Карл VII. Жизнь и политика

Жорж де Ла Тремуй в деле

"Предоставить полномочия и управление в отношении нас и наших дел", так сам Карл VII определил в 1431 году положение Жоржа, сеньора де Ла Тремуй, своего главного советника на протяжении пяти лет, пока он не был внезапно уволен в июне 1433 года. Вместо термина "глава правительства", который для обозначения его роли охотно использовали современники, можно, например, употребить выражение "единственный и самый верный друг короля", сформулированное в начале XVI века анжуйским хронистом Жаном де Бурдине.

Согласно Жесте благородных французов (Geste des nobles François), хронике с откровенно антибуржуазной направленностью, в 1427 году "при дворе появился монсеньор Тремуй и Сюлли который быстро получил власть и стал управлять вместе с королем"[213]. Тот же источник говорит, что это было причиной недовольства многих в окружении Карла VII и фактически все его родственники были на стороне герцога Бургундского, который раньше вел войну против короля, и, именно "с разрешения" Ла Тремуя его родственник Гийом, сеньор де Рошфор, открыто встал на сторону англичан, сдав им замок Этамп, а также Питивье и другие места. Очевидно, что с самого начала своего "правления" Ла Тремуй не пользовался единодушной поддержкой.

Тем не менее, по своему статусу, продолжительности "правления", амбициям и влиянию он значительно превосходил предыдущих фаворитов, таких как Камю де Болье и Пьер де Жиак. О Ла Тремуе можно говорить как о настоящем государственном деятеле и поэтому стоит задаться вопросом о мотивах и побудительных причинах его политики.

Когда он впервые появился на сцене в середине 1427 года, опрометчиво выдвинутый Ришмоном, которого он очень быстро сместил, Жорж де Ла Тремуй был далеко не новичком в политике. Он родился около 1385 года в семье придворного Филиппа Смелого Ги де Ла Тремуя приобретшего свое состояние благодаря женитьбе на Марии де Сюлли, наследнице очень богатой и знатной семьи. В 1408 году Жорж был посвящен в рыцари Иоанном Бесстрашным на поле битвы при Оте[214]. В следующем году он стал камергером герцога, а также камергером Карла VI, что в то время не было необычным. В 1410-х годах его обвинили в том, что он поощрял и побуждал Дофина Людовика Гиеньского к его праздной жизни. В 1413 году Жорж благодаря протекции герцога Бургундскому на некоторое время стал капитаном Шербура. Он находился в составе французской армии при Азенкуре, но бежал с поля боя и надо заметить, что воинские подвиги никогда не были у него в приоритете. Вместе с Пьером де Жиаком и Луи де Босредоном он входил в скандальную свиту королевы Изабеллы. Примерно в то же время он весьма неожиданно женился на вдове герцога Иоанна Беррийского, Жанне, графине Булонской, которая была старше Жоржа на десять лет, и которую он быстро отправил под надзор в Овернь. Позже он дистанцировался от Иоанна Бесстрашного, но пытался играть роль посредника между герцогом и будущим Карлом VII. Потом в руки Жоржа попал епископ Клермонский Мартин Гуж, которого он заключил в тюрьму в своем замке в Сюлли, и требовал за него выкуп (обвинив епископа, справедливо или нет, в том, что тот присвоил движимое имущество и деньги герцога Беррийского, первого мужа его жены). Потребовалась демонстрация силы со стороны будущего Карла VII, чтобы прелат был освобожден. Брат Жоржа, Жан, сеньор де Жонвель, в свое время был первым камергером Филиппа Доброго. В 1424 году Жорж получил от герцога Бедфорда охранную грамоту для поездки в Париж на свадьбу брата, которая состоялась в Бургундском Отеле. В 1427 году он объединился с Ришмоном, чтобы избавиться от своего бывшего сообщника Пьера де Жиака, и, будучи к тому времени вдовцом[215], вскоре женился на его вдове, Екатерине де Л'Иль-Бушар, что повергло всех в шок. А 27 июля того же года Бедфорд от имени Генриха VI, конфисковал имущество Жоржа и передал все его брату Жану. Таким образом, замок Сюлли перешел под власть бургундцев.

Поэтому мы можем понять реакцию автора Жесты благородных французов, который обвинил Жоржа, мягко говоря, в двуличии, если не в измене, но надо сказать, что в то время он был не единственным кто так себя вел. Мы вернемся к этому позже.

