу Бог дал силу искоренить раскол и оказать Церкви многие другие милости, столь же чудесные как и те, что он постоянно дарует своему королевству и народу в гораздо большей степени, чем кто-либо из христианских государей". Николай V, 4 мая 1449 года, также поздравил короля написав: "Ваше Величество является величайшим из всех христианских королей, каковыми были и его предки"[465]. Преодоление церковного раскола не прошло незамеченным и во Франции, так в Париже в четверг 5 мая 1449 года на улицах были зажжены костры, как в День Святого Иоанна, а в пятницу 6 мая, которая была объявлена праздничной, в общей процессии вокруг аббатства Сен-Виктор приняли участие, как говорили, более 10.000 человек[466].

Освобождение Ле-Мана

Турское перемирие, имевшее ограниченный срок действия, официально рассматривалось двумя враждующими сторонами как прелюдия к заключению настоящего мира. С одной стороны, Генрих VI обязался уступить Ле-Ман и графство Мэн, формально не отказываясь от своего суверенитета над этой территорией, а с другой стороны, он принял идею встречи на высшем уровне со своим "дражайшим дядей из Франции" на континенте или даже в месте, находящемся под контролем Карла VII. Поговаривали о Париже или Шартре. Но смогла бы, эта встреча, которая несколько раз откладывалась и так и не состоялась принести положительные результаты, благодаря вдохновению Святого Духа? Возможно. С другой стороны, несмотря на взаимные претензии, перемирие последовательно продлевалось: до 1 апреля 1447 года, до 1 января 1448 года, до 1 января 1449 года и, наконец, до 1 апреля 1450 года.

Многие нормандцы умоляли Карла VII ни в коем случае не уступать эту провинцию англичанам: сделайте так, чтобы мы не стали "хвостатыми англичанами"[467] ведь "мы всегда рады кричать Сен-Дени!" Увлеченный своим порывом, автор причитаний, в которых выражено это пожелание, просит Дофина, коннетабля Ришмона, короля Сицилии, герцогов Бретонского, Бургундского, Алансонского, Бурбонского, Савойского, графов Ангулема, Мэна, Ла Марша, Клермона, Э, Невера, Этампа, Арманьяка, Ретеля, Фуа, Лаваля, Танкарвиля, Сен-Поля, Аркура, Водемона, Даммартена и, наконец, маршала Лоэака, чтобы они ходатайствовали об этом перед королем[468]. Короче говоря, вся феодальная Франция наконец-то должна была воссоединиться!

Освобождение Ле-Мана и других мест далось с трудом. Хотя Генрих VI обещал это в письме Карлу VII от 28 июля 1447 года, и отдал приказ своим уполномоченным, это произошло только восемь месяцев спустя, после того как Карл VII переехал в Лаварден и продемонстрировал силу приказав своим чиновникам подготовить продовольствие, лошадей и артиллерию. Ордананским ротам, размещенным по всему королевству, было приказано прибыть в места сбора и быть готовыми к действиям. Так например, из Оверни пришли латники и стрелки роты сеньора д'Орваля, а из Ниверне — Потона де Сентрая. В целом, созданная в 1446 году, система комплектования армии работала. Даже Париж предоставил 60 лучников и арбалетчиков под командованием сеньора Жермена Брака. В целом, королевская армия насчитывала от 6.000 до 7.000 человек. Англичане могли только защищаться, поскольку у них было только 2.500 человек разбросанных по нормандским гарнизонам, да и те весьма неохотно повиновались своему королю. В 10 часов утра 15 марта 1448 года Осборн Мандефорд от имени Генриха VI представил Карлу VII декларацию, в которой ради сохранения мира предлагалось передать графство Мэн королю Рене и Карлу, графу дю Мэн, с сохранением над ним суверенитета английского короля. Надеялась ли английская сторона, что Карл дю Мэн принесет оммаж Генриху VI, который все еще официально являлся королем Франции и Англии? Если да, то провал этой затеи был неизбежным. На следующий день англичане покинули графство, взяв с собой шестимесячный запас продовольствия. Даже сегодня английская историография рассматривает все это как результат "безответственного личного обещания" их короля.

