Карл VII. Жизнь и политика

Советники

Согласно политической философии, распространенной в конце Средневековья, добрый король, мудрый государь, должен был принимать свои важные решения "по великому совету и обсуждению нескольких" представителей своей "крови и рода" (примат семьи) и своего "Большого Совета, прелатов, принцев, баронов и других знатных лиц". Эта классическая формула встречается во многих актах Карла VII, например, в указе о богохульниках, обнародованном в Париже 1 декабря 1437 года, через несколько дней после его победоносного возвращения в столицу[709]. Если король так не поступал, то его действия могли быть расценены как произвол или даже тирания. По этой же причине крайне негативно воспринималось влияние на принятие ответственных решений приближенных к королю лиц, "мармузетов"[710], "приспешников", "наушников" или льстецов, стремящихся получить максимальное количество выгоды для себя или своих родственников[711]. Как говорит Ален Шартье в Книге Надежды (Livre de l'espérance) (1428), лучше иметь "доброго государя, прислушивающегося к мудрым советам, чем хитрого и своенравного"[712]. Избыток интеллекта может быть вреден, но, вероятно, не он был главной опасностью, с которой столкнулся Карл VII, особенно в первые годы своего правления.

Политическая мысль того времени предлагала два варианта королевского Совета: либо большое представительское собрание принцев, баронов, епископов и высших чиновников короны, плюс королевские секретари, нотариусы и канцлер, либо небольшая группа лично преданных королю советников. Личная преданность считалась необходимым условием эффективности правительства. Именно на этом настаивает анонимный автор Напоминаний, адресованных в 1425 году Иоландой Арагонской своему зятю: "Необходимо, чтобы король имел для своего Совета пять или шесть добрых мудрых рыцарей и столько же добрых мудрых чиновников, которые бы обладали знаниями и практическими навыками для управления и конфиденциально давали ему советы, и этого будет вполне достаточно, не привлекая множество людей"[713].

Несколько лет назад в тщательном научном исследовании, преследующем просопографическую цель, были перечислены все люди, чье присутствие, как указано в нижней части королевских актов (что может ввести в заблуждение, поскольку другие имена наверняка были опущены), на заседаниях Советов Карла VII с 1418 по 1461, засвидетельствовано по крайней мере один раз[714]. Это дает в общей сложности 283 фамилии, две трети из которых фактически присутствовали только на пяти заседаниях Советов, что вряд ли позволило бы им оказывать какое-либо реальное "политическое" влияние. Остаются 95 членов Совета, 25 из которых присутствовали не менее чем на 25 заседаниях. Вот эти люди:

1. Адмирал Жан де Бюэй, из анжуец (25 заседаний).

2. Адмирал Прежен де Коэтиви, бретонец (25).

3. Первый камергер Жорж де Ла Тремуй, из старинной пуатевинской семьи (25).

4. Тибо де Люсе, родом из Шартрена, епископ Мейзе и генеральный финансист (25).

5. Бернар д'Арманьяк, граф де Ла Марш (26), южанин.

6. Роберт Ле Масон, анжуец, канцлер Карла VII, когда тот был еще Дофином (26).

7. Пьер Дориоль, родом из Они, генеральный финансист (26);

8. Жильбер де Лафайет, маршал Франции, родом из Оверни (26).

9. Иоланда Арагонская, герцогиня Анжуйская и графиня Прованская, титулярная королева Сицилии, теща короля (28).

10. Мартин Гуж де Шарпень, епископ Клермонский, канцлер Франции (1421–1428), родом из Берри (29).

11. Бертран де Бово, анжуец (32).

12. Иоанн, граф Клермонский, впоследствии герцог Бурбонский и Овернский (33).

13. Артур, граф Ришмон, затем герцог Бретонский, коннетабль Франции с 1425 по 1458 год (33).

14. Людовик де Бурбон, граф Вандомский, главный распорядитель королевского двора (35).

15. Гийом Жувенель, канцлер Франции с 1445 по 1461 год, родом из Шампани (35).

16. Жан Бюро, казначей Франции, родом из Шампани (36).

17. Этьен Шевалье, казначей Франции, родом из Мелёна (37).

18. Жан д'Эстутевиль, сеньор де Торси, Великий магистр арбалетчиков Франции, нормандец (38).

19. Рено де Шартр, архиепископ Реймсский, канцлер Франции с 1428 по 1444 год, родом из Бовези (39).

20. Гийом д'Аркур, граф де Танкарвиль, нормандец (40).

21. Пьер де Брезе, сенешаль Пуату, затем Великий сенешаль Нормандии, анжуец (42).

22. Рауль де Гокур, главный распорядитель королевского двора, пиккардиец (45).

23. Карл Анжуйский, граф дю Мэн (59).

24. Жан, бастард Орлеанский, граф де Дюнуа и де Лонгвиль (62).

25. Роберт де Рувр, епископ Се, затем Магелона (73).

Этот список, включающий клириков[715] и мирян, принцев и дворян довольно скромного происхождения, и даже несколько недворян, солдат и финансистов, требует некоторых комментариев. В частности, присутствие канцлеров Франции на заседаниях Совета не означает, что они играли решающую роль, поскольку прежде всего отвечали за техническую подготовку заседаний и обеспечение необходимыми документами. И наоборот, люди, появлявшиеся на заседаниях эпизодически, могли играть решающую роль в принятии важных стратегических решений политического и военного характера. Вспомним начало военной кампании, закончившейся катастрофой при Вернёе в 1424 году, коронационное путешествие в 1429 году, заключение Аррасского мира в 1435 году, обнародование Прагматической санкции в 1438 году, решение короля в 1445 году выступить за границы королевства, чтобы помочь своему шурину, королю Рене, односторонний разрыв англо-французского перемирия в 1449 году и упорный отказ, несмотря на все спорные вопросы, объявить войну Филиппу Доброму в последние годы царствования. Это означает, что качественные показатели должны приниматься во внимание в той же степени, что и количественные. Так что, не все лица участвовавшие в королевских Советах имели одинаковый вес.

Королева Иоланда, должно быть, сыграла решающую роль, в 1424–1425 годах, в отстранении от власти партии арманьяков, известной своей неуместной агрессивностью. После этого ее влияние становится все менее значительным. Однако в 1439 году ассамблея, на котором обсуждался вопрос о том, продолжать ли переговоры с Англией, прошла "в присутствии короля и королевы Сицилии". В хронике говорится: "Там были представлены все люди королевства, и было свободно высказано много мудрых вещей". Были высказаны многочисленные сетования на последствия войны и восхвалены "радость и удовольствия, которые приходят в страны, где царит мир". Не обошлось и без примеров из древней истории. В целом, в ходе обсуждения каждый смог высказаться, прежде чем было принято решение, несмотря на риск, возобновить переговоры с англичанами[716].

Недостатком вышеупомянутого исследования, несмотря на все его достоинства, является то, что оно оставляет в тени тех, кого можно назвать "великими чиновниками", которые были не только высокопоставленными исполнителями, но и людьми, способными, благодаря своему опыту и знанию вопросов, влиять на "большую политику". Вспомним Жана Рабато, который последовательно был королевским адвокатом, советником Парламента, президентом Счетной палаты, президентом Парламента (авторитетным человек, знавший, как взимать налоги), или Ренье де Булиньи, который, как мог, обеспечивал, вместе с несколькими другими, управление финансами в первые годы царствования Карла VII. Оба имели честь принимать у себя в домах Жанну д'Арк, один в Пуатье, другой в Бурже, что является доказательством доверия, оказанного им королем. Вспомним также о королевских секретарях и нотариусах, таких как Дрё Буде (вовлеченного в приключения Девы), которые вели протоколы дискуссий в Советах, заносили туда же принятые решения и могли представлять для обсуждения имеющиеся прецеденты, возражения и аргументы. Коллегия "королевских секретарей и нотариусов", "добродетельных и мудрых людей"[717], осознавала, что являются памятью, пером и голосом своего господина.

В конечном итоге, возможно, самым одаренным из советников Карла VII был его двоюродный брат, Орлеанский бастард, известный своим красноречием, умением командовать армией и вести переговоры. Однако не следует забывать, что, хотя он был предан королю, он был, по крайней мере, так же предан своему единокровному брату Карлу Орлеанскому, а интересы королевского дома Франции и Орлеанского дома далеко не всегда совпадали. Кроме того, один или два раза он присоединялся к группе "недовольных", которые выступали за значительные изменения в королевском правительстве[718]. Незаметное но постоянное влияние на Карла VII оказывал Жерар Маше, епископ Кастра с 1432 года, и бессменный духовник короля с 1420 по 1448 год, и не только в тех случаях когда речь шла об определении церковной политики и распределении льгот, ведь не случайно в 1436 году городской Совет Шалона решил обратиться к нему, чтобы получить налоговую скидку[719]. Позже, его сменил Жан Бушар, ставший в 1453 году епископом Авранша и написавший во время реабилитационного процесса мемуары о Жанне д'Арк[720].

Королевский Совет

В 1484 году Анри Боде, скромный финансовый чиновник на королевской службе, обладавший способностями писателя, преподнес королю Карлу VIII украшенную миниатюрами книгу, призванную возвеличить Карла VII как образцового государя, на контрасте с отвратительными потрясениями царствования его сына. В частности, автор говорит о том, что каждый день, с понедельника по субботу под председательством короля проходил Совет, чтобы решать различные проблемы, причем в понедельник, вторник и четверг, в присутствии канцлера, рассматривались вопросы правосудия, в среду, в присутствии маршалов и капитанов — военные вопросы[721], а в пятницу и субботу, в присутствии казначеев и генеральных финансистов — бюджет и налоги. Боде уточняет, что Совет по финансовым вопросам мог проводиться и по средам, что вполне логично, учитывая то, что основным источником расходов была война. И добавляет, что государь иногда посвящал четверг развлечениям. Конечно, обычно заседания Совета не проводились по воскресеньям и, несомненно, в дни основных религиозных праздников.

Исключительная сохранность протоколов заседаний Совета в период с апреля по июнь 1455 года позволяет нам сравнить идеалистические представления Анри Боде с реальностью. За эти три месяца было проведено не менее 45 заседаний, как в Бурже, так и в Меэн-сюр-Йевр. Некоторые из них проходили в Бурже, пока король проживал в Меэн-сюр-Йевр или Буа-сюр-Аме, что означало частые поездки советников в эти замки, чтобы держать его в курсе событий[722]. Все проекты решений, представлялись ему на утверждение или изменение. Так, например, когда обсуждался вопрос о судьбе некоторых замков, в принципе принадлежавших епископу Альби, в протоколе есть пометка, "добавлено королем": "Канцлер и члены Совета были уведомлены, что места прочные, как указано, и если будет выявлена ошибка или вынесено решение, то может оказаться, что их будет трудно вернуть из рук противной стороны". В результате, по указанию Карла VII дело осталось в ведении суверенного суда Парламента. 27 мая Совету пришлось рассматривать жалобы служащих королевы на Роджерина Блоссе, одного из ее дворецких. Ответ канцлера гласил, что король желает, чтобы двор королевы содержался в "должном порядке, как его собственный, и чтобы все было едино как у короля, так и у королевы". Король не хотел терпеть там "беспорядок", поэтому приказал, чтобы Блоссе оставался ответственным за расходы двора королевы вплоть до дальнейших распоряжений. В целом, вмешательство Карла VII свидетельствует о его большой бдительности и стремлении проконсультироваться с экспертами перед принятием любого решения. Однажды сеньор д'Альбре решил опротестовать королевский налог взимавшийся с его подданных. Совет ответил: "Похоже, что упомянутому д'Альбре нужно пояснить, что налоги взимаются только по одной причине, и что это касается охраны его земель, а он должен переносить это спокойно и не жаловаться, особенно потому, что король не намерен ущемлять его привилегии, если таковые имеются". Карл VII одобрил это решение, приписав: "Король считает, что это хорошо".

Похоже, что в течении трех месяцев 1455 года король лично председательствовал только на трех заседаниях Совета, одно из которых состоялось 17 мая, по случаю прибытия в Меэн-сюр-Йевр посланника Каликста III (коронованного 20 апреля), привезшего письма от нового Папы. В данном случае на заседании присутствовало (и было упомянуто) тридцать советников: коннетабль Франции, графы де Фуа и де Дюнуа, сеньоры де Бюэй, де Торси и де Гокур, финансисты Жан Ардуэн, Этьен Шевалье и Пьер Берар, а также Этьен Ле Февр, секретарь и нотариус. По окончании Совета король удалился в свою часовню, где совершил благодарственный молебен Te Deum, а очень популярный в то время епископ Кутанса Ришар Оливье, завершил церемонию чтением оратории. Присутствие короля также засвидетельствовано и 19 мая по случаю аудиенции, предоставленной Томасу Спенсу, епископу Галлоуэя, советнику и хранителю Тайной печати Якова II, короля Шотландии, привезшего письма от своего господина написанные на латыни. По всей видимости, вопрос был очень важным, о чем свидетельствует тот факт, что Карл VII все еще председательствовал на Совете на следующий день, когда епископу был дан королевский ответ[723].

Нередко иллюминированные рукописи позднего Средневековья содержат миниатюру с изображением короля на троне в окружении своих советников[724]. Исключением, однако, являются две идентичные миниатюры в Хронике Карла VII (Chronique de Charles VII) Жана Шартье, на которых среди изображенных дюжины или около того советников, некоторые идентифицируются по филактериям: Ришмон, Дюнуа, Брезе, Жоаким Руо, Жан Бюро и Жанна Дева. Причины или мотивы такого выбора здесь не имеют особого значения, важно само наличие[725].

"Тайна смерти короля Карла VII" Жоржа Шатлена

Жорж Шатлен, бывший не только хронистом но и поэтом, вероятно, является автором книги Тайна смерти короля Карла VII (Mystère de la mort du roi Charles VII), написанной в 1470-х годах. В тексте, включающем отрывки в прозе и стихах, изображена олицетворенная Франция и представший перед ней король. Последний отказывается признать честь одержанных побед, которую Франция для него требует. Со всей скромностью он хочет приписать эти победы "скорее своим добрым слугам, чем себе". Затем он обращается к ним, "благодаря их за услуги". Один за другим "благородные бароны", к которым таким образом обращаются, берут слово и с помощью короткого стиха выражают свою личную роль, с разной степенью успеха: Арно Гийом, сеньор де Барбазана (описывается как безупречный рыцарь, погибший в битве при Бюльневиле в 1431 году и получивший право быть похороненным в королевской усыпальнице аббатства Сен-Дени), маршал Буссак, Рауль, сеньор де Гокур, Потон де Сентрай, Ла Ир и его брат Амадок де Виньоль, Жан де Брезе (погибший в битве при Эврё в 1442 году являвшийся братом Пьера, который в свою очередь погиб в битве при Монлери в 1465 году), адмирала де Коэтиви (погибший при осаде Шербура в 1450 году), Роберт де Флок, Жан д'Аркур, граф д'Омаль (погибший в битве при Вернёе в 1424 году), шотландцы граф Бьюкен и граф Дуглас (оба погибли при Вернёе), сеньор де Гамаш[726], барон де Кулонс[727], Тугдуаль ле Буржуа (погибший при осаде Шербура в 1450 году), Артур де Ришмон, Гийом, сеньор д'Орваль, граф дю Мэн, Пьер де Брезе, Жан де Дюнуа, граф Гастон де Фуа, мессир дю Бюэй, сеньор де Лоэак и Жоашен Руо. В этот список (не содержащий имени Жанны д'Арк, что неудивительно, поскольку он составлен бургундцем) включены только военные и не упомянуты "гражданские" чиновники, служившие в области финансов, дипломатии и юстиции, но тем не менее, примечательно, что большинство из них, как сообщается, хотя бы раз заседали в королевском Совете[728].

Фавориты

Однако, не противоречит ли этот образ государя, правящего и принимающего решения в согласии "со своим Советом" и осознающего свою ответственность, другому образу, созданному более поздней историографией и, прежде всего, засвидетельствованному самим временем, — образу слабой и безвольной личности, жалкой игрушки в руках череды фаворитов? Разве царствование Карла VII не было временем внезапных "переворотов" в окружении короля, что приводило к "скандальному" верховенству неблаговидных личностей, часто незнатного происхождения, которые пришли к власти благодаря своим коварным и подлым интригам? Хотя, как заметил Вольтер, "понятие фаворит можно толковать как в более широком, так и в более узком смысле, ведь иногда фаворит нес в себе идею власти, а иногда он означал лишь человека, угождающего своему господину"[729].

1425. "Переворот в команде советников". В этом случае король удалил от себя Танги дю Шателя, президента Прованса [Жана Луве] и мэтра Жана Кадара [врача Карла VII], которые до этого управляли всем королевством[730].

1426. "Сеньор де Жиак, Камю де Болье и сеньор де Тремуй, которому король доверил управление. Когда король переехал в Исудён, с ним был сеньор де Жиак, который был очень надменным и говорил, что король его очень любит и делает то, что он захочет, а это означало, что дела шли очень плохо"[731]. Жиак, который после пародии на судебный процесс был убит в феврале 1427 года по приказу Ришмона, несомненно, с одобрения Жоржа де Ла Тремуя, некоторое время был "главным советником короля, через которого, как говорили, осуществлялось управление королевством". И в это же время рядом с королем появился оруженосец по имени ле Камю де Болье[732].

1427. "В одна тысяча CCCC XXVII году […] возле замка Пуатье был убит оруженосец по имени Камю де Болье, уроженец Оверни, который имел на короля большое влияние, и по этой причине и был убит, после чего управление королем и королевством взял на себя сеньор де Ла Тремуй"[733].

Большую роль в переменах в окружении короля сыграли личные конфликты: так, Пьер де Жиак, по вине которого его собственная жена умерла насильственной смертью, поспешно женился на Екатерине де Л'Иль-Бушар, которая позже с той же подозрительной поспешностью вышла замуж за Жоржа де Ла Тремуя, бывшего, по меньшей мере, соучастником убийства ее мужа.

Но настал черед и Жоржа де Ла Тремуя, человека совершенно иного масштаба, чем два предыдущих фаворита, "управлявшего этим королевством" с 1427 по 1433 год[734]. В 1433 году в результате государственного переворота, подготовленного Анжуйским домом, Ла Тремуй был устранен и едва избежал смерти, "но затем сумел вернуться и вошел в правительство монсеньора Карла Анжуйского"[735].

1437. "В это время во главе правительстве находились Кристоф д'Аркур, сеньор де Шомон [Пьер д'Амбуаз] и мэтр Мартин Гуж, епископ Клермонский"[736].

1443. "В это время монсеньор адмирал де Коэтиви был удален от двора, не потеряв ни одной из своих должностей, а в правительство введены монсеньоры Пьер де Брезе, Жаме де Тилле и Пти Мениль [Жан дю Мениль-Симон, сеньор де Мопа, сенешаль Лимузена, а затем бальи Берри][737].

Существует любопытный документ, составленный Гийомом Мариетом для герцога Филиппа Доброго и датированный 3 февраля 1445 года, содержащий закодированный список "тех, кто часто уединяется с королем". В этот список включены Пьер де Брезе, Бертран де Бово, Жаме де Тилле, Пти Мениль и Жан Бюро. Таким образом можно говорить о ближнем круге доверенных лиц. За ним следует более пространный список, содержащий имена тех, кто "увивается вокруг короля и практически от него не отходит". Среди этих людей было несколько дам, включая королеву, жену Пьера де Брезе, Маргариту Шотландскую и Агнессу Сорель. Но что означала эта близость к королю? Обязательно ли это приводило к политическому влиянию?[738]

В письме от 15 июня 1447 года из Буржа герцогу Савойскому сенешаль Пуату (Пьер де Брезе) назван "первым и самым близким советником короля, через которого все и делается"[739].

В 1455 или 1456 году Иоанн Алансонский поручил одному из своих эмиссаров сообщить английским лордам, с которыми хотел договориться, что он и король Сицилии были отстранены "от двора", так что там остались только графы дю Мэн, де Дюнуа, де Даммартен (Антуан де Шабанн), канцлер (Гийом Жувенель) и "группа буржуа, которые и управляют королем"[740].

В это же время миланский дипломат писал из Дижона своему господину Франческо Сфорца, как о необычном факте, что "в настоящее время никто в особенности королем Франции не управляет", добавляя, однако, что "кажется, наибольший авторитет у короля имеет Орлеанский бастард"[741]. Другой дипломат упоминает Гийома Гуфье де Буази, тогдашнего сенешаля Сентонжа, как "миньона и камергера, очень любимого королем", что не помешало, некоторое время спустя, его обвинить и осудить[742]. Однако очевидно, что Дюнуа и Гуфье были людьми разного уровня.

Карл VII, в отличие от своего сына или Людовика XIV, вряд ли мог править самостоятельно. Как и Людовик XIII впоследствии, он, в силу обстоятельств и особенно своего характера, охотно положился бы на главного министра или правительственную команду, но был вынужден предоставлять слишком много власти фаворитам, от которых, в конце концов, с его одобрения или без, избавлялись путем заговоров, иногда заканчивавшихся кровавым финалом.

Система управления: Колесо фортуны?

История, рассказанная Шатленом, дает право на иное суждение. Сцена происходит во время встречи в Пуатье, вероятно, в июне-июле 1443 года, между королем и его единокровной сестрой, к которой он был очень близок, Маргаритой де Валуа, ставшей дамой де Бельвиль в результате брака с Жаном Арпеденом, сеньором де Монтегю. Маргарита была дочерью Карла VI, на которого, как говорили, была очень похожа, и Одетты де Шамдивер. Во время этого разговора Маргарита задала брату следующий вопрос: почему после Аррасского мира, вопреки своим обязательствам, вы держали при дворе Прежена де Коэтиви, племянника Танги дю Шателя, одного из убийц Иоанна Бесстрашного, и даже предоставил ему "такую власть, что без него ничего не решалось"? Король ответил: Прежен — доблестный рыцарь и один из мудрейших людей моего королевства, но я ни в коем случае не предпочитаю его всем остальным, а лишь позволяю давать мне советы в свой черед, как и другим. Сестра короля продолжает: но тогда почему, если его советы так хороши, вы не держите его и других постоянно при себе, почему возникают все эти заговоры, которые, по словам Шатлена, привели к образованию "лиг" и "противоборствующих группировок"? Ответ короля: я согласен, что вокруг меня есть много добрых людей которые пытаются прорваться к власти, но власть это пустое место за Круглым столом справа от короля Артура, предназначенное для рыцаря, который преуспеет в поисках Грааля, но горе тому самонадеянному, кто займет его недостойно. Напрасно мои слуги надеются "оставаться при власти дольше, чем их предшественники", их все равно сменят одного за другим. Далее Карл VII использует другое сравнение — с колесом фортуны: такой слуга думает, что прочно закрепился на вершине, но достаточно одного оборота колеса, и он будет сброшен вниз. Конечно, колесо фортуны проворачивает сам король, но делает он это только после того, как исчерпает ресурсы человека, взобравшегося на вершину, отправляя его в опалу. Короче говоря, Карл VII, как говорили, разработал для приближенных такую систему конкуренции, которая позволяла требовать от них службы с максимальной преданностью его персоне и королевству[743]. Эти слуги, которые считали, что наконец-то сорвали главный куш, "вдруг обнаружили, что им причитается и выплачивается то же жалование, что и остальным. И так от первого ко второму, от второго к третьему, от третьего к четвертному, от четверти к пятому". Бенефициаром этого непрерывного процесса был только Карл VII, "настолько, что в конце концов его слава и царствование оказались на вершине колеса фортуны собранного из частей разных людей находившихся при власти". Следует признать правдивость этой истории; однако, с одной стороны, эта практика не была лишена риска (ее явно критиковали), а с другой стороны, нет уверенности, что она действовала с самого начала царствования. Возможно, что эта остроумная интерпретация короля, была сформулированная постфактум. Остается впечатление, что, по крайней мере в первые годы, Карл VII, вовсе не руководил происходившей вокруг него игрой.

Стало ли падение Ла Тремуйя в 1433 году поворотным моментом? Нет уверенности, что даже в течение пяти критических лет, когда он руководил делами в сотрудничестве с канцлером Рено де Шартром, король не был более чем символом, которым эти люди прикрывались. С середины 1430-х годов Карл VII уже больше контролировал ситуацию, внимательно выслушивая различные и даже противоречивые мнения, высказываемые его окружением, а затем принимал чью-либо сторону. Именно эта способность выслушивать оправдывает послания, адресованные королю Жаном Жувенелем дез Юрсеном, ведь если бы Карл VII был не более чем безвольной и немой статуей, какой во всем этом был смысл?

Король как дипломат

Мудрость и воля короля особенно проявилась в дипломатии. В ноябре 1456 года в Лион прибыло бургундское посольство, во главе с двумя рыцарями, Жаном де Кроем, сеньором де Шиме, и Симоном де Лаленом, сеньором де Монтиньи, а также Жаном де Клюньи, мэтром Палаты прошений двора Филиппа Доброго, и герольдом Ордена Золотого руна. Главной целью посольства было разрядить напряженные отношения между Карлом VII и его сыном, который несколькими неделями ранее укрылся в Бургундии. Похоже, что именно этот герольд рассказал Жоржу Шатлену подробности о посольстве, которые тот подробно изложил в своей хронике. Первый контакт послов был с Дюнуа, который сказал им, чтобы они терпеливо ждали, когда будет назначена дата аудиенции у короля. Через несколько дней Жан дю Мениль-Симон, бальи Берри, и Жан д'Олон, тогдашний сенешаль Бокера, сообщили послам, что те будут приняты королем в пятницу 26 ноября в Сен-Симфорьен-д'Озон, небольшом городке, расположенное в одном дне пути от Лиона. Утром в субботу 27 ноября послы были доставлены в королевскую резиденцию и введены в зал, где Карл VII стоял у подножия своего трона. Справа и слева вдоль стен были расположены две скамьи, третья — напротив трона. Сеньор де Шиме вручил королю письма от герцога и Дофина. Король прочитал их и поинтересовался у послов здоровьем Филиппа Смелого, но ничего не спросил о Людовике. Затем он передал письма своему канцлеру, сел на трон и позволил послам изложить свое дело, что и сделал Жан де Клюньи. Затем Карл VII покинул зал приема и удалился с членами своего Совета на совещание. Вернувшись король сообщил послам, что ответ скоро будет подготовлен, а тем временем они будут находиться под опекой маршала Лоэака, адмирала Бюэя, Ришар Оливье и Этьена Ле Февра, метра Палаты прошений двора. Затем посольство вернулось в Лион.

В воскресенье 28 ноября послы вручили свои верительные грамоты канцлеру, который сказал им, что Дофин со всем смирением должен был лично явиться к королю и тогда получил бы то, что хотел. В тот же день бургундцев принял за ужином авиньонский кардинал Ален де Коэтиви и говорил с ними, в частности, о походе против турок, о котором герцог все еще думал. По мнению прелата путь поморю был бы гораздо предпочтительнее.

В последующие дни послы побеседовали с Ришаром Оливье, графом де Дюнуа и графом дю Мэн, что позволило им лучше узнать настроение короля.

В четверг, 2 декабря, Дюнуа сообщил им, что его господин примет их в следующую субботу, после мессы, по-прежнему в Сен-Симфорьен и после ужина даст им свой ответ.

4 декабря выслушав в 5 часов утра мессу в Лионе, в 6 часов послы отправились в Сен-Симфорьен и прибыли в Отель Сен-При, где остановился король.

Когда король закончил слушать мессу, в зале кроме него остались только графы дю Мэн, де Дюнуа и де Даммартен, маршал Лоэак, адмирал Жан де Бюэй и Оде д'Эди[744]. Послы преклонили перед королем колено. На этот раз настала очередь говорить Жана де Кроя. И когда он закончил, Карл VII не прося никого из своего окружения говорить от его имени, ответил сам. Хронист уточняет, что король сделал это по собственному желанию. После ужина, где послы стали гостями графа дю Мэн, они вернулись в тот же зал приемов. На этот раз, Карл VII предоставил отвечать канцлеру, и тот методично разобрав все четыре пункта бургундских "претензий" изложил ответ короля. Затем было сказано, что претензии и ответ на них должны быть записаны. Тут король вмешался и предупредил, что составление письма герцогу Бургундскому займет еще некоторое время.

Послы вернулись в Лион, где оставались до субботы 11 декабря, когда король снова вызвал их в Сен-Симфорьен. После нового выступления Жана де Клюньи Карл VII высказался лично. Подчеркнув свои добрые намерения, король заявил, что угрозы приписываемые ему Дофином, оскорбляют его искренние чувства, ведь "даже самый суровый отец в мире не поступил бы так со своим ребенком". И именно его "зять" [герцог Филипп] должен был "показать" сыну его недостатки. Пять или шесть раз, чтобы подчеркнуть важность вопроса, король повторил предложения герцога, которые по его мнению были недостаточными. На этой аудиенции присутствовали Дюнуа, Лоэак и Бюэй. Затем все отправились на обед, а послы снова стали гостями графа дю Мэн. После обеда они вернулись в Лион, где побывали в соборе Святого Иоанна на похоронах Карла, герцога Бурбонского, умершего 4 декабря. По завершении траурной церемонии посольство убыло в Брюссель.

Все это свидетельствует о бдительности, с которой следили за этим делом, и о непосредственной роли короля, выходящей далеко за рамки протокола.

Карл VII и контроль над делами

По словам Анри Боде, который, по общему признанию, приукрашивал действительность, Карл VII четко контролировал функционирование государственного механизма и был внимателен к сотрудникам, которые обеспечивали его работу. Так, он приказал составить список своих придворных слуг (камердинеров, поваров и виночерпиев) в соответствии с их возрастом и оказываемыми услугами и когда какие-либо должности становились вакантными, они заполнялись в соответствии с порядком данного списка, но если назначенные лица не обладали способностями для новой работы, он заставлял их продавать эти должности подходящим людям, что, по крайней мере, обеспечивало им пенсию. Так, например, должность заведующего соляным складом могла быть продана максимум за 300 или 400 экю. Король принимал все поданные на его имя прошения и ознакомившись с ними распределял их по темам: те, что касались правосудия, поручались на рассмотрение канцлеру; если они касались войны, то направлялись коннетаблю, маршалам, капитанам и военным казначеям; если же касались финансов, то передавались генеральным приемщикам доходов и казначеям Франции[745]. После рассмотрения прошений, этими лицами составлялся отчет, который представлялся королю для принятия окончательного решения. Карл VII контролировал все: "Все письма, предназначенные для отправки кому-либо, он прочитывал слово в слово и подписывал собственноручно никогда не используя никакой печати", в отличие от Людовика XI, доверявшего подпись секретарю, за что его порицал Тома Базен[746]. Когда в Парламенте открывалась вакансия, король выбирал нового советника из трех предложенных ему имен. По крайней мере, раз в год король прочитывал "все финансовые отчеты, поскольку хорошо в этом разбирался". "Он собственноручно утверждал отчеты генеральных приемщиков и казначеев". После консультации с представителями трех сословий он отменил повышенную талью[747]. Генеральным приемщикам было приказано "изучить возможности сословий, с целью равномерного распределения налогов". "Военным казначеям было поручено ежегодно выплачивать солдатам жалование". Пенсии, выплачиваемые великим людям, были умеренными, деньги стабильными, ни золото, ни серебро не разрешалось вывозить за пределы королевства. "Ни один принц или сеньор в королевстве не осмеливался собирать налоги в своих землях без разрешения короля, которое тот давал весьма неохотно и не без разумных оснований и согласия жителей".

Все это, без сомнения, похоже на слишком идиллическую картину. Тем не менее, большое количество документов с подписью короля сохранилось в Национальной библиотеке Франции, провинциальных архивах и в других местах. Твердую и элегантную подпись короля, можно увидеть, в частности, в нижней части финансовых документов. Складывается впечатление, что, по крайней мере во второй половине своего царствования, Карл VII добросовестно и компетентно выполнял свои королевские обязанности.

Эти обязанности становились тем более сложными, поскольку решение не только главных дел, но и множества вопросов, которые мы посчитали бы второстепенными, возлагалось именно на короля, ведь он считался источником милосердия и справедливости. Королевская власть по определению была централизованной, даже если она осуществлялась из разных мест пребывания Карла VII.

Однако из источников неясно, сколько времени король посвящал делам каждый день, постоянно или с перерывами, и сколько дней в году уделялось исполнению государственных обязанностей. Например, выяснилось, что в день недели, на который выпадал праздник Невинно Убиенных Младенцев, аудиенции не проводились. В Напоминании Иоланды Арагонской рекомендуется следующий распорядок дня: подъем в 6 утра, месса в 7 утра, занятие делами королевства до 10 утра, обед, "после обеда негласные развлечения в небольшой компании своих приближенных", ужин в 6 вечера, отход ко сну в 10 вечера[748]. Но этот распорядок дня соответствовал тому, которому по словам Кристины Пизанской следовал Карл V. Как это было на самом деле, сказать невозможно, поскольку политические обстоятельства и характер короля за сорок лет его царствования значительно изменились. В любом случае, было бы неправильно представлять Карла VII королем-бюрократом, каким, как говорили, был австро-венгерский император Франц Иосиф (1830–1916), с образцовой усидчивостью занимавшийся делами за рабочим столом, или использовать по отношению к нему термин "трудолюбивый", как называли Карла Смелого.

Королевские развлечения

Но роль короля не ограничивалась только государственными делами. В идеале в XV веке государь должен был ради славы среди своих подданных и иностранцев сделать придворную жизнь похожей на театральное представление. Здесь неизбежно вспоминаются двор Филиппа Доброго, пышность, окружавшая Аррасский конгресс, пир в честь Клятвы фазана, дворец Риор в Лилле, художники, музыканты, ремесленники и писатели, чьи таланты использовались для прославления этого двора[749]. В несколько меньшей степени, таким же меценатом и покровителем изящных искусств и литературы был и король Рене[750].

Но с двором Карла VII возникает целая проблема в ее культурных аспектах: существовал ли двор вообще, и если да, то каковы были его структура, составляющие, влияние и роль? Учитывая сравнительно скудную документацию, можно предположить, что в первой половине царствования из-за нехватки финансовых средств эта престижная структура, которая одновременно являлась государственным органом власти, была сведена к минимуму. И все же, читая Напоминание, создается впечатление, что уже существовала тенденция или искушение направленные на определенное раздувание расходов двора. Для их обуздания образцом, предложенном в данном тексте, является двор Людовика Святого, потому что в то время "двор и его штат обеспечивали потребности короля, без излишеств и создания новых должностей"[751]. Другим образцом экономии считался король Кастилии и Леона, который держал при своем дворе лишь "немногих людей удостаиваемых ежедневным вниманием". В остальной части трактата говорится, что придворные должны вести скромный образ жизни, не отвлекаться ни на что кроме своих обязанностей или физических упражнений для поддержания формы, придерживаться трезвости и выказывать образцовое благочестие. Таким образом королю навязывалась жесткая экономия.

Не будем забывать, что Карл VII был довольно набожным, что означало не только выслушивание мессы и вечерни, погружение в свой бревиарий или часослов, но и терпеливое выслушивание ряда проповедей, содержание которых, к сожалению, нам неизвестно. Ничто не доказывает, что он был равнодушен к духовной музыке. Мы можем представить, что его ежедневное нахождение в часовне или церкви по месту жительства давало ему возможность передохнуть, поразмышлять о жизни и себе, а также о текущих делах, как малых, так и больших. Однако королевская месса (неизвестно сколько человек на ней присутствовало), вероятно, не имела того статуса, который она приобрела во время Людовика XIV, особенно с того момента, когда в часовне Версальского замка отделанной золотом и мрамором для толпы придворных (мужчин и женщин) были устроены трибуны.

Несомненно, что Карл VII, стремился отмечать все главные религиозные праздники в году. В связи с этим хронисты часто упоминают место, где он праздновал Рождество или Пасху. Важным был также праздник королей 6 января, а также, заведомо мирские, 1 января, день новогодних подарков, и 1 мая, день возрождения природы. Сюда можно добавить и День Святого Валентина, воспетый Карлом Орлеанским в нескольких стихотворениях. Свадьбы родственников и придворных как и крестины их детей также были поводом для празднования. "В это время [1436 год] мадам Дофина приехала из Шотландского королевства во Францию, и это праздновалось в Туре, где был устроен большой пир", — рассказывает Герольд Берри[752]. Большой зал, где проходил ужин в вечер въезда Карла VII в тот же город несколькими днями ранее, был, по словам Жана Шартье, "весь увешан большими и малыми гобеленами". На следующий день гармоничная музыка сопровождала брачное благословение, на котором присутствовал и король, но, что любопытно, в простом дорожном костюме. Однако это не относилось ни к Дофину, ни к королеве, которая, как известно, была одета в бархатное платье, расшитое крупными золотыми и серебряными листьями. На ужине гостям играли на трубах, рожках и лютнях[753]. Книга Почести двора (Les Honneurs de la Cour), написанная бургундской писательницей Элеонорой де Пуатье несколько позже, дает некоторое представление об придворном этикете, основанном на старшинстве, который использовался и при французском дворе. Гораздо больше мы могли бы узнать по этому вопросу, если бы сохранилась книга Grand Livre, принадлежавшая Жанне д'Аркур, графине Намюрской, которая, несомненно, была написана во время царствования Карла VI[754]. Хотя при дворе Карла VII служили псарь, егерь[755] и сокольничий[756], он не часто выезжал на большие охоты с гончими и соколами, видимо это было не в его вкусе, в отличие от Агнессы Сорель, если верить одному или двум сохранившимся ее письмам. Это резко контрастирует с Людовиком XI, который был фанатом этого вида спорта.

Хроники сходятся в том, что 1444–1447 годы были очень специфическим периодом царствования, когда французский двор находясь в Нанси, Шалоне, Разилли (довольно скромном замке, расположенном недалеко от Шинона) и Туре пытался соперничать в пышности с бургундским двором. Рассмотрим случай с Нанси, где король проживал без перерыва с конца сентября 1444 года до конца апреля 1445 года. Наряду с военной и дипломатической деятельностью, там много времени было посвящено всевозможным развлечениям, балам (программа одного из них сохранилась, благодаря Иоанну, графу Ангулемскому, наконец-то вернувшемуся на родину после вынужденного 33-летнего пребывания в Англии) и, прежде всего, рыцарским турнирам. "Радоваться, сражаться и устраивать турниры, флиртовать, охотиться, танцевать и пировать" — таковы были "забавы" двора в то время. Гийом Лезер в своем пространном рассказе повествует о том, как его господин Гастон IV, граф де Фуа, молодой человек лет двадцати, не желая оставаться в бездействии в то время, когда заключенное с Англией перемирие препятствовало любым военным подвигам, узнав, что король собирается в Нанси, "где должны были находиться все принцы и дворяне Франции", и что было объявлено "о рыцарских поединках для всех желающих, решил принять в них участие". С этой целью он пересек всю Францию в сопровождении обоза, который хронист считает очень впечатляющим. В восторженном, даже гиперболическом описании Гийома Лезера акцент сделан на роскоши костюмов как графа, так и его свиты, состоящей из прелатов, баронов, рыцарей, оруженосцев, пажей "и целого легиона благородных людей", каждый из которых пытался как-то выделиться, на красоту и породистость коней, на звуки горнов и труб, сопровождавших кавалькаду, на ловкость и сноровку всадников, на золотую и серебряную посуду на многочисленных пирах и вечеринках. "И действительно, над всеми другими принцами двора вышеупомянутый принц торжествовал как тем, что содержал большой и прекрасный дом, открытый для всех желающих в любом количестве, так и тем, что ежедневно появлялся в очень богатых и роскошных одеждах". Все это происходило в атмосфере конкуренции с другими не менее знатными людьми, ради "чести и славы". Гийом Лезер также рассказывает о состоявшемся браке по доверенности между Генрихом VI, королем Англии, которого представлял граф Саффолк, и Маргаритой, дочерью короля Рене: "Бракосочетание стало большим и знатным празднеством, которое продолжалось восемь дней". На этом празднике, "ради любви к дамам", король Рене и Луи де Люксембург, граф де Сен-Поль, устроили рыцарский турнир. Главным участником стал "благороднейший и победоноснейший король Франции Карл", восседавший на красивом и мощном жеребце, покрытом чепраком бело-зелено-красных цветов и украшенном маленькими золотыми солнцами (как мы знаем, солнце было частью личной королевской эмблемы). Первый поединок произошел между двумя королями, Карлом и Рене, преломившими (как видимо и было задумано) по три копья, которые, надо полагать, были довольно легкими. После чего Карл VII, снял доспехи, облачился в длинную мантию из зеленого бархата и отправился на дамскую трибуну, где расположились две королевы[757], Дофина Маргарита Шотландская и Мария Бурбонская, герцогиня Калабрийская, и где короля ожидало кресло, покрытое золотой тканью. Сам турнир состоял из поединков между членами двух команд, возглавлявшимися графами де Сен-Поль и де Фуа, которых судьи, посовещавшись с дамами и объявили победителями. Эти мероприятия, которые мы бы назвали спортивными соревнованиями, предназначенные для "веселого времяпрепровождения", сопровождались и другими развлечениями, о которых мало что известно: так, некий Гийом дю Буа, известный как Виллекен, в июне 1446 года, получил от короля вознаграждение в размере чуть более 20 ливров, за то что продемонстрировал "проход через опасную скалу" (или "пещеру драконьей пасти"), "как перед королем в Разилле близ Шинона, так и перед королем Сицилии в Сомюре, и во время этого он отпускал забавные шутки"[758]. Хотелось бы узнать поподробнее, что это было на самом деле.

По крайней мере, один раз в Туре Карл VII присутствовал на мистерии, посвященной его далекому предшественнику "Святому Карлу Великому", которую устроил священник Этьен Шено[759]. В ноябре 1450 года, когда новый герцог Бретонский Пьер II приехал для принесения оммажа Карлу VII, жившему в то время в Монбазоне, там состоялись "рыцарские поединки и другие увеселения"[760]. В 1455 году для короля были подготовлены латные доспехи, которые он надел, чтобы участвовать в бугурте (рыцарский турнир, в ходе которого две группы рыцарей, вооружённых затупленным оружием сражались друг против друга).

Мы снова встречаем графа де Фуа по случаю пира 22 декабря 1457 года, устроенного для послов Ладислава, короля Богемии и Венгрии, которым было поручено привести своему господину его невесту, принцессу Мадлен Французскую. В это время король был тяжело болен, но, тем не менее, он настоял на том, чтобы его знатных гостей как следует попотчевали. Пир, состоявшийся в "прекрасном и большом" зале аббатства Сен-Жюльен в Туре[761], был "настолько пышным, роскошным и обильным, что мы не помним, чтобы когда-либо в королевстве Франция было устроено, что-либо подобное". Говорили, что его стоимость превысила 10.000 экю. Меню этого пира было составлено по сборнику кулинарных рецептов Le Viandier повара королевского двора Гийома Тиреля, известного как Тайеван. Говорили о двенадцати больших столах, каждый длиной 7 локтей и шириной 2,5 локтя, а также о смене семи блюд, за которыми последовали семь десертов. Посольство было исключительно большим: 150 человек из Венгрии, Германии, Богемии и Люксембурга. А столовая посуда была исключительно серебряной. Графы де Фуа, де Дюнуа и де Ла Марш, а также Пьер де Брезе, Великий сенешаль Нормандии, выполняли обязанности распорядителей пира. Во время десертов танцоры исполняли танцы в беарнском и мавританском стиле. После четвертой перемены блюд в зал внесли живого павлина усаженного на декоративный корабль. На шее птицы висел герб Марии Анжуйской, а неф корабля украшали гербы дам и фрейлин королевы. На этом павлине один австрийский рыцарь дал галантную клятву мадемуазель де Вилькье, а венгерский рыцарь сделал тоже самое в отношении мадемуазель де Шатобриан. Было ли это просто демонстрацией благородной вежливости или ссылкой на Клятву фазана, данную в Лилле в 1454 году с целью возрождения крестового похода? Так или иначе, брак Ладислава и Мадлен в принципе был частью плана борьбы с турками, в которой Карлу VII было предложено принять участие[762]. Для пирующих был организован целый концерт певцов и органистов располагавшихся на специальном помосте. Предусматривалось проведение через восемнадцать дней и рыцарского турнира, но его пришлось отменить из-за известия о смерти короля Ладислава. Граф де Фуа выделил 200 экю, которые должны были быть разделены между гербовыми королями Венгрии, Богемии, Бургундии, Бретани, а также трубачами и другими менестрелями[763], что стало неслыханной щедростью. Гербовые короли и герольды присутствовали при французском дворе точно так же, как и при других европейских дворах, поскольку это было общепринятое явление, пик которого пришелся как раз на середину и вторую половину XV века.

Судебный процесс над герцогом Алансонским в Вандоме в 1458 году, являвшийся исключительно политическим актом, был также призван продемонстрировать величие короля.

Король, литература и искусство: второстепенная проблема

Получив в молодости солидное образование, Карл VII в зрелом возрасте был по меркам того времени культурным человеком, владевшим не только французским языком, но и латынью. Лучшим свидетельством этого, является предисловие к переводу трактата О первой Пунической войне (De bello punico primo) итальянского гуманиста Леонардо Бруни Аретинского, который Жан Ле Бег, клерк Счетной палаты, преподнес королю в 1445 году. Жан Ле Бег просит его извинить, за то что он осмелился перевести эту книгу на французский язык, хотя прекрасно знал, что король с детства был "прекрасно обучен латыни и риторическому чтению, так что мог прочитать и понять любое написанное на этом языке сочинение", но хорошо известно, что при дворах государей и сеньоров книги на французском языке ценятся гораздо больше, чем книги на латыни[764] и поэтому преподнесенная королю книга станет известна и его придворным, что обеспечит ее популярность. Карл VII любил прекрасно иллюминированные книги, хотя почти ни одна из тех, которыми он владел, не сохранилась. Ноэль де Фрибуа получил крупную сумму за свой труд Свод французских хроник (Abrégé des croniques de France), оформленный как прекрасный фолиант (малиновый бархатный переплет с позолоченными серебряными застежками с гербом Франции)[765]. В канун нового 1454 года Пьер де Жанайяк, отвечавший за финансирование двора, потратил 275 турских ливров (200 экю) на приобретение для короля "трех прекрасно иллюминированных книги, повествующих о Евангелисте Марке, Семи римских мудрецах и Жизни римлян"[766] (темы, которые в то время были довольно широко распространены). 25 января 1457 года Франческо Сфорца сообщил Карлу VII, что он поручил своему послу Тебальди преподнести королю два трактата по медицине, написанные врачом Фомой Греком. Депеша посла своему господину, датированная 14 февраля в Лионе, свидетельствует о том, что подарок был вручен и что король принял его милостиво, пожелав просмотреть иллюстрации и ознакомиться с некоторыми отрывками[767]. Некоторые писатели осмеливались посвящать королю свои произведения, так 1 января 1459 года монах-бенедиктинец Жан Кастель[768] преподнес королю "пергаментный свиток с похвалой Богоматери написанной в рифму". Тогда же мэтр Жан Домер, "хронист", подарил королю "небольшой свиток, с прекрасными стихами на латыни в которых были упомянуты некоторые события, произошедшие в прошлом в этом королевстве"[769]. Чтение было для Карла VII формой "отдыха" и "развлечения", а также источником знаний и назиданий.

Повседневный быт короля не был лишен определенной эстетики (во время его путешествий в домах, где он останавливался, стены комнат завешивались гобеленами. В счетах королевского двора упоминаются имена некоторых художников: голландца Конрада де Вайкопа, Якоба де Литтемона, возможного автора эскиза на картоне впечатляющего гобелена (1450-е годы), часть которого сохранилась, а также Жана Фуке, который не только написал блестящий портрет Карла VII (время и место создания неизвестны из-за отсутствия письменных источников), но и иллюминировал для короля копию Больших французских хроник, само содержание которых должно было представлять большой интерес для монарха, поскольку это была история его предшественников, от истоков до его деда Карла V. На книжных миниатюрах изображены сцены войны, коронации, королевских похорон и свадеб, а также въезд королевских особ в добрые города. Встреча Карла V и императора Карла IV в 1378 году изображена на нескольких миниатюрах. Не обойдена вниманием и церемония, во время которой Карл V вручил Бертрану Дю Геклену меч коннетабля Франции. Художник явно хотел отразить помпезность королевской власти, что могло лишь напоминать Карлу VII о важности этого аспекта[770]. Миниатюры Фуке, по-своему, дают урок политики, хотя и предназначенный для узкого круга лиц.

Карл VII не был покровителем искусств, как его великий двоюродный дед Иоанн Беррийский, но явно интересовался живописью и литературой. Скорее всего это было частью его имиджа. Во время своих путешествий он наслаждался пейзажами, которые встречались на его пути, в то время как Людовик XI был к таким вещам в общем-то равнодушен. Конечно, Франция того времени совсем не была похожа на Рим Николая V или Флоренцию Лоренцо Медичи, но с Англией Генриха VI могла быть вполне сопоставима.

Даже во второй половине своего царствования, в период, когда финансовые поступления стали обильными и регулярными, Карл VII не имел двора, достойного потомка королевского дома Франции. Он не основывал рыцарских орденов, как Филипп Добрый (Орден Золотого руна) и король Рене (Орден Полумесяца). Празднества в Нанси и Шалоне были результатом не столько его собственной инициативы, сколько давления со стороны его окружения, которому он пошел на уступки. Он не был королем-строителем, несмотря на то, что есть сведения о некоторых работах в Меэн-сюр-Йевр, Лез-Монтиль, Монтаржи, Лузиньяне и даже в тех частных резиденциях, где он любил останавливаться (Буа-сюр-Аме, Лез-Рош-Траншелон, Разилли). Для него важнее было обеспечить безопасность королевства (постройка замков в Бордо, Даксе, Сен-Север и Байонне, так как Гиень была проблемным завоеванием, учитывая умонастроения ее жителей). При нем не было создано ни нового Венсенского замка, ни нового Лувра, ни нового Сен-Жермен-ан-Ле.

Стоит ли удивляться такой осмотрительности или такому выбору, которые можно объяснить его характером, постоянным страхом перед заговорами и угрозами, которыми, по его мнению, было окружено его королевство, и мыслью о том, что ему не нужны все эти великолепные строения, которые прельщали людей менее высокого ранга?

Карл VII на протяжении большей части своего царствования был далеко не той марионеткой, с которой его часто сравнивали, интеллектуально и физически слабым человеком, неотзывчивым и апатичным, но показал себя достойным своего поста, настойчивым и умелым политиком. Проще говоря, он поднялся на вершину успеха. Он не оплошал и выполнив миссию, которую ожидали от него его подданные, как великие так и малые. Он не был праздным Ленивым королем, как последние представители династии Меровингов. И как говорит Шатлен, в конце концов он, хоть и не без труда, победил "умом и оружием".