Карл VII. Жизнь и политика

Карл VII и его Франция

Около 1400 года, включая Дофине, суверенитет короля Франции в принципе распространялся на территорию примерно на 450.000 км². Правда, область, в которой он непосредственно осуществлял свои полномочия, была более ограниченной и включала в себя земли королевского домена, то есть там, где между ним и теми, кого он называл своими подданными, не было территориального княжества (понятие, кстати, довольно расплывчатое), или апанажа члена королевского рода и его потомков мужского пола, рожденных в законном браке. Апанажи выделялись для того, чтобы избежать равного раздела имущества и предоставить его обладателю земельные владения, доходы с которых могли удовлетворить его материальные потребности. Владельцы апанажей постоянно претендовали на самостоятельное управление своими землями и стремились избежать вмешательства королевских чиновников. Поэтому искусство короля, если он не хотел довольствоваться только ресурсами своего домена, какими бы обширным он ни были, заключалось в том, чтобы находить компромисс с этими принцами, герцогами, графами, баронами и сеньорами, обладателями права вершить правосудие в своих владениях, и принуждать их оказывать ему регулярную политическую, военную и финансовую поддержку. Правда, подобная задача была проще в отношениях с церковными владыками, которые были гораздо менее могущественны, чем, например, в Империи и король мог без особых проблем рассчитывать на материальную и моральную поддержку архиепископа-герцога Реймса, епископа-графа Бове, архиепископа Санса и прочих.

Королевство Франция было единым и неделимым с неотъемлемыми и не неотчуждаемыми правами короны, но около 1400 года оно все же представляло собой географическую мозаику, в которой многие части сохраняли свою автономию и своеобразие. Королевский домен был разделен на ряд бальяжей и сенешальств разного размера, а бальи и сенешали по-прежнему претендовали на определенное право контроля над территориями, выходящими за границы их округов. Над ними король мог также назначать губернаторов, генерал-лейтенантов и генерал-капитанов, чья власть, особенно в области обороны страны, распространялась на несколько бальяжей или сенешальств. Границы ответственности зачастую проходили по рекам. Таким образом, к моменту рождения будущего Карла VII в Лангедоке распоряжался губернатор в лице его двоюродного деда Иоанна, герцога Беррийского, который занимал эту должность с 9 мая 1401 года.

В 1418 году, с возникновением раскола в королевстве, ситуация полностью изменилась, поскольку Дофин, ставший герцогом Беррийским и графом Пуату, в противовес своему отцу, создал собственное государственное образование. Некоторое время у него были серьезные опасения, что Лангедок (та другая Франция, которая с 1300-х годов без особых проблем была интегрирована в королевство) от него ускользнет, ведь Жан де Грайи, граф де Фуа, которого Дофин 20 января 1419 года назначил губернатором этой провинции, повернул против него и два года спустя, 21 октября 1421 года, пообещал признать Генриха V Английского законным наследником и преемником короны Франции, "в обмен на лейтенантство или управление Лангедоком"[771]. Однако поколебавшись, Жан де Фуа, отказался от своих обязательств английскому королю и в итоге примирился с Карлом VII, который 6 января 1425 года назначил его своим лейтенантом и губернатором Лангедока с солидным жалованием в 24.000 турских ливров в год. Он оставался им до 1436 года. Город Лион, также являлся сторонником Дофина, а затем и короля.

Естественно, Карл VII, который, несмотря договор в Труа 1420 года, был единственным воплощением законной власти, а не мятежным сыном, которого осудили его противники, отнюдь не отказался от попытки установить свою власть повсюду. Точно так же Генрих V, король Англии, был полон решимости подчинить своей власти все французское королевство. В этих условиях противостояние двух "подчинений" было неизбежным. Неудачи, больше военные, чем политические, означали, что территория контролируемая Карлом VII в перспективе имела тенденцию к уменьшению. Своего минимума она достигла в 1429 году, во время осады Орлеана. В некоторых местах "английская Франция" уже пересекла Луару и претендовала на признание в Бретани. В то время власть Карла VII была ограничена территорией примерно 200.000 км², к тому же, дома Бурбонов и Анжуйцев, например, имели тенденцию проводить свою собственную политику, которая не всегда совпадала с тем, что можно назвать королевской политикой. Что касается герцога Орлеанского, находившегося в плену в Англии, то он стремился уберечь свое герцогство, а также графство Блуа, от несчастий войны.

Успехи Жанны д'Арк в 1429 году и снятие осады Компьеня в следующем году позволили Карлу VII укрепиться к северу от Луары (Бове, Шалон, Лаон, Мелён, Реймс, Санс, Труа и т. д.). После заключения Аррасского мира в 1435 году, Парижский округ был постепенно отвоеван, и в тоже время королевская власть утвердила свое присутствие на юго-западе, где английская Гиень, была вынуждена только обороняться. На момент заключения Турского перемирия в 1444 году площадь "подчинения" Карла VII можно оценить в 320.000 км². Затем последовало возвращение графства Мэн (10.000 км²), отвоевание Нормандии (30.000 км²: "6 дней пути в длину и 4 в ширину", как говорили в то время), которая была потеряна тридцатью годами ранее, и завоевание английской Гиени (около 15.000 км²). В результате площадь королевства Карла VII составила около 375.000 км². В Книге описания стран (Livre de la description des pays), написанной Герольдом Берри в последние годы царствования, говорится о королевстве Франция длиной 22 дня пути от Л'Эклюза (Слейса) во Фландрии до Сен-Жан-Пье-де-Порта, "преддверия королевства Наварра", и шириной 16 дней пути от Пуэнт-Сен-Матье (Бретань) до Лиона на Роне[772]. Но Герольд Берри включил сюда и часть бургундского домена, расположенного в королевстве, а не в Империи, а также герцогство Бретань, где власть Карла VII были номинальной или даже полностью отсутствовала. С другой стороны, автор не учитывает Дофине с его 20.000 км², где король, несомненно, был господином, хотя юридически эта провинция все еще была имперским леном (по крайней мере, для тогдашнего императора Фридриха III). В 1461 году королевский домен включал в себя Нормандию, Иль-де-Франс, Шампань, Турень, Пуату, Сентонж, Лионне, Гиень и Лангедок. Статус апанажа имели: герцогство Анжуйское и графство Мэн, герцогство Алансонское и графство Перш, герцогство Орлеанское и графство Блуа, герцогства Бурбонское и графство Овернь. Другие крупные владения располагались в основном на Юге: герцогство Барское, графства Перигор, Фуа, Арманьяк, Комменж и сеньория Альбре.

Все земли королевского домена были разбиты на административно-территориальные округа: сенешальство Ажене, бальяж Горная Овернь, сенешальства Бокер и Ним, бальяжи Берри и Кан, сенешальства Каркассон и Безье, бальяжи Ко, Шартр, Шомон-ан-Бассиньи, Котантен, Эврё, коммуны Жеводана и Жизора, сенешальства Гиень, Лан, Лимузен и Лион, бальяжи Мант, Мо, Мелён, Монтаржи, Монферран, превотство и виконтство Париж, сенешальства Перигор, Пуату и Керси, бальяж Руан, сенешальство Сентонж, бальяжи Сен-Пьер-ле-Мутье, Санлис и Санс, сенешальство Тулуза, бальяжи Турень, Турне, Труа, Веле, Вермандуа, Витри и Виваре. Также существовали губернаторство Дофине, губернаторство Гиени, губернаторство Лангедок и Великое сенешальство Нормандии. Город Монпелье также имел право управляться губернатором.

Не менее важными были налоговые округа. Для сбора чрезвычайных налогов королевство было поделено на четыре генеральных округа: Лангедок, Лангедойль, Заречье (территория за рекой Сена) и Нормандия. Каждый из них в свою очередь делился на несколько меньших округов.

Что касается церковных епархий и провинций, то они были самыми стабильными административными образованиями, известными всем подданным (каждый знал к какой епархии он принадлежит), но они не касались непосредственно королевской власти. Последняя, с своей стороны, опиралась на сеть приходов, каждый из которых облагался прямым налогом, и даже если местные чиновники справедливо распределяли его между очагами (домохозяйствами), все равно "сильные несли слабых", к тому же каждый приход в принципе должен был содержать одного вольного стрелка, хотя существовала возможность от этой обязанности откупиться. А вот добрые города, такие как Пуатье или Лион, могли облагаться налогом на содержание нескольких вольных стрелков. Генеральные приемщики доходов более или менее знали, на какое количество приходов они могут реально рассчитывать (их было около 12.000?). Однако с начала XV века распространилось фантастическое убеждение, согласно которому в королевстве Франция было 1.700.000 приходов, 700.000 из которых были разорены войной, но если с каждого из не разоренных собрать по 20 франков налога, то король должен был иметь в своем распоряжении 20.000.000 миллионов франков, что хватило бы на покрытие всех его расходов и даже больше![773]

С самого начала феодализма королевство также было разделено на определенное количество шателений и в середине XV века, управляющие замков сохраняли за собой, в большей степени, чем иногда считается, реальные права на отправление правосудия, поддержания порядка и обороны округи[774].

У короля были великие вассалы, которые приносили ему оммаж, что для современников (таких как французский герольд из Дебатов герольдов Франции и Англии (Débat des hérauts d'armes de France et d'Angleterre)), было, из-за их количества, знатности и того факта, что они были не просто носителями титула, но обладали реальной властью, подтверждением великолепия королевства Франции, в отличие от Англии[775]. В одном документе 1452 года перечислены, согласно традиции, установившейся еще в XIII веке, шесть духовных пэров Франции (три герцога и три графа) и шесть светских пэров Франции (опять же, три герцога и три графа); затем следуют герцоги и графы являющиеся непосредственными вассалами короля; далее, графы вассалы соответствующих герцогов и графов. Естественно, в этот список были включены герцоги и графы, которые на тот момент уже не существовали из-за последовательного поглощения их владений королевским доменом (король, например, также является, не указывая этого в своем титуле, герцогом Нормандским, а граф де Лонгвиль, в данном случае Орлеанский бастард, является его прямым вассалом в герцогстве Нормандия). Данный список, отражающий структуру феодальной пирамиды, призван подчеркнуть всю огромность королевства Франция, с его многочисленными герцогскими и графскими титулами[776].

Карл VII также наверняка знал, что его подданные живут по разным обычаям, которые он собирался зафиксировать в письменном виде, что они говорят на родственных, но различных диалектах языка, и что в его королевстве проживают "нации" неравной численности. Например у нормандцев было сильное чувство идентичности, что следовало принимать во внимание. Так же обстояло дело и с жителями Дофине. Пуатевинцы, были менее консолидированы, хотя и следовали единым обычаям, которые были записаны несколькими юристами в 1417 году, во время осады Партене, Филиппом Орлеанским, графом де Вертю, действовавшим, от имени Дофина[777]. В пределах королевства "нация Франции", объединяла тех, кто говорил на "языке Франции", главенствовала над другими "нациями", но не унижала и не поглощала их.

Из-за отсутствия административных карт, которых тогда просто не существовало, можно допустить, что король, пользуясь списками территорий, а еще более, непрерывной практикой ведения дел, очень рано и до самого своего конца был посвящен во все эти деления на округа и в достаточной мере представлял как масштабы своего домена, так и подчиненного ему королевства. Он также имел представление о юрисдикции своих Парламентов — Парижского и Тулузского. Здесь невольно хочется последовать за Фернаном Броделем в его знаменитом суждении о средневековой Франции, "огромном, подавляющем пространстве, разделенном на регионы, удел которых — жить каждый по своему"[778]. Но даже если это было дорого, даже если это требовало времени, даже если королевской почты еще не существовало, пешие или конные гонцы со скоростью 40 или даже 50 километров в день могли довольно быстро доставлять сообщения и приказы центральной власти в самые отдаленные уголки королевства (о снятии осады Орлеана, по официальным каналам стало известно через несколько дней не только в Пуатье и Ла-Рошели, но и в Нарбоне).

Налоги собранные в виде золотых и серебряных монет далеко не всегда полностью доходили до королевской казны, чтобы быть потраченными и перераспределенными, в то время как использование векселей не входило в обычаи королевской власти. Тем не менее, финансисты умело контролировали процесс распределения средств, который заключался в том, что, когда приемщик доходов или казначей короля получал известие о сборе определенной суммы, то он назначал, выбирая наиболее удобный и безопасный вариант, где эта сумма будет ему фактически выплачена: например, соляной склад в Труа или казначейство Лиона. Во время военной реформы 1445–1446 годов распределение на постой вновь сформированных копий кавалерии в различных регионах королевства могло быть успешно осуществлено только потому, что география "платежеспособности" регионов окружению короля была достаточно хорошо известна.

Король встречается со своими подданными

В отличие от своего деда Карла V, который большую часть своего царствования управлял Францией, почти не покидая Парижа и его округа (не последнее из его достижений), Карл VII, скорее по необходимости, чем по желанию, был вынужден много передвигаться. В его время королевский двор были странствующим, хотя можно было бы предположить, что после отвоевания Парижа в 1436 году король поселится в Лувре, Венсене или Сен-Жермен-ан-Ле, где у него были прекрасные резиденции, правда довольно обветшалые из-за отсутствия регулярного ухода.

По большей части он предпочитал проживать в трех провинциях, изначально бывших частью его апанажа: Пуату, где он провел в общей сложности около четырех лет, в основном в Пуатье; Берри, где он прожил около десяти лет, в основном в Бурже и Меэн-сюр-Йевр; и Турень, где он жил в течение такого же периода времени либо в самом Туре, либо в Лез-Монтиль. При этом он совершил не менее восемнадцати крупных поездок за пределы этого центрального района страны:

— Путешествие по Лангедоку в 1420 году, включая Тулузу и Ним (в целом успешное восстановление своей власти).

— Военная кампания 1421 года, завершившаяся на границах Анжу.

— Путешествие в Овернь в 1425 году, ознаменовавшееся его председательством на ассамблеях Штатов, Лангедойля в Риоме и Лангедока в Пюи.

— Коронационное путешествие в 1429 году, в ходе которого он побывал в Реймсе и Сен-Дени.

— В 1430 году Карл VII совершил путешествие до Санса и Монтаржи в качестве прелюдии к военной кампании, которая была недолгой.

— В 1434 году он побывал во Вьенне и Лионе.

— В 1437 году состоялось большое путешествие в Монпелье, где король вновь председательствовал на ассамблеи Штатов Лангедока. После чего король, в военных и политических целях, отправился на север побывав в Монтро-Фот-Йон, Мелёне и Париже.

— Еще одно большое путешествие состоялось в 1439 году, по маршруту Лимож — Риом — Ле-Пюи — Лион. В этом же году после пребывания в Турени Карл VII навестил в Париж, как раз во время осады и взятия Мо.

— В 1440 году поездки Карла VII были связаны с Прагерией, что привело его в Сен-Мешен, Гере, Шамбон-сюр-Вуэз, Клермон-ан-Овернь, Роан, Кюссе и Сен-Пурсен-сюр-Сьюль.

— В 1441 году, проведя несколько недель в Шартре, Карл VII отправился в Шампань и Барруа, вплоть до Лангра и Вокулера, чтобы попытаться положить конец опустошениям чинимым живодерами, а затем добрался до Лаона и Компьеня и принял участие в осаде Крея и Понтуаза.

— Следующий год (1442) ознаменовался новым путешествием в Лангедок (Тулузу) через Лимож, что стало способом утвердить свое политическое и военное присутствие в регионе. После снятия осады Тарта, Сен-Севера и Дакса король побывал в Ажене, Марманде и Монтобане, вернулся в Тулузу и оказался в Пуату только в мае 1443 года.

— В 1445 году поездка в Лотарингию, вплоть до Нанси, стала единственным случаем, когда король покинул свое королевство (в юности он проживал в Провансе, когда был всего лишь графом де Понтье).

— В 1449–1450 годах Карл VII следовал по пятам за армией отвоевывающей Нормандию (Руан, Кан,Фалез).

— Точно так же в 1451 году он следил, хотя и издалека, за завоеванием английской Гиени, остановившись в Тайбуре, на берегу Шаранты.

— В 1452 году король отправился в Форе и Бурбонне, чтобы угрожать герцогству Савойскому и, возможно, вмешаться в итальянские дела.

— Этот проект был прерван высадкой армии Толбота в Бордо (1452 год). Поэтому во время второй кампания в Гиени в следующем году, Карла VII добрался аж до Либурна.

— С октября 1455 года по октябрь 1457 года Карл VII проживал в Бурбонне и Лионне, будучи занят своим конфликтом с Дофином. Тогда, в частности, на карту была поставлена судьба Дофине и было очень важно, чтобы эта провинция, где будущий Людовик XI имел чуть ли не всенародную поддержку, не ускользнула из рук короля.

— Последняя большая поездка состоялась в Вандом в 1458 году, где прошел суд над герцогом Алансонским. Многие считали, что этот город был выбран для того, чтобы предотвратить возможный набег англичан на Нормандию.

Результатом этих инициатив, которые носили явно политический и еще более военный характер (хотя король обычно держался вдалеке от границы), стало то, что почти все крупные города домена были посещены хотя бы раз. Однако нельзя говорить о систематическом инспектировании, основанном на том, что можно назвать интересом землевладельца или интересом крестьянина, осматривающего земли фермы, которую он только что унаследовал или приобрел. Именно из прагматизма, в силу обстоятельств и проблем, с которыми ему пришлось столкнуться, а не из принципиального интереса, Карл VII последовал совету, содержащемуся в Напоминании Иоланды Арагонской 1425 года, согласно которому король должен "знать истинные пределы своего королевства"[779]. Что касается чувства любознательности, то оно, возможно, у Карла VII и существовало, но это трудно доказать. Однако, когда Анри Боде пишет, что "на следующий день после въезда в город и за день до отъезда из него король обязательно посещал местную церковь", то это, возможно, было с его стороны не только актом благочестия, но и проявлением восхищения или интереса к красивой архитектуре и богатому декору соборов[780]. Но похоже, что Карл VII, стремился посетить города только своего домена (невозможно представить, чтобы его приветствовали в Оше или Родезе, двух городах, находящихся под властью графа Арманьяка, не могло быть и речи о посещении Нанта, столицы герцогства Бретонского, не говоря уже об Амьене, городе герцога Бургундского).

В ходе своих путешествий король с высоты седла своего коня (не мула, не иноходца, но всегда, по словам Анри Боде "лошади, идущей мелкой рысью"[781]), имел возможность обозреть множество сельских и городских пейзажей и пообщаться с большим количеством людей. Интересно было бы узнать, какое впечатление он произвел на своих подданных?

В прошлом веке несколько поколений ученых методично изучали демографическую, экономическую и социальную историю Франции конца Средневековья. В результате их исследований выяснилось, что практически невозможно обрисовать обобщенную картину, настолько разным было положение в отдельных регионах страны. Поэтому мы не ставим перед собой задачу подробно рассмотреть ситуацию во Франции времен Карла VII во всех ее составляющих, а хотим составить лишь общее впечатление.

Принято считать, что между 1348 годом (пандемия Черной смерти распространившаяся от берегов Черного моря до Мессины, Генуи и Марселя, и далее на север) и 1375 годом (четвертая вспышка чумы 1360–1369 годов, которая, как говорили, больше всего поражала детей и женщин) страна находилась в упадке, поскольку практически все провинции понесли огромные демографические потери, которые не могли быть быстро компенсированы рождаемостью, о которой мы почти ничего не знаем (можно только предположить, что она оставалась высокой). Возможно, с 1375 года и до конца XIV века произошло некоторое восстановление численности населения, но если оно и было, то было сведено на нет сильной эпидемией 1399–1402 годов. Хронист Монах Сен-Дени пишет, что весной 1399 года все реки королевства вышли из берегов (особенно Сена, вздувшаяся от избытка воды из своих притоков) и затопили прибрежные земли "сгноив все посевы"; люди были обеспокоены, особенно старики, которые вспоминали, что уже видели "подобное наводнение, за которым последовала большая смертность"; и это произошло не только в тот год но и в два последующих. "Эпидемия, проявляющаяся абсцессами, терзала Бургундию, Шампань, Бри, Мо и Париж с конца мая до конца ноября. Эта болезнь стала причиной смерти многих людей обоих полов, но особенно сильно она поражала недавно родивших женщин. Чтобы огромное количество погибших не наводило ужас на живых, в Париже было запрещено публиковать имена умерших и проводить по ним обычные панихиды". Карл VI, за которым последовали принцы крови и большинство придворных, чтобы избежать августовской жары и "зловредного влияния морового поветрия", укрылся в Нормандии, провинции, которая еще не была охвачена эпидемией. Это был мудрый шаг, задокументированный в то время и позже теми, кто смог последовать за королем и согласно знаменитому совету Гиппократа "бежать быстро и подальше". "Но в течение следующих двух лет та же самая чума обрушилась на все провинции королевства. Таким образом, смертность продолжалась три года, заканчиваясь в одном месте, чтобы начаться в другом"[782].

Можно предположить, что в 1340 году королевство Франция насчитывало приблизительно 20 миллионов жителей, а к моменту рождения Карла VII — лишь половину от этого числа[783].

Изучение последующих пятидесяти лет показывает, что регионы к югу от Луары долгое время оставались на этом демографическом уровне (то есть на 50% меньше, чем в 1300-х годах), хотя после 1430 или 1440 года наблюдался небольшой рост, который продолжался, не без взлетов и падений, до конца царствования и после него. В этих регионах некоторые города, такие как Бурж, Пуатье и Тур, по политическим причинам оказались в довольно выгодном положении. Но в Лионе, Монпелье или Тулузе ситуация оставалась плачевной. Сильно пострадали южные районы, такие как Сентонж и Они, ставшие зоной боевых действий.

Но к северу от Луары ситуация была гораздо более катастрофичной, так в 1440 году в Мэне, на севере Анжу, в районе Шартра, Иль-де-Франс и его окрестностях, в Шампани и восточной Нормандии жителей было гораздо меньше, особенно в сельской местности, чем поколением ранее. Чтение Дневника Парижского буржуа (Journal d'un bourgeois de Paris), а также изучение различных документальных источников (к которым следует относиться с осторожностью, поскольку очень часто люди писали только для того, чтобы излить свои жалобы), оставляет впечатление, что население было обессилено из-за войны, болезней и проблем со снабжением продовольствием, не говоря уже о психологическом ущербе. По оценкам специалистов, город Париж, в период между началом "раздоров" (1410 год) и сороковыми годами XV века, потерял половину своего населения. С середины 30-х годов XV века и до начала следующего десятилетия Па-де-Ко подвергся настоящему опустошению. После наступления мира и утихания эпидемии, деревни стали постепенно заселяться, но демографическая ситуация в 1460 году все еще оставалась безрадостной, несмотря на самодовольные дифирамбы Марциала Овернского в его Вигилиях на смерть короля Карла VII (Vigiles de la mort de Charles VII). Можно ли поверить, что в то время во Франции (королевском домене, включая Дофине, и исключая Бургундскую державу на востоке и севере, а на западе герцогство Бретань, которое довольно хорошо себя чувствовало благодаря политике нейтралитета) могло проживать 7–8 миллионов человек? Следует, однако, отметить, что Англия, только незначительно пострадавшая от опустошения вызванного войнами, находилась в похожей демографической ситуации имея в течение первой половины XV века лишь 2,5 миллиона населения, по сравнению с 4–5 миллионами накануне пандемии Черной смерти.

Жили ли эти миллионы подданных Карла VII (возможно, 1.500.000 очагов) лучше, чем во времена, скажем, "доброго короля Людовика Святого", царствование которого считался пиком средневекового процветания, а память об этом сохранялась на протяжении поколений? В целом, нет никаких оснований так считать, а скорее наоборот. В условиях того времени дефицит населения выражался не только в количестве крестьян и домохозяйств, но и в расширении пустошей поросших бурьяном и кустарником и заброшенности, как сельских, так и городских, домов, становившихся "пустыми, запущенными, разрушенными и непригодными для проживания развалинами". То же самое касалось как хозяйственных построек (конюшен, амбаров, пекарен, водяных и ветряных мельниц), так и к церквей. Королю не раз во время своих путешествий приходилось наблюдать пустынный и обезлюдевший ландшафт.

В связи с этим, как можно не процитировать еще одну история, которую Тома Базен поместил в начале своего повествования о царствовании Карла VII? "Я своими глазами видел обширные равнины Шампани, Босе, Бри, Гатине, Шартре, Дрё, Мэна, Перша, французского и нормандского Вексена, Бовези, Па-де-Ко, от Сены до Амьена и Абвиля, Санлиссе, Суасонне и Валуа до Лаона, и далее до Эно, абсолютно пустынными, невозделанными, заброшенными, обезлюдевшими, покрытыми кустарником и бурьяном, с прежними рощами превратившимися в густые леса"[784]. Это, конечно, может быть литературным преувеличением, но в любом случае, является словами свидетеля. И многие из этих областей Карл VII посетил во второй половине своего царствования.

Но, говоря о конце этого царствования, тот же Тома Базен пишет: "Почти повсюду земля была возвращена в обработку, а новые посевы появились там, где в течение тридцати и более лет поля оставались невозделанными и заросшими кустарником и бурьяном"[785].

Существовала своего рода закономерность: чем меньше рабочих рук, тем меньше сельскохозяйственного производства, следовательно, меньше и производства ремесленного, которому не хватает сырья и продовольствия. Что касается большой международной торговли, то она шла в обход Франции из-за отсутствия безопасности для купцов и снижения покупательной способности ее элиты.

Несмотря на это, три любимые королем провинции, Пуату, Турень и Берри, представили собой несколько менее удручающее зрелище.

Роберт Блондель, хорошо знавший состояние областей к северу от Луары в середине XV века, обвинил во всем Алиенору Аквитанскую. Ведь если бы не ее гнусное поведение, король Людовик VII с ней бы не развелся (хотя он должен был эти воспользоваться, чтобы конфисковать ее земли), и "это королевство Франции не было бы ни так опустошено потерей стольких богатств, ни так обезображено превращенными в руины церквями и домами, не увидело бы такого пролития христианской крови, ни стало бы таким обезлюдевшим, как это происходит на наших глазах"[786].

Оценки состояния владений, такие как проведенная в середине XV века Орденом госпитальеров[787], поэмы, такие как Пень о войне (Lay de guerre) Пьера де Нессона[788], периодические переписи с целью налогообложения, завещания (число которых резко увеличилось во время чумы), списки арендаторов и рантье, счета землевладельцев, регистры муниципалитетов, жалобы, которые население направляло властям, чтобы добиться снижения налогов, пастырские поездки священнослужителей по приходам с оценкой числа прихожан[789], и несколько произошедших народных восстаний, способствовали мрачному или, скорее, беспросветному видению ситуации, и это на протяжении более чем одного поколения.

Начиная с 1410 года, люди практически всех социальных уровней осознавали, что живут в откровенно трудные времена и что их жизнь ненормально нестабильна. Как и многие другие, Жан Мопуа, приор монастыря Сент-Катрин-де-ла-Кутюр в Париже, относит начало периода бедствий к убийству герцога Людовика Орлеанского в 1407 году. Отсюда его заявление написанное на латыни: "С того года включительно, по всему королевству и почти во всех соседних областях, стало происходить множество ужасных войн, моров и убийств, долгих и удивительных голодов и многих других несчастий, а Иль-де-Франс, Пикардия, Нормандия, Бри, Шампань, Пуату, Берри, Анжу и Лангедок и по сей день остаются обезлюдевшими и опустевшими, так что многие почтенные церковники и дворяне страдают от скудости больше, чем можно выразить, и вынуждены просить милостыню". Далее следует короткая поэма, опять же на латыни, описывающая страдания Франции и заканчивающаяся словами: "Здесь царят боль, стон, слезы, разлад, ужас, печаль, бледность, мольбы и несправедливость"[790]. Следует признать, что не все в этой мрачной картине является чистой риторикой.

По словам Жана Мопуа, которые не опровергаются документальными источниками, нельзя сказать, что в 1460 году уже было достигнуто выздоровление, несмотря на небольшое улучшение, начавшееся примерно десятью или пятнадцатью годами ранее.

Особенно жаловались на оскудение два сословия: дворянство и церковники, из-за четко произошло падения земельной ренты. Все эти люди зачастую считали, что их арендаторы живут лучше своих господ. Поэтому дворяне стали искать иные источники дохода (служба королю плюс грабежи как часть их военной деятельности), а церковники старались занять сразу несколько бенефициев. Некоторые категории городской буржуазии, обогатившихся за счет торговли или государственной службы, поспешили воспользоваться крахом старой "элиты". Сформулированное несколько лет назад понятие "кризис феодализма"[791] можно принять, с оговоркой, что сельскохозяйственная реконструкция второй половины XV века действительно осуществлялась в рамках сеньории, которая, конечно, была ослаблена, но все еще существовала.

Так что в ходе своих путешествий Карл VII столкнулся с разоренной страной и населением, которое, конечно, было мужественным (оно не сдавалось) и решительно настроенным на выживание[792], но в то же время уменьшившимся и обнищавшим, чьи жалобы были законными, даже если король не нес ответственности за климатические катастрофы, которые иногда были очень пагубными, как в 1438 году к северу от Луары и в 1455 году к югу от нее. Главными просьбами и требованиями подданных к королевской власти были мир и безопасность.

Королевские въезды в города

Честно говоря, нет источников, которые могли бы рассказать нам, как жители сельской местности (жители "равнинной страны", незащищенной или слабо защищенной, несмотря на множество укрепленных церквей) реагировали на появление королевской кавалькады, можно лишь предположить, что приезд короля не заставал их врасплох, так как слухи распространились очень быстро, не говоря уже о предварительном уведомлении от гонцов и интендантов, отвечавших за подготовку жилья и организацию ночлега. Относились ли они к этому как к неизбежным дополнительным поборам? В любом случае, движимые не только почтением к королю, но и любопытством (как ныне во время велогонки Тур де Франс), они должно быть пытались хоть мельком увидеть государя, возможно, подойти к нему, пожаловаться на членов из его свиты или полюбоваться повозками с его скарбом. Была ли у них возможность при посредничестве лидеров своих общин, клириков и мирян, изложить свои претензии Карлу VII? Трудно представить, что вслед уезжающему королю звучали гневные проклятия и свист, но кто знает?

Мы лучше знаем о том, какой прием оказали королю его добрые города, особенно во время первого въезда, имевшего большое политическое значение.

Так было и с Парижем, из которого Карл VII бежал в 1418 году будучи еще Дофином и который нагло отказался открыть перед ним ворота в 1429 году, когда Жанна д'Арк призывала столицу это сделать. Королю пришлось многое простить главному городу королевства. Дневник Парижского буржуа дает ценное свидетельство об этом "первом радостном появлении" короля в столице, которое можно дополнить рассказом Жана Шартье, монаха из Сен-Дени, которого король только что назначил своим придворным историографом, а также повествованиями Ангеррана де Монстреле и Марциала Овернского.

Все началось со штурма Монтеро 10 октября 1437 года, в котором король в кои-то веки проявил свою доблесть. Англичанам из гарнизона разрешили свободно покинули город, потому что они прибыли во Францию "как иностранцы и завоеватели". Но те, кто был из "языка Франции", "отрекшиеся" французы, были вынуждены сдаться на милость короля. Некоторых сразу повесили, других отправили по тюрьмам "с веревкой на шее". Парижане были недовольны тем, что англичанам, которых насчитывалось около 300 человек, было позволено свободно уйти, поскольку их всех считали "убийцами и ворами". И все же "надежда на пришествие государя их утешала".

Король прибыл 12 ноября, под проливным дождем, и парижане отпраздновали это событие "как подобает только Богу". Въезд носил ярко выраженный военный характер. Король и Дофин, в доспехах но без шлемов на головах, были окружены тысячей латников и вдвое большим количеством лучников, под командованием Орлеанского бастарда, державшего в руке жезл командующего. Под развернутым знаменем с изображением Святого Михаила на фоне золотых звезд, купеческий прево Парижа Мишель де Лайе преподнес Карлу VII ключи от города, которые тут же были переданы коннетаблю Ришмону. Король въехал в столицу через ворота Сен-Дени. Именно в этот момент, вспомнив прошлое, Карл VII, как говорили, пролил несколько слез. Купеческий прево и эшевены несли над королем "небо" (балдахин), как во время церемонии Праздника Тела и Крови Христовых. Так было принято на протяжении нескольких поколений. По улицам стены домов которых были покрыты гобеленами и полотнищами дорогой материи, процессия прибыла к собору Нотр-Дам, двери которого были закрыты. Епископ Жак дю Шателье, до конца бывший ярым сторонником двуединой монархии, принес богослужебную книгу (несомненно, Евангелия), на которой после некоторых колебаний Карл VII поклялся, "что он будет верно делать все, что должен делать добрый король". В ответ ему было сказано, что так же поступали и все его предшественники. Далее епископ объявил Карла VII "христианнейшим королем" и своим "суверенным и праведным господином". Затем двери Нотр-Дам были открыты, король вошел в собор, где началось пение Te Deum. Было четыре часа пополудни. Для Карла VII этот день закончился в королевском дворце, где, как и планировалось, он остановится.

В течение всей ночи в столице царило веселье, парижане пили вино, разжигали костры и танцевали на улицах под громкую музыку исполнявшуюся на различных инструментах.

13 ноября в церкви Сент-Катрин-дю-Валь-дез-Эколье в присутствии короля и множества священнослужителей была проведена торжественная служба за упокой души графа Арманьяка, убитого девятнадцать лет назад. Настало время покаяния. Церемония была впечатляющей, посмотреть на действо собралась огромная толпа, но были и разочарованные, все те, кто напрасно ожидали "donnée"[793]. Также упоминается, что король продемонстрировал народу реликвию частицы Истинного Креста, хранившуюся в церкви Сент-Шапель. Затем "представители города Парижа, Парламента и Университета обратились к нему с несколькими просьбами, которые он благосклонно удовлетворил". Хотелось бы узнать об этом больше.

Марциал Овернский подробно описал торжественный въезд короля в столицу обставленный как череда праздничных представлений. На помостах установленных на перекрестках улиц и площадях, королевской процессии были представлены "живые картины" изображавшие семь смертных грехов, три богословские добродетели и четыре главные добродетели, Святого Иоанна Крестителя, страсти Христовы, Святого Фому в Индии, Святого короля Людовика, Святого Дионисия, Святую Женевьеву, Святого Мориса, оленя, выбегающего из леса, преследуемого собаками, Воскресение со Святым Михаилом, взвешивающим на весах души, ложе правосудия, три закона (божественный, естественный и человеческий), Благовещение, Рождество, Пятидесятницу, Святую Маргариту (в виде прекрасной девушки, выходящая из пасти дракона). В общем, операция по взаимной демонстрации теплых чувств короля к горожанам и наоборот, очевидно, прошла успешно, а Карл VII сыграл свою роль так же хорошо, как и городские официальные лица, знатные и простые люди. Но на самом деле, недовольство связанное с отсутствия безопасности в парижском округе, все еще сохранялось. Королевские войска должны были положить этому конец, но они довольствовались тем, что делали вид, что что-то предпринимают. В результате поставки продовольствия были затруднены, а цены постоянно росли. "Хотя король находился в Париже, порядка не было и в помине", грабители продолжали продолжали орудовать безнаказанно, как будто не было ни короля, ни герцогов, ни графов, ни прево. К счастью, хороший урожай капусты помог несколько умерить надвигающийся голод. Король уехал из Парижа 3 декабря, по сути ничего хорошего для города не сделав, а только посмотрев на столицу. Захват Монтеро и торжественный въезд короля обошлись Парижу в более чем 60.000 франков. Здесь мы видим двойственную реакцию общественного мнения[794].

По воспоминаниям оставшегося анонимным монах из бенедиктинского аббатства Святого Марциала, когда 2 марта 1439 года Карл VII в сопровождении Дофина собирался въехать в Лимож, толпа детей, несущих в руках маленькие флажки с нарисованными на них гербами Франции, вышла из города, чтобы приветствовать их криками "Да здравствует король и монсеньор Дофин". Собравшиеся за городскими воротами монахи, один за другим преподносили Карлу VII священные реликвии. Каждую новую реликвию король принимал с поклоном, а затем продвигался дальше. Все это действо сопровождалось торжественными песнопениями. Таким образом, он добрался до одних из городских ворот и под балдахином, который несли консулы и знатные горожане, прошествовал по главной улице, по обеим сторонам которой были расставлены солдаты. Безопасность прежде всего! Люди кричали "Ноэль! Ноэль! Ноэль!", а дети продолжали громко восклицать "Да здравствует король и монсеньор Дофин". Возможно, их заранее научили произносить это на языке ойль, а не на лимузенском диалекте. В городском соборе у главного алтаря посвященного Святому Марциалу, епископ, Пьер де Монбрен, дал королю свое благословение. Не посетив склеп святого, он вышел на улицу, сел на коня и все еще под балдахином, поехал к дому Гийома Жюльена, где должен был остановиться. Автор повествования подробно рассказывает о помещениях, отведенных для королевских духовника, врача и аптекаря, некоего Г. Буте из Буржа, которому он должен был уступить свою кровать. Что касается Дофина, то его разместили у аббата монастыря Святого Марциала. Каким-то образом незаменимый Танги дю Шатель добыл восьмимесячного леопарда, которого он подарил Дофину, но однажды ночью, зверь, выпрыгнув из окна, погиб удушенный веревкой, которая была у него на шее. Дофин был этим очень расстроен и приказал сделать из леопарда чучело. Монах не забыл упомянуть, что лошади королевской свиты потребляли слишком много овса. Утром 12 марта, перед отъездом короля, состоялось прилюдное обезглавливание одного попавшего в плен рыцаря, служившего англичанам и причинившего много зла.

Пребывание Карла VII в Лиможе было отмечено многочисленными актами благочестия, в частности, в аббатстве Святого Марциала с речью выступил лейтенант короля и городской консул Мартьяль Бермунде, который, вполне естественно, подробно остановился на оскудении Лиможа и опустошениях, которые мародеры причиняли окрестностям. Король выслушал это "охотно и благосклонно" и пообещал в скором времени навести порядок. После этого королю было предложено посмотреть на соревнования по стрельбе из арбалета (устроители должно быть отлично знали, что это было одним из его любимых занятий, как рассказывает Анри Боде[795]). Все это было очень весело, но конце-концов наступило время, когда королевский Совет должен был приступить к делу: добыче денег. В итоге, это было собрано 3.000 экю с города и 20.000 с округа. Автор повествования утверждает, что Мартьяль Бермунде сообщил ему, что королевский визит обошелся городу в почти 7.000 экю в виде подарков и других расходов. Зато король даровал аббатству Святого Марциала некоторые привилегии, а аббат принес ему простой оммаж за все, что он имел от короны и получил соответствующую грамоту скрепленную большой печатью белого воска. Другими словами, ловкий аббат умудрился избежать тесного оммажа, что было бы более естественным, и король это признал. Автор перечисляет главных придворных, окружавших Карла VII, которых всех нужно было разместить в соответствии с из статусом: архиепископ Тулузы, семь епископов, включая епископа Парижа и Кастра, Жерар Маше, духовник короля; из великих сеньоров выделяются четыре имени: Карл, герцог Бурбонский и Овернский, в то время занимавший должность губернатора Гиени; Кар Анжуйский, брат королевы; маршал де Лафайет, остановившийся в доме Мартьяля Бермунде, другом которого долгое время он был; и, наконец, Орлеанский бастард, благородный рыцарь, которого король не без причины очень любил, ибо, тот был благоразумен и мог хорошо управлять делами. Тот же Бермунде передал рассказчику, переписанный на французском языке одним клириком, текст Романа о Фовеле (Roman de Fauvel) который рассказчик скопировал в конце своей рукописи, добавив, что упомянутый клирик также преподнес королю carmen (поэму) на латыни, но рассказчик, к своему большому сожалению, не смог получить ее копию[796].

Согласно существовавшей традиции, любой первый королевский въезд в город должен был включать следующие элементы: официальное подтверждение покорности или подчинения города и его органов власти, максимально теплый прием (радостные возгласы, костры на улицах, участие детей), вручение приветственных подарков, представление назидательных, поучительных и развлекательных зрелищ ("мистерий"), проявление набожности в различной форме (пение гимнов, преподнесение священных реликвий), красноречивое изложение главой городской общины неизбежных жалоб, на которые король должен был благосклонно ответить, раздача последним милостей и привилегий. Также необходимо было дать понять народу, что прибытие короля неизбежно принесет изобилие, поэтому, например, на улицах устанавливались фонтаны, из которых в изобилии лилось вино или гипокрас (сладкое вино, настоянное на корице и гвоздике). Так было в Париже в 1437 году[797]. Но все это имело оборотную сторону, поскольку было дорого как для отдельных людей, так и для городской общины. Тем не менее, явление короля народу приводило к установлению эмоциональной связи между монархом и его подданными.

Последующие королевские визиты также становились поводом для выдвижения требований со стороны городов. Карл VII впервые въехал в Лион в качестве короля в 1434 году, поэтому прием был умеренно праздничным, из-за нехватки средств. Въезд повторился в 1436 году и октябре 1456 года. За несколько дней до прибытия короля консулы собрались и решили представить ему через своего представителя несколько жалоб или просьб. Две из них касались "слабого и плохого правосудия, которое вершится в этом городе" (стоит вспоминать о насилии, которое далеко не всегда пресекалось) и того факта, что церковники постоянно приобретают земли, за которые отказываются что-либо платить[798].

Ассамблеи Генеральных Штатов

В более институциональном смысле, ассамблеи трех сословий, духовенства, дворянства и простого народа (фактически только представителей "добрых городов"), позволяли подданным, при определенных условиях, обращаться к королю, а последнему, реагировать на их просьбы.

Здесь уместно сделать одно замечание: более чем столетняя история существования английского Парламента являлась гораздо более внушительным образцом представительского собрания. В его основе лежит идея, ярко выраженная в трактате О похвалах законам Англии (De laudibus legis Anglie) Джона Фортескью (ок. 1394–1479), занимавшего в правление Генриха VI пост Лорда главного судьи Англии и Уэльса, о том, что почти с самого начала существования (так гласит легенда) королевство Англия имело смешанное управление, сочетающее королевскую власть, издававшую законы, и политическую или общественную власть, когда народ управляется законами, на введение которых он сам дал согласие. Следовательно, эти законы не могут быть изменены в одностороннем порядке, король не может ни нарушить, ни ввести новый закон без согласия народа, в лице его представителей, чей статус якобы сопоставим со статусом римских сенаторов. Собранием же этих представителями является Парламент (место, где люди высказывают свое мнение, обсуждают и принимают решения), регулярно созываемый королем, почти всегда в Вестминстере[799], и состоящий из двух палаты: Палаты лордов (24 епископа королевства, включая Уэльс, несколько аббатов, несколько десятков светских лордов — короче, высшая светская и церковная аристократия) и Палаты общин, состоящей из депутатов, избранных городами, по два от каждого города (четыре от Лондона), и представителей рыцарского сословия, составлявших четверть от общего числа депутатов. То есть около 300 человек. В частности, все вопросы, связанные с налогообложением, выносились на рассмотрение Палаты общин. Именно спикер, или председатель, Палаты общин подобно народному трибуну, должен был выражать ее мнение как политического органа, независимого от Палаты лордов. И эти мнения, выраженные в биллях (законопроектах), приводили к принятию всевозможных решений. Это не значит, что спикер обязательно был противником королевской власти и лордов, но от был от них независим. Что касается Палаты лордов, то она, в частности, разбирала дела о государственной измене и являлась судом для представителей высшей аристократии, в том числе и для самих членов палаты. Сессия Парламента могла закончиться предоставлением правительству права введения налога или субсидии, сбор которых затем контролировался представителями общин. В конце сессии король или его представитель распускал Парламент и благодарил депутатов за финансовую поддержку. Парламент также претендовал на право голоса в королевском Совете. Можно было бы осмелиться говорить о представительной демократии, но только если учитывать, что лорды и депутаты общин, все вместе, представляли интересы не более 10% населения Англии[800].

Можно было бы представить себе появление во Франции аналогичного института, вдохновленного той же политической философией (Святой Фома Аквинский, Эгидий Римский), тем более что военные неудачи королей из династии Валуа поставили их в опасное положение. Созывам представительских собраний способствовало целое течение политической мысли. С другой стороны, опираясь на традицию, восходящую по крайней мере к великому кризису 1355–1360 годов, Карл VII не считал, что Генеральные Штаты, как результат гипотетического консенсуса, могут укрепить его власть[801]; напротив, их ассамблея могла стать лишь источником осложнений и споров. Идеалом являлась возможность вообще обойтись без Штатов, но как это сделать, если они являлись обычным средством для получения денег?

Дело в том, что с 1418 по 1440 год и даже позже, до 1450 года, Карлу VII волей-неволей приходилось созывать множество Штатов, на которых иногда он лично председательствовал, но чаще делегировал это своему представителю. Фактически же, лишь однажды, в критический момент своего царствования, в июле 1428 года, он решил созвать в Туре "представителей всех сословий, как Лангедойль, так Лангедока и Дофине", чтобы обсудить главные дела "на благо королевства"[802]. На самом деле ассамблея состоялась в Шиноне в сентябре, как раз когда граф Солсбери начал осаду Орлеана. Штаты Лангедойля предоставили 300.000 турских ливров, Штаты Лангедока — 200.000. Обе ассамблеи воспользовались предоставившейся возможностью устно выразить свои "мольбы и просьбы". Впоследствии они были записаны. В отличие от жалоб Штатов Лангедойля, жалобы Штатов Лангедока сохранились до наших дней, вместе с ответами короля, датированными 11 ноября Шиноном. Они состоят примерно из тридцати статей, две из которых носят общий характер: король должен привлечь к себе "всех принцев своей крови и рода" и стремиться всеми "добрыми средствами" заключить мир с герцогом Бургундским. Другими словами, короля побуждали к прекращению раздоров и тому, что мы бы назвали "национальным единством". Особая просьба (общая с Лангедойлем), касалась коннетабля Франции, которого предлагалось держать "в доброй любви и послушании". Это был очень деликатный вопрос, поскольку все прекрасно знали о конфликте между Артуром де Ришмоном и Жоржем де Ла Тремуем, который в то время был главным советником короля. Другие статьи жалоб, специфические для Лангедока, показывают явное желание решать дела провинции на месте и с наименьшими затратами. Они касались свободы экспорта товаров, выбора честных служителей правосудия, методов сбора налогов, учреждения отдельного Парламента Лангедока и некоторых незначительных рекомендаций, касающихся чеканки монет. На каждую из этих статей король дал очень осторожный, краткий и весьма уклончивый ответ.

В другом случае, в конце 1439 года, собравшиеся в Орлеане Штаты Лангедойля, в связи с запланированной на следующий год дипломатической конференцией, получили разрешение, или думали, что получили, поднять вопрос о мире или войне с Англией — под этим они подразумевали, как далеко можно зайти в уступках. Предложение Штатов, которое можно назвать пацифистским, несомненно, шло вразрез тому, чего хотело бы большинство членов королевского Совета и привело к неожиданному результату — решению, соблюдавшемуся до конца царствования, больше не созывать такого рода ассамблеи и устанавливать размер налога в одностороннем порядке. Так, решение в 1449 году о разрыве перемирия с Англией было принято без консультаций со Штатами, а только после обсуждения в Большом Совете Карла VII.

Как свидетельствуют относительно хорошо сохранившиеся источники, наиболее последовательный и плодотворный диалог сохранялся между королем и Штатами Лангедока. Для периода 1422–1461 годов мы располагаем 25 сборниками прошений, либо в виде оригиналов, либо в виде копий. Например, в феврале 1451 года на открытии ассамблеи Штатов в Тулузе епископ Каркассона, Жан д'Этамп, прочитал проповедь на тему Gratia et pax in vobis multiplicetur (Благодать вам и мир да умножится)[803], начав с упоминания о победе короля, который вернул своих подданных к истинному согласию. Далее, хоть и неявно, епископ призывал короля, теперь, когда Нормандия была отвоевана, подумать об английской Гиени. От имени Карла VII он попросил одобрить субсидию в 200.000 турских ливров. Делегаты от простого народа, ссылаясь на оскудение страны, вначале предложили только 50.000, но затем подняли планку до 100.000 турских ливров. Но духовенство и дворяне, заседавшие отдельно, предложили 126.000 турских ливров. Простой народ смирился и согласился на 120.000 турских ливров королю, плюс 6.000 турских ливров на содержание Парламента Тулузы, 5.000 турских ливров на подарки (вознаграждения различным влиятельным лицам), 5.000 турских ливров Аржантье (в то время Жак Кёр еще не был арестован), 4.000 королеве, 1.000 епископу Каркассона и столько же архиепископу Тулузы Пьеру дю Мулену. В общей сложности это составило 137.400 турских ливров. Приведем другой пример: в январе и феврале 1456 года в Монпелье проходила ассамблея Штатов под председательством епископа Пюи, Жана де Бурбона, в присутствии королевских уполномоченных Жана д'Олона, сенешаля Бокера, Жана д'Анне, королевского прокурора, и Отто Кастеллана, в то время управляющего королевскими финансами, людей авторитетных и опытных. На 32 "статьи с просьбами и мольбами" адресованными королю, которые были составленные не без лести за то, что он сообщил делегатам о своих "великих делах" и за заботу, которую он проявил для поддержания правосудия и надлежащей защиты своего королевства и подданных, ответ пришел только в июне того же года, когда Карл VII находился в Бурбонне. Одним из главных вопросов выдвинутых на обсуждение ассамблеи была просьба короля предоставить ему 130.000 турских ливров в качестве субсидии, сумма которой в конце-концов был снижена до 116.000. Очевидно, что король не остался равнодушным к "великой и неоценимой бедности и крайней нищете" своего народа, к "великой и прискорбной смертности", которая произошла в 1455 году и сопровождалась "великим бесплодием", к упадку торговли и даже к бесчинствам вооруженных банд, которые только что перебрались на Юг, причинив ущерб и графу Арманьяку.

Одной из причин созыва этих ассамблей была необходимость проинформировать делегатов об общей ситуации в стране, поскольку затребованные субсидии должны были быть направлены на решение конкретных проблем. Для историка это является возможностью показать, за что налогоплательщики не отказались платить. Это видно на примере Штатов Оверни. Собравшись в июле 1438 года в Исуаре, они предоставили королю 24.000 турских ливров в качестве своей доли субсидии в 200.000 ливров, взимаемой с Лангедойля, чтобы: 1. Позволить ему покрыть расходы, понесенных в связи с отвоеванием в предыдущем году Монтеро, Немура, Шато-Ландон и Шарни "и для изгнания из королевства англичан"; 2. Для продолжения военных действий; 3. Для содержании его двора, двора королевы и королевских детей. Кроме того, 1.000 турских ливров была выделена благородной герцогине Бурбонской (и графине Овернской). В 1439 году ассамблеями Штатов Оверни проходившими в Риоме и Клермоне выла выделена еще одна субсидия, на этот раз в размере 52.000 франков из 400.000 франков, предоставленных Штатами Лангедойля: в данном случае речь шла не только о выплате жалования войскам и содержании королевского двора, но и о финансировании посольства, которое должно было отправиться в Англию для заключения мира[804]. 60.000 турских ливров было предоставлено и в 1440 году, чтобы очистить страну от своих же солдат и отправить их воевать в Нормандию, а также на помощь Арфлёру и Монтивилье, плюс подарок в 1.500 турских ливров Дофину. В 1441 году речь уже шла о финансировании осады Понтуаза. В 1442 году были затребованы деньги для войны в Нормандии, а также вклада в выкуп за герцога Орлеанского, который был освобожден двумя годами ранее. В 1444 году Штаты Оверни, собравшись в Тьере, а затем в присутствии Дофина в Клермоне, выделили 40.000 турских ливров "для продолжения войны с Англией, которая необходима королю для заключения мирного договора и других дел". Похоже, Дофину пришлось конкретно разъяснять делегатам, на что нужны затребованные деньги.

Таким образом, даже скромные Штаты Оверни не побоялись потребовать объяснений куда пойдут их деньги. Отметим также протесты делегатов по поводу того, что графы Арманьяк и Пардиак, владевшие фьефами в этой провинции, запретили своим подданным делать взносы в предоставленную королю субсидию. С этой целью на фасады домов, жители которых считали себя освобожденными от налогов, были прикреплены таблички с гербами этих двух господ, запрещавшие королевским сборщикам налогов туда входить, а сержантам — преследовать этих людей[805], чье привилегированное положение было обидным, поскольку приводило к повышению налогов для всех остальных, ведь о снижении общей суммы налога для этой провинции не могло быть и речи. В связи с этим Штаты предложили обратиться к реестрам Парижской Счетной палаты, чтобы выяснить, какова была ситуация в то время, когда герцог Беррийский был также и графом Овернским. Карл VII, 17 января 1442 года, находясь в Брессюире, ответил, что он отправил распоряжение выборным должностным лицам и сборщику налогов, взимать налоги с людей, которые как утверждалось, были от них освобождены[806]. Надо сказать, что в данном случае это было в его интересах.

Как видно каждый пытался защитить не общее благо, а свое собственное. Около 1460 года консулы Лиона направили королю меморандум с предложением изменить распределение налогов, взимаемых с города и окружающей его сельской местности. По словам консулов, практика, когда горожане должны были платить треть или четверть суммы, была введена во время войн и разделения королевства, поскольку сельская местность была опустошена, а их город был относительно благополучен. Но сейчас это было уже не так, ведь после прекращения войны, десять или двенадцать лет назад, сельская местность вновь была заселена и обогатилась, особенно потому, что богатые люди из Лиона перебрались туда, чтобы сократить свои налоги, а город, наоборот, обеднел. В результате консулы потребовали расследования этого вопроса королевскими чиновниками[807].

Тома Базен упоминает "льстецов, которых всегда полно при дворах королей", которые прикрывали всяческие проступки, так что Карл VII мог практически не знать о злоупотреблениях и насилии в отношении своих подданных, которые "он ни за что не стал бы терпеть". Хронист добавляет: "Все это много раз указывалось королю делегациями, которые провинциалы посылали к его двору и которые часто повторяли эти жалобы"[808]. Мы со своей стороны можем только добавить, что несмотря на фильтры, установленные его окружением, Карл VII в конечном итоге был информирован о происходившем, что вовсе не означает, что он всегда реагировал так, как был должен.

Прошения и мольбы

Для того чтобы донести свои просьбы до Карла VII, города не считались с расходами и всевозможными препятствиями. Так в середине зимы 1445 года Тулуза отправила двух гонцов, которые пересекли Францию и прибыли в Нанси, где король остановился вместе со своим двором. Этим отважным людям осмелившимся отправиться к королю не смотря на снега и кишевших в лесах разбойников, когда они прибыли в Гондревиль, помог один дворянин из свиты короля Рене, который благополучно сопроводил их в столицу Лотарингии, где им было выделено место для проживания. Но им пришлось еще отыскать грамотных клириков, чтобы перевести на французский язык (с языка ок?) для членов королевского Совета список жалоб которые они привезли[809].

Меморандум, составленный по инициативе городского Совета Пуатье, проливает свет на то, как можно было "достучаться" до короля в случае возникновения серьезного вопроса. В 1453 году, по время повторного завоевания Гиени, король провел целых восемь дней в Пуатье, но не в замке или дворце, а в резиденции епископа, которым тогда был Жак Жувенель[810]. Там ему пришлось выслушать "предложение" мэра и эшевенов города, сделанное от имени всех клириков, дворян и буржуа Пуатье, а именно, разрешить "разделение его Парламента", то есть учредить отдельный Парламент в Пуатье (как это было в 1418–1436 годах) и предоставить ему определенную юрисдикцию в ущерб юрисдикции Парижского Парламента. В то время, как и в 1451 году, уже не могло быть и речи о получении Бордо своего суверенного суда из-за его "очень некрасивой измены" в 1452–1453 годах. Король заявил, что даст ответ на меморандум в Туре 10 февраля 1454 года. Делегация Пуату прибыла в назначенное место и дату. В нее входили епископ, мэр, представители Университета, королевский адвокат в Пуату и другие лица. Но она была не единственной заинтересованной стороной дела, поскольку Париж не желал расчленения обширной юрисдикции своего Парламента. Его представителями были епископ Парижа (Гийом Шартье), советник Парламента и купеческий прево Дрё Буде. В назначенный день мэру Пуатье Морису Клавьеру было позволено представить дело королю. Последний принял его "хорошо и ласково" и заявил, что вскоре выслушает и парижан. Через два дня аргументы сторон были представлены королю, председательствовавшему на заседании Большого Совета. Была назначена комиссия в составе епископов Ангулемского (Роберта де Монброна), Мальезе (Тибо де Люса) и Кутанса (Ришара Оливье), Великого магистра двора Франции (Рауля де Гокура), маршала Франции (возможно, Андре де Лаваль-Лоэака) и казначея Франции, сеньора Жана Ардуэна. Начались дебаты. Город Анжер поддержал парижан против Пуатье. Состоялось новое заседание Большого Совета, на котором присутствовали герцог Орлеанский и коннетабль Ришмон, оба враждебно настроенные по отношению к Пуатье. На последнем заседании король озвучил свое решение устами канцлера Гийома Жувенеля, брата епископа Пуатье: в этом городе своего Парламента не будет, а "дни Пуатье" будут проходить в Париже; кроме того, он намерен назначить новых советников и "навести порядок в правосудии своего королевства", чтобы все были довольны[811]. Пуатье, конечно, проиграл, но в рамках правил.

В редких случаях отношения с королевской властью становились гораздо более жестокими. Здесь возникает проблема народных восстаний против государственных поборов, которые были частыми в XIV веке, особенно в нескольких городах королевства в конце царствования Карла V и в первые два-три года царствования Карла VI. После этого все более или менее успокоилось, хотя есть свидетельства проявления недовольства, особенно в Париже. Однако во времена Карла VII такие восстания, похоже, были явлением исключительным. Известен только один случай — восстание в Лионе, с апреля по июнь 1436 года. Это можно объяснить разочарованием жителей, поскольку после Аррасского мира 1435 года, была сохранена не только талья, (прямой налог), но габель, а в феврале 1436 года король с согласия Штатов ввел налог с продажи и покупки товаров, о котором в течение пятнадцати лет никто не слышал. На этот раз пострадали все, даже те, кто жил исключительно своим трудом. Введение нового налога вызвало недовольство среди торговцев, мясников, кожевников, цирюльников, кузнецов, и т. д. Проводились общие собрания, на которых жестоким нападкам подвергались королевские чиновники, включая сенешаля Лиона, Теодоро ди Вальперга, иностранца, имевшего репутацию жестокого и надменного человека. Обвиняли и богачей, поскольку те не желали платить свою справедливую долю налогов. В какой-то момент планировалось отправить к королю делегацию из пяти представителей торговых гильдий, чтобы они выступили в защиту Лиона. Но посольство, возможно, в целях экономии средств, было отменено, а к королю было решено отправить известного чиновника Симона Шарля. Последний, бывший президентом Счетной палаты (в Бурже) в 1429 году и впоследствии выступавший в качестве свидетеля на реабилитационном процессе Жанны д'Арк, остановился в Лионе в апреле 1436 года по пути в Базель, где он должен был участвовать в работе церковного Собора. Симон Шарль сочувствовал лионцам и принял эту деликатную миссию. Через несколько недель он вернулся с плохими новостями: король категорически отказался упразднить габель, о которой в основном и шла речь. В городе вспыхнул бунт. Дома знатных людей на правом, "королевском" берегу Саоны были разграблены бунтовщиками с левого, "имперского" берега. Бурные собрания проходили в монастыре Кордельеров, рядом с церковью Сен-Низье (Святого Никиты). Была атакована резиденция королевской власти, дворец Роан, располагавшийся рядом с собором Святого Иоанна. Консулы были ошеломлены и не знали что делать. Но некий Жан де Кондеисси, опасавшийся резни, как это было в Париже, сумел направить гнев толпы в нужное русло, ведь речь уже шла не об отмене габели, а лишь о том, чтобы наказать неплательщиков налогов, которых называли нуворишами. Когда бунт утих, было решено просить у короля помилования. Но теперь король был на пике своей власти и прибыв из Оверни, около 20 декабря, вошел в город главе своей армии. Через месяц он уехал. Как он был принят лионцами нам неизвестно. Можно лишь предположить, что он не рискнул посетить районы, где проживал рабочий класс. Зачинщики бунта были заключены в тюрьму, было вынесено три или четыре смертных приговора, и около 120 лионцев были изгнаны из города. Порядок был восстановлен, и больше не возникало вопроса, как это было в предыдущие годы, об особом отношении короля к Лиону. Примечательно, что даже в разгар бунта власть Карла VII не была радикально подорвана и народ, кажется, продолжал ему доверять, направляя свою ненависть и гнев на королевских чиновников и тех лионцев, которые, как Ролин из Макона, поддерживали их действия или слишком легко с ними соглашались[812].

Какова бы ни была их важность, фискальные проблемы были не единственными. Подданные Карла VII требовали не только максимально низких и справедливых налогов в соответствии с налоговыми возможностями каждого человека. В зависимости от обстоятельств, они также хотели принятия конкретных мер по либерализации торговли, приводили доводы в пользу протекционизма, когда речь шла о защите местных производителей от конкурентов и лучшему обеспечению населения продовольствием. Стабильные, хоть и не обязательно сильные деньги, также были постоянным требованием как купцов, так и земельных рантье, поскольку выплаты, причитающиеся последним, традиционно выражались в расчетных деньгах. С этой точки зрения, после катастрофического начала (золотой экю, который в марте 1419 года по закону стоил 30 турских су, в январе 1422 года вырос до 14 турских ливров, или 280 су), а затем взлетов и падений между 1422 и 1436 годами (в течение этого 14-летнего периода расчетные деньги достигли своего низшего уровня именно в июне 1429 года), с 1436 года наметился возврат к сильным деньгам, сопровождавшийся незначительными девальвациями[813].

Карл VII регулярно занимался вопросами экономики, подтверждал уставы тех или иных торговых гильдий (от булочников Дюн-ле-Руа до булочников Ле-Пюи и Бордо, от суконщиков Руана и Сен-Ло до сапожников Понтуаза), поощрял развитие речной торговли (в частности по реке Эр), гарантировал законность деятельность ассоциации "купцов, торгующих вдоль реки Луара", временно освобождал от налогов иностранных купцов, поселившихся в королевстве, и, прежде всего, воссоздавал и учреждал новые ярмарки. Так относительно ярмарки Lendit 15 апреля 1444 года был издан специальный королевский акт напоминавший о ее важности, и что когда-то ее "посещали купцы из всех регионов и стран". Восстановление этой ярмарки было бы "очень выгодно для короля, его городов Парижа и Сен-Дени, окружающих земель и вообще для всего королевства". Но тогда еще оставалась опасность английских набегов из Нормандии. "А поскольку павильоны, предназначенные для размещения купцов, которые приедут туда со своими товарами, полностью разрушены и лежат в руинах", король, одновременно с решением о временном освобождении от налогов на аренду этих павильонов, разрешил проводить ярмарку внутри стен города Сен-Дени.

О том, что Карл VII, интересовался вопросами экономики, особенно если они имели политические последствия, можно судить по меморандуму о ситуации в Бордо, написанному для него Регно Жераром из Ла-Рошели, которому король неоднократно поручал различные миссии, включая доставку из Шотландии первой жены Дофина Людовика. В этом меморандуме, датируемом, вероятно, 1453–1454 годами, внимание Карла VII было обращено на то, что если город сохранит верность и откажется от своих англофильских настроений, то его можно будет поощрить возобновлением торговли с Англией, которая могла экспортировать шерсть и тонкие сукна, свинец, олово и уголь, но, прежде всего, импортировать за большие деньги знаменитые гасконские вина. Это ежегодно приносило бы в казну до 100.000 золотых ноблей (200.000 экю): "И стало бы большой выгодой для короля и его королевства"[814]. Этот меморандум является проявлением возрождения интереса французов середины XV века к экономическим вопросам. Хотя он стал более выраженным только в последствии, достаточно вспомнить конфликты из-за Лионских ярмарок, в начале царствования Карла VIII, которые привели к нескольким делам, в которых каждая из тяжущихся сторон представила свои аргументы и ожидала королевского решения. В 1941 году был опубликован обширный и очень эрудированный труд, посвященный экономической политике Людовика XI[815], но даже если работа на эту тему, относящаяся к царствованию его отца, могла бы выглядеть не более чем брошюрой, факт остается фактом ― именно тогда начался прогресс французской экономики, символом которой стал Жак Кёр.

Но о том, чтобы Карл VII делал в экономику королевства какие-либо инвестиции, для содействия ее восстановлению, не было и речи. Прежде всего, от короля ожидалось, что он будет принимать для общего блага исключительно административные меры, а частные инициативы оставит на волю случая. Исключением были крупные субсидии, предоставленные королем производителям доспехов и оружия, особенно итальянцам, которые с 1449 года обосновались в Туре и Бурже. К моменту его смерти, похоже, что в конкурентной борьбе победил первый из этих двух городов, и таким образом Тур не только стал "главным рынком импортных доспехов" из Ломбардии, но и располагал целым "промышленным комплексом" с многочисленными мастерскими, кузницами и фабриками. В 1462 году итальянец Бальзарини да Треццо, который некоторое время вел дела с Жаком Кёром, сотрудничал с 22-я компаньона, большинство из которых были французами[816]. У королевской власти середины XV века не было иного выбора, кроме как взять на себя управление этим важным городом.

Французское королевство середины XV века не было образцом благосостояния, предпринимательства и образования, разве что в гомеопатических дозах, с целью укрепления своего доброго имени. Карлу VII, как благосклонному покровителю или даже отцу народа, подобало раздавать милостыню, чутко реагировать на нужды купечества, следить за надлежащим функционированием университетов и позволять духовенству выполнять свою задачу. Давайте еще раз обратимся к Анри Боде: "Куда бы король не отправлялся, с ним рядом всегда находился Великий раздатчик милостыни[817], по распоряжению которого портные и сапожники снабжали одеждой и обувью всех бедняков[818]. Он же раздавал деньги бедным девушкам на замужество, на ремонт больниц и церквей, а также на обеспечение их необходимой утварью"[819].

Жан Жувенель дез Юрсен, родившийся в 1388 году в процветающей семье, юрист по образованию, с 1433 года стал епископом-графом Бове и пэром Франции, после того как в 1418–1432 годах занимал должность королевского адвоката в Парламенте Пуатье. Этот консервативный церковник и преданный королю человек, обладал высоким уровнем культуры и реальным опытом управления. В 1433 году, ассамблея Генеральных Штатов должна была состояться в Блуа, чтобы одобрить предоставление королю очередной субсидии и "рассмотреть очень жалкое и плачевное состояние этого королевства, которое, как известно, разрушено и обезлюдело из-за отсутствия порядка и надлежащего управления". Воспользовавшись случаем, епископ Бове написал послание, которое в итоге по неизвестной причине так и не было отправлено. В нем содержится не только мрачный диагноз духовного и мирского состояния королевства, но также и предписание, адресованное каждому из трех сословий. По мнению Жана Жувенеля, первой обязанностью всего политического тела государства, является почтение к королю, душе и "отцу всего общества, господину и повелителю всех людей и благ", поскольку все в этом королевстве связано с ним верой и почтением, и поэтому ему следует оказывать "помощь и поддержку". Что касается клириков, то их первейшая обязанность — молиться "за благополучие этого королевства", ибо оно "подобно истерзанному ветром кораблю в бурном море". Но одних молитв недостаточно и клирики обязаны предоставлять королю деньги, как своего рода безвозмездный подарок. Ведь, вопреки тому, что говорят, у многих из них все еще есть значительные ресурсы. Со своей стороны "принцы, герцоги, графы, дворяне, рыцарям и оруженосцы" должны, поскольку это является их "предназначением", посвящать себя "делу короля и общественному благу". Не все дворяне разорены, есть и такие, кто имеет достаточный доход, чтобы жить, ничего не требуя у короля или его подданных. Короче говоря, от дворян ожидалась военная служба за свой счет, поскольку на карту была поставлена их честь и "восстановление королевства Франции", и это принесло бы им спасение души и "великую славу в этом мире". При этом тех, у кого ничего нет следует "поддерживать" в жизнеспособном состоянии. Но и жители добрых городов, имеющие различные привилегии, должны помогать королю ничего не жалея.

Что могло произойти, в долгосрочной перспективе, в случае выполнения этой требовательной программы? Не без сопротивления, но города соглашались платить. Церковь далеко не всегда отказывала в финансовой помощи, и прежде всего она вносила большой вклад, словом и делом побуждая народ к беспрекословному повиновению королю. Что касается дворянства, то оно долгое время пыталось увильнуть от выполнения своего долга, поэтому приходилось обращаться к иностранцам и небольшим трудно контролируемым отрядам воинов, более или менее состоящим из дворянства, но действующих как вольные подрядчики. Традиционный "призыв" дворян и других держателей фьефов в армию претерпел если не полный, то, по крайней значительный упадок, пока не был возрожден в 1448–1449 годах. Добрые города, с некоторыми оговорками, в зависимости от политической и военной ситуации, не препятствовали укреплению королевской власти. Самым большим внутренним препятствием, которое должен был преодолеть Карл VII, было сопротивление великих феодальных домов, которые стремились проводить свою собственную политику.

Сельские жители (самые многочисленные, если не самые облагаемые налогами) вовсе не стремились бунтовать против королевской власти. Единственное задокументированное восстание нормандских крестьян произошло в 1434–35 годах, но оно, явно, было направлено против английских оккупантов (Карла VII можно винить только в том, что он не поддержал этих скромных людей). Трудно сказать, как в целом крестьянство относилось к Карлу VII, и поскольку установление мира было их главной заботой, упрек, который они могли бы предъявить королю и его чиновникам, заключался в том, что королевская власть все еще этого не добилась, и не могла контролировать солдат, якобы находившихся на ее службе. Тем не менее, король счел нужным создать ополчение вольных стрелков, что, в принципе, означало, что каждые 80 очагов (то есть около 400 человек, что являлось густонаселенным приходом) должны были выставить и частично экипировать обученного и мотивированного бойца, который, гордился бы служением королю и ненавидел английских захватчиков. Вольные стрелки довольно эффективно показали себя, во время отвоевания Нормандии в 1449–1450 годах и во время второй кампании в Гиени в 1453 году. Но вряд ли в этом случае можно говорить о создании "национальной" пехоты.

Чего же ожидали от короля его подданные? Во-первых, установление мира, который постепенно улучшит их положение. Но какой ценой, на какой основе и какими средствами, им было неясно. Во-вторых, чтобы его фискальные требования были обоснованными, умеренными и справедливо распределенными. В-третьих, сильной и стабильной монеты, выраженной в расчетных деньгах, поскольку это была очевидная королевская обязанность. В-четвертых, здравого и не затянутого правосудия, осуществляемого ответственными судьями, как в уголовных, так и в гражданских делах,. В-пятых, предоставления или подтверждения различных милостей и привилегий. Короче, в представлении подданных королевская власть должна была быть сильной, справедливой и внимательная как к конкретным, так и к общим проблемам.

В целом, хоть и не без проблем, подданные своего короля не подвели. Согласно Краткой истории Франции (Abrégé de l'histoire de France), написанной анонимным хронистом, жившим во время царствования Людовика XII,[820] Карл VII "пользовался у своих подданных настоящей любовью". "Благодаря добродетели и доблести своих подданных и слуг он вернул себе и потерянное королевство, и свою честь". Поэтому "лотарингская дева" и пришла ему на помощь. "И с тех пор дворянство Франции одержало много побед над своими врагами. А народ также не упускал случая проявить верность и старался следовать добродетели и благоразумию вельмож". Какое прекрасное единодушие! Если королю и было трудно определить пределы своей власти в границах королевства, то это являлось последствиями длительного военного превосходства его противников, особенно англичан, а также из-за "разногласий" внутри Французского королевского дома, ведь у каждого из принцев крови были свои собственные сторонники, друзья, союзники и подданные.

Любили ли французы Карла VII так, как они любили, как говорили, бедного Карла VI? Матье д'Эскуши пишет о "жалобных криках" и "причитаниях", которые сопровождали его похоронную процессию: "Публично его называли Карлом Возлюбленным"[821]. Был ли он, как мы бы сказали, "популярным королем"? Вопрос достаточно спорный, хотя, при прочих равных условиях, ничто этого не исключает. Поразителен контраст Карла VII с его сыном, Людовиком XI, который, как новый Тиберий, чьим Капри стал Плесси-дю-Парк, играл на страхе, который он всем внушал. Довольно распространенная пословица гласит, что "тот, кто любим народом, является господином своей страны, а тот кого народ ненавидит никогда им не станет"[822]. В средневековой (и христианской) концепции самой важной политической связью между королем и его подданными была взаимная любовь. В целом, Карл VII не мог пожаловаться на своих простых подданных, а препятствиями, которые ему пришлось преодолеть, были те "разногласия" в верхах, с которыми он столкнулся на пути к власти и возможного повторения которых он, не без оснований, не переставал опасаться, на протяжении всего своего царствования. Правда, эти "разногласия" были не только результатом каких-либо непродуманных решений, а в определенной степени основывались на общественном мнении, страстях и коллективной реакции. Так что иногда некоторые принцы могли быть популярнее короля.