Однако королевский Совет Генриха VI по ту сторону Ла-Манша и его французский аналог в Руане не отказались от защиты континентального "наследия". В Нормандии все еще оставалось много более или менее дисциплинированных и хорошо подготовленных английских гарнизонов. Кроме того, сохранялась надежда, что ни герцог Бретонский, ни герцог Бургундский, короля Франции не поддержат. Надо сказать, что и эта надежда оказалась напрасной, что продемонстрировала встреча, состоявшаяся в Водрёй в ноябре 1448 года. На встрече присутствовали не только послы Карла VII во главе с графом д'Э и епископом Парижа, Гийомом Шартье и послы Генриха VI, включая архиепископа Руана Рауля Русселя и епископа Чичестерского Адама Молейнса, но и представители герцогов Бургундского и Бретонского. Представитель Филиппа Доброго, Пьер де Гу, настаивал на том, что его господин был настоящим вассалом (хотя и не приносил оммаж) и подданным своего суверена, короля Франции, и не был обязан королю Англии ни оммажем, ни клятвой, даже если из-за прежних раздоров в королевстве, между ними могли существовать какие-либо связи. Что касается представителя герцога Бретонского, Мишеля де Партене, то он напомнил, что его господин, Франциск I, никогда Генриху VI оммажа не приносил. Напротив (но об этом не было сказано), 16 марта 1446 года состоялась церемония принесения герцогом Бретонским двойного оммажа Карлу VII: простой оммаж за герцогство Бретань и тесный оммаж за графство Монфор.

Одним словом, недоверие сохранялось с обеих сторон, хотя терпение все еще присутствовало. С французской стороны претензии заключались в том, что английское правительство систематически прибегает к затягиванию времени и уклонению от прямых ответов. Жан Жувенель дез Юрсен, который участвовал в переговорах в 1435 и 1440 годах, но отсутствовал 1445 году, по этому поводу выразился так: не имеем ли мы дело с "самым хитрым, злобным и лживым народом в мире"?[469]

Поэтому стоит ли ли говорить, что в конце концов конфликтующие стороны прибегли к оружию? С французской стороны, было принято, сопряженное большим с риском решение, которое ни в коем случае не было предопределено, поскольку никто не мог предвидеть способность к сопротивлению и стойкость противника.

Вольные стрелки

Чтобы увеличить шансы на победу, Карл VII завершил реорганизацию своей армии. Первым шагом стало учреждение корпуса Вольных стрелков. Согласно акта от 28 апреля 1448 года, каждый приход королевства должен был содержать хорошо экипированного лучника (или арбалетчика), которого выбирали местные представители короля. Эти стрелки должны были регулярно тренироваться, получать жалование в размере 4 франков в месяц, когда их призывали в действующую армию и иметь освобождение от налогов, отсюда и их название. Было даже предусмотрено, что сеньоры соответствующих шателений должны ежемесячно собирать своих вольных стрелков (хотя это было очень накладно), а королевские уполномоченные за этим следить. Каждый вольный стрелок давал клятву верно служить королю. Естественно, что в реализации этой амбициозной программы, целью которой было создание национальной пехоты, возникла некоторая задержка, поскольку все вольные стрелки должны были быть зарегистрированы с указанием их имен и прозвищ. При всей своей сложности, система, которая должна была обеспечить королю 8.000 вольных стрелков, не была слишком обременительной для приходов при условии, что платить будут все. Она также опиралась на существование, разбросанных по всему королевству, людей, имеющих вкус к войне и готовых служить по собственной воле[470]. В общем расчет строился на том, чтобы каждые 80 очагов (домохозяйств), что эквивалентно примерно 400 жителям, содержали одного стрелка[471].

После реорганизации коммунального ополчения сразу же взялись за упорядочение военной службы дворян. Актом от 22 мая 1448 года всему дворянству, будь то прямые вассалы короля или вассалы его вассалов вменялось являться на военную службу "конными и с оружием", когда бы их ни вызвали в бан и арьер-бан. Это было не что иное, как возвращение к прежней системе комплектования армии, которая за прошедшие тридцать лет была почти забыта. Поэтому бальи, сенешали и "выборные должностные лица по сбору эдов"[472] должны были собраться в главном городе своего округа и записать имена и фамилии дворян, а также точную стоимость их фьефов. Все обязанные королю военной службой должны были быть готовы к сбору в течение шести месяцев. За время службы им должно было выплачиваться жалование: 15 турских ливров в месяц для латника, 7 турских ливров и 10 турских су для лучника. Речь шла о том, чтобы взять под контроль благородное сословие в масштабах целого королевства, а также сократить число иностранных наемников. Всех, кто подчинился этому распоряжению правительства, и тех, кто его ослушался (а такие должны были быть), надлежало еще и зарегистрировать. Так что для королевских чиновников работы было еще непочатый край[473].

Можно было предположить, что 1430–1439 годы, в результате "эффекта Жанны д'Арк" и примирения с герцогом Бургундским, станут решающим десятилетием для восстановления королевства и французской королевской власти. Но это произошло только в 1440–1449 годах, прежде всего потому, что Карл VII, отвечая на призывы своих подданных, наконец-то, но не без труда, вышел из оцепенения. Именно тогда, несмотря на продолжающийся экономический и демографический кризис, он смог решительно осуществить свою монополию на ведение войны, введение налогов, внешние сношения и утвердить себя в качестве главы Церкви Франции.