Летом 1427 года, возможно, самым важным событием стала опала, которая оказалась весьма продолжительной, Артура де Ришмона. Похоже, что это произошло по двум причинам. Во-первых потому что он последовательно удалил двух королевских фаворитов, Пьера де Жиака и Камю де Болье. Во-вторых, потому что коннетабль провалил военную компанию и не смог помешать своему брату герцогу Бретонскому переметнуться к Бедфорду, к тому же Ришмон отстранился от участия в операции по снабжению и снятию осады с Монтаржи (сентябрь 1427 года).

За шесть месяцев до этого, в конце марта того же года, граф Клермонский из-за личной ссоры захватил Мартина Гужа, тогдашнего канцлера Франции. Для Мартина это стало уже вторым пленением. Он оставаться в заключении до сентября того же года и для его освобождения потребовалось вмешательство Папы, который, задействовал герцогиню Бурбонскую, мать графа Клермонского, короля, папского нунция во Франции, маршала де Лафайета и некоторых других. Много лет спустя Жан Жувенель дез Юрсен с возмущением писал о безразличии Карла VII к захвату своего канцлера: "Разве я не видел в свое время, как принц королевской крови пленил епископа Клермонского, мэтра Мартина Гужа и держал его в тюрьме, причем ни король, ни его Совет, ни правосудие ничего с этим не сделали?"[216]

Одним из аспектов политики Ла Тремуйя была его враждебность к герцогу Бургундскому, что довольно удивительно, если учесть прошлое Жоржа и историю его семьи. В июле 1433 года Филипп Добрый отправил в Англию Юга де Ланнуа, чтобы укрепить англо-бургундский союз. По возвращении в Кале Ланнуа встретил Жана де Савеза, бургундца, только что вернувшегося из Орлеана, где он встретился с "Дофином". По мнению Савеза, возможность заключения всеобщего мира существовала при условии, что герцог Орлеанский будет освобожден. Конечно, речь не шла о уступке короны Франции, "но в остальном он бы нашел обнадеживающее понимание". Более того, Дофин созвал "большую ассамблею сословий своей страны" с участием герцога Алансонского и графов Фуа и Клермонского. Существовала надежда, что приедет и Ришмон. С другой стороны, "сеньора ла Тремуйя там не было, поскольку его оставили в Сюлли около восьми дней назад и поэтому все надеялись, что упомянутый сеньор больше не будет иметь такого влияния в окружении Дофина, как раньше". Савез рассказал Ланнуа, что после снятия осады с Монтаржи Ла Тремуй сказал Жану, Орлеанскому бастарду: "Почему бы вам не согласиться на встречу с герцогом Филиппом, который скоро приедет в Бургундию? Вряд ли представится лучший случай для мести". Но бастард ответил, что не желает герцогу зла, потому что точно знает, что Филипп Добрый не испытывает ненависти к его брату герцогу Орлеанскому и наоборот[217].

Ответный ход Ришмона

Видя растущее влияние Ла Тремуя на короля, Ришмон чувствовал, что власть из его рук ускользает. Поэтому он предпринял ответный ход, вступив в августе 1427 года в союз с Карлом, графом Клермонским, Бернаром, графом Пардиаком, младшим братом Жана IV, графа Арманьяка, и Жаком де Бурбоном, графом де Ла Марш. Естественно, что все они утверждали, что союз создан исключительно ради блага короля и королевства. Но Карл VII, по настоянию Ла Тремуя, удалился в замок Лузиньян, где провел октябрь и ноябрь. Там он встретился с Иоанном, герцогом Алансонским, недавно освобожденным за выкуп из английского плена, которого немедленно сделал его своим генерал-лейтенантом в Нормандии.

Ришмон так и не смог реализовать свое преимущество. Город Шательро закрыл перед заговорщиками ворота, и ему пришлось в компании маршала Сен-Севера отправился в Шинон, где жила его жена Маргарита, вдова Людовика Гиеньского. В то же время сторонники Ришмона пытались захватить самого Ла Тремуя, который откупился от них большой суммой. Некоторое время все оставалось спокойно. Но в январе 1428 года принцы-заговорщики разослали по добрым городам (в том числе и в Тур) письма с заявлением, "что их намерением было устранить из королевского окружения и уволить со службы сеньора де ла Тремуйя и мэтра Роберта ле Масона, главных советников короля", а заодно восстановить порядок и справедливость[218]. В общем, все та же старая история. Надо сказать, что добрые города отреагировали на это сдержанно, поскольку уже многое повидали. Однако давайте обратим внимание на союз, по крайней мере предполагаемый, между Ле Масоном и Ла Тремуем.

Последний, в свою очередь, не оставался безучастным: в его партию, помимо Роберта Ле Масона, входили Шарль д'Альбре, его единоутробный брат по матери Марии де Сюлли, а также граф де Фуа и, несомненно, герцог Алансонский.

Мятежные принцы попытались заручиться помощью герцога Бретонского и королевы Иоланды, чтобы убедить короля созвать Генеральные Штаты, которые, по их мнению, неизбежно встанут на их сторону.

Но тут наконец отреагировал и сам Карл VII приказав захватить Шинон. Что касается Маргариты Бургундской, вдовы Людовика Гиеньского, которая вторым браком была за Ришмоном, то она перебралась к мужу в Парфене. Король находился в Шиноне с марта по май 1428 года, а затем, получив некоторые субсидии, объявил, что собирается начать весеннее наступление на англичан, которое так и не состоялось. Мятежники воспрянули духом и попытались захватить город Бурж. Но король вовремя, направил туда свои войска, которыми командовали капитан его гвардии, шотландец Кристин Чамберс, Орлеанский бастард и сеньоры д'Орваль, де Гокур, Ла Ир и Сентрай. Сам же, Ришмон, поглощенный желанием заполучить в свои руки другие регионы королевства, такие как Лимузен и Овернь, в этом деле не участвовал.

Но прежде чем капитулировать и получить от короля письменное помилование, мятежники добились от него важных уступок, а именно, созыв Генеральных Штатов, "представляющих общественное тело королевства"; примирение Ла Тремуя и Роберта Ле Масона с принцами крови; посредничество королевы Сицилии, которая должна была проследить за исполнением мер, принятых Генеральными Штатами и одобренных королем, который в свою очередь обязался вернуть ко двору графов Клермонского, Ришмона и Пардиака. Карл VII согласился на все (17 июля 1428 года).

Были созваны Генеральные Штаты Лангедойля и Лангедока, на которые пригласили даже делегатов от Дофине. Затем произошли перемены в придворных группировках: граф Клермонский покинул Ришмона и заключил союз с Ла Тремуем.

Именно в Шиноне в сентябре-октябре 1428 года состоялась ассамблея Генеральных Штатов в присутствии короля (остававшегося там до середины ноября), королевы Сицилии и герцога Алансонского. Штаты предоставили правительству субсидию в размере 500.000 турских ливров, в частности, для продолжения войны. В ответ делегаты потребовали возобновления переговоров с герцогом Бургундским, а также с Ришмоном, и назначения нового канцлера (8 ноября Рено де Шартр, вызывавший большее доверие, сменил на этом посту откровенно дискредитировавшего себя Мартина Гужа)[219]. В итоге, Генеральные Штаты настояли на том, чтобы, в этой экстремальной ситуации, Людовик III, король Сицилии, графы Клермонский, Арманьяк, Пардиак и сеньор д'Альбре привели все свои силы на помощь королю. Национальное единство было крайне необходимо, так как в это время началась осада Орлеана.

Книга надежды Алена Шартье

Ситуация на самом деле была как никогда критической. Книга надежды (Livre de l'espérance), написанная в том же году Аленом Шартье, когда он и его единомышленники уже десять лет находились в изгнании, поскольку в 1418 году им пришлось бежать из Парижа, чтобы спасти свои жизни, свидетельствует об этом по-своему. Эти люди названы "бедными", "затравленными", "опустошенными", "нагими и лишенными наследства", живущими в стране, которая стала "подобна бурному морю, где каждый имеет столько власти, сколько у него сил", и где местные сеньоры ущемлены в пользу иностранцев. Бог, говорит Шартье в своем произведении, где одним из первых во Франции сослался на Данте, "поэта Флоренции", забыл французов, рыцарство умерло, образование в упадке, духовенство угнетено, "граждане" лишены надежды. Можно с полным правом говорить об анархии. Священников преследуют в Богемии (намек на гуситов), ни король, ни принцы больше не являются образцом для подражания, поэтому следует вернуться в славные времена Карла V. Бога не уважают и не почитают. Везде царит разврат, особенно среди дворян, которые кичатся своим невежеством и уже не справляются со своими обязанностями. Общество деградировало. Но мы не должны отчаиваться. История пестрит неожиданными поворотами, вспомним Карла Анжуйского в XIII веке, Испанию во времена Педро Жестокого и Шотландию во времена Роберта Брюса, вспомним о великом вторжении гуннов (Орлеан был спасен Святым Анианом, Париж — Святой Женевьевой, Тур — Святым Мартином, Труа — Святым Лупом). Вспомним победы Филиппа Августа и его сына (Бувин и Ла-Рош-о-Муан), восстановление королевства при Карле V. Мы должны молиться, так как это делали "древние короли Франции": Хлодвиг, Хлотарь I, Дагоберт I, Карл Великий, "благородный король Роберт" (Роберт II Благочестивый). Возможно, самым серьезным является то, что церковники из-за своих амбиций и похоти стали мирянами и поэтому презираемы как великими, так и малыми людьми. Однако перемены всегда возможны[220]. В каком-то смысле Ален Шартье ждал появления кого-то вроде Жанны д'Арк и похоже, он был не единственным.

Обращение за внешней помощью

Как и в нескольких предыдущих случаях, король не верил, что для проведения возможного наступления он сможет собрать в своей стране достаточно эффективные и надежные войска. Ему нужна была помощь со стороны. Об этом свидетельствуют инструкции Карла VII, данные в Лоше 28 июня 1428 года, посольству, которое он отправил к королю Кастилии и Леона во главе с двумя своими советниками, епископом Тюля Жаном де Клози и магистром Гийомом де Кьефдевилем. Естественно, что им поручили представить ситуацию в розовом цвете (но без серьезного искажения истины). О герцоге Бретонском следовало сказать, что он дав "обещание и клятву" верно служить королю, "как должен поступать добрый родственник, вассал и подданный", в результате дурного влияния "вышел из повиновения королю и присягнул англичанам", заставив некоторых дворян своего герцогства сделать то же самое. Но радует то, что многие бароны Бретани не подчинились ему, чтобы сохранить верность короне Франции, в том числе дама де Лаваль и ее дети, сеньор де Ре[221], виконт Роан и епископ Сен-Мало Гийом де Монфор (разумеется ситуация с Ришмоном обойдена молчанием). Англичане после поражения при Монтаржи сейчас ослаблены, и вполне вероятно, что, если бы не измена Иоанна V, Карл VII вернул бы себе большую часть своего королевства (подразумевается, что это лишь временная задержка). Поэтому у короля Кастилии следует попросить отправить в новом году сухопутную армию, состоящую из 2.000 — 3.000 "дворян" и до 5.000 — 6.000 "арбалетчиков и павезьеров". Король Кастилии должен будет оплачивать их в течение шести месяцев, но король Франции предоставит гарантию возврата суммы, сравнимой с той, которая была затрачена на отправку 40 кораблей и галер в прошлом. В других пунктах инструкций говорится о просьбе отправить 40–50 кораблей к берегам Бретани, чтобы заставить Иоанна V подчиниться. Однако послы должны были дать понять, что король воздерживается от объявления войны герцогу Бретонскому, опасаясь вынудить "доброжелательных к нам" бретонцев встать на защиту герцогства. Король обязывался предоставить кастильскому флоту, когда тот прибудет в Ла-Рошель, 100 бочек вина, 200 бочек пшеницы и возместить все расходы. Король Кастилии, со своей стороны, должен будет обязаться не иметь никаких дел с герцогом Бретонским без ведома короля Франции. Последний предпочитает вести "скрытую" войну, "без формального объявления", но, если король Кастилии решит иначе, будет уместно, чтобы при объявлении войны ей небыли затронуты "бароны и дворяне упомянутой страны Бретань, которые не пожелали принести присягу англичанам вместе с упомянутым герцогом Бретонским"[222].

В это же время Карл VII отправил Джона Стюарта Дарнли, коннетабля шотландской армии во Франции, архиепископа Реймса, Рено де Шартра (еще не ставшего канцлером) и Алена Шартье, чьи сочинения дошли до наших дней, с посольством к Якову I Шотландскому. В инструкциях посольству содержалась целая напыщенная диссертация о королевской власти, панегирик королю Шотландии, довольно удивительное утверждение, что самый христианнейший дом Франции теперь вступил на путь консолидации, и, наконец, трогательное восхваление Старого союза между Францией и Шотландией, написанного не чернилами, а кровью. В результате, 17 июля 1428 года в Перте был заключен договор, который предусматривал брак дочери Якова I Маргариты с Дофином Людовиком и отправку во Францию экспедиционного корпуса из 6.000 человек. С французской стороны этот договор был ратифицирован в Шиноне 30 октября 1428 года[223].

Правда, ни король Кастилии, ни король Шотландии не поверили обещаниям, и помощь, о которой просил Карла VII, не пришла ни в 1428, ни в 1429 году. Хотя в войсках Карла VII в 1429 году и в последующие годы было немало буйных шотландцев и даже некоторое количество испанцев, но все они служили по личной инициативе. Что касается Маргариты Шотландской, то она прибыла в Ла-Рошель только в 1437 году.

Английское наступление на Орлеан и далее

Видя дезорганизацию правительства Карла VII, которое не могло навязать свою волю и вынуждено было вести переговоры и идти на уступки мятежникам, герцог Бедфорд, вернувшийся во Францию в феврале 1427 года, почувствовал, что у него есть шанс окончательно решить вопрос существования Буржского королевства.

В Париже состоялась встреча с герцогом Бургундским, который пробыл там с 22 мая по 3 июня 1428 года. Последнему были обещаны территориальные приращения (возможно, графство Шампань). Затем было принято решение осадить Анжер, столицу герцогства, на владение которым претендовал сам Бедфорд. В то же время город Ле-Ман, который англичане на время потеряли, был вновь завоеван Джоном Толботом (27 мая), что позволило установить более полный английский контроль над графством Мэн, а Жан де Люксембург, граф де Гиз (милостью Бедфорда) и сеньор де Боревуар, лейтенант короля Генриха, с армией в 500 латников и 1.500 лучников (в основном "французов") захватили Музон и Бомон-ан-Аргон. Для осады Вокулера была собрана еще одна армия под командованием Антуана де Вержи, графа де Даммартен, который, в мае 1427 года сменил Томаса де Монтагю, графа Солсбери, на посту губернатора Шампани.

Но основная задача была возложена на Солсбери, очень удачливого полководца, которому, возможно, было обещано герцогство Орлеанское (он уже был графом Першским). 24 марта 1428 года в Англии был заключен контракт (endenture)[224] между Генрихом VI и Солсбери, по условиям которого последний должен был нести "военную службу для короля" "во Франции, Нормандии и других территориях" в течение шести месяцев, начиная с 30 июня 1428 года. Таким образом, планировалось, что военная кампания продлится до конца года, а Солсбери было разрешено набрать в Англии 450 латников и 2.250 лучников, "отборных людей наиболее опытных в войне"[225]. Эта армия двумя партиями высадилась в Кале и через графство Сен-Поль, Пиквиньи и Амьен добралась до Парижа, расположившись его окрестностях. К этим силам, теоретически составлявшим более 3.000 бойцов, должны были добавиться 400 латников и 1.200 лучников, совместно оплаченных генеральным приемщиком Нормандии Пьером Сюрро и военным казначеем Андри д'Эсперноном. Все было спланировано. Солсбери назначенному на должность генерал-лейтенанта всего королевства, было поручено "спасти королевство Франции" и "дать отпор" врагам, которые всеми силами пытались захватить его города и крепости. Похоже, что выбор цели кампании зависел именно от него, поскольку, отказавшись от осады Анжера, он взял курс на Орлеан, хотя в предыдущие годы между Бедфордом и представителями герцога Орлеанского, находившегося в плену в Англии с 1415 года, было заключено (или должно было быть заключено) соглашение о воздержании от войны друг с другом. Такая мера, очевидно, была предпринята с целью подтолкнуть Карла Орлеанского к признанию Генриха VI законным королем Франции. Но, Орлеан, после того как англичане захватили городки как вверх, так и вниз от него по течению Луары, стал рассматриваться как лучшая добыча, достаточно близкая к Парижу и менее удаленная от Бургундии, чем Анжер в Анжу. Считалось, что Орлеан является ключом ко "всей Франции". "Когда Орлеан падет,/Можно с уверенностью сказать,/Что флер-де-лис/Будут всецело нашими": так выразился английский полководец в Мистерии осады Орлеана (Mistère du siège d'Orléans)[226], что в общем-то было справедливо. В одной поэме того времени, написанной на латыни, восхваляется богатство города, мощь его высоких стен, "прекрасных башен" и семи ворот. Покорение Орлеана стало бы пиком английского господства, уже подчинившего "внутреннюю часть" Франции, богатую городами и людьми[227]. Таким образом, выбор Орлеана был политически сомнительным, но стратегически обоснованным, поскольку было ясно, что противник принципиально отказывается от любого генерального сражения в поле (поэтому необходимо было сосредоточиться на осадных войнах), а имеющиеся средства не позволяют вести несколько крупных осад одновременно. В первую очередь, необходимо было заткнуть "орлеанских псов".

В своем продвижении на юг англичане опирались на Шартр, город, который был им особенно предан.

Кампания началась со взятия Ле-Пюизе, где все защитники-французы были казнены как мятежники. За этим последовало падение Жанвиля (29 августа), сдача Мэн-сюр-Луар, что позволило Солсбери перебраться через Луару, и захват замка и моста Божанси. Солсбери наложил на жителей города откуп в 1.100 золотых салюдоров (1 салюдор равнялся 22 парижских су, или 40 мюидам зерна (1 мюид = прибл. 270 литров)), что было оформлено договором заверенным городским нотариусом. Затем в Сюлли был назначен "английский бургундец" Гийом де Рошфор, выходец из Ниверне и двоюродный брат Ла Тремуя, а позже захвачены Ла-Ферте-Эмбо и, наконец Жаржо (5 октября).

Осада орлеана началась 12 октября 1428 года. Армия Солсбери подошла к городу с запада (через Мэн и Божанси) то есть по левому берегу Луары. Окружение было проведено мастерски, хотя французы по-прежнему удерживали Блуа на западе, Роморантен на юге, Жьен на востоке, а также несколько небольших крепостей, разбросанных по Гатине, и, как ни странно, Шатоден, изолированный замок к северо-западу от Орлеана[228].

В Блуа росло беспокойство: 21 октября Пьер Соваж, секретарь Карла Орлеанского, с помощью нескольких рыцарей и оруженосцев вывез хартии, книги, гобелены и другие ценные вещи, хранившиеся в замке, в Ла-Рошель[229].

Провиденциальная смерть Томаса Солсбери

Рассказывали, что астролог Жан дез Буйон предсказал Солсбери, посетившему его переодетым в лучника, что он умрет во время осады, так же как и многие другие из его соратников, за то, что они хотят несправедливо лишить наследства короля и герцога Орлеанского, "который находился в плену у англичан", за что английский полководец, проигнорировавший предупреждение, посадил предсказателя в тюрьму.

На самом деле, для Буржского королевства осада Орлеана началась с большой удачи, которую быстро сочли чудом. После энергичного руководства несколькими приступами, которые привели к определенным, хотя и частичным, успехам, Томас Солсбери, в воскресенье 24 октября 1428 года, был смертельно ранен, когда находился у одного из окон башни Турели, на левом берегу Луары, планируя "штурм Орлеана". Он умер 3 ноября.

Среди всех легендарных версий, распространявшихся о его кончине, одна рассказывает о том, что "некий студент Орлеанского Университета, проникший на городскую стену, самовольно выстрелил из артиллерийского орудия, нацеленного", на окно, у которого в тот момент стоял Солсбери. Выпущенное каменное ядро смертельно ранило графа в голову. Англичане тут же разразились криками "Измена!", "Тревога!", "Нападение!", поскольку было заключено временное перемирие в расчете на возможную капитуляцию города, если король вовремя не придет ему на помощь. Но студенты как и многие другие орлеанцы были с этим несогласны и оказали англичанам "жестокий отпор". На самом деле, студенты знаменитого Орлеанского Университета, похоже, все же сыграли определенную роль в обороне города. В одном из источников говорится: "В городе находились бастард Орлеанский, сеньор де Гокур, Сентрай, Ла Ир, сеньор де Виллар, всего семьсот бойцов, весьма искусных и опытных в военном деле, со всеми жителями и студентами города"[230].

Оборона

Кроме краткой поездки в Лош в последних числах ноября 1428 года, Карл VII, похоже, не покидал замок Шинон с конца сентября 1428 года до начала марта 1429 года. Такая инертность может показаться странной, даже скандальной. Помимо того, что это говорит об определенной черте его характера, она отражает реальное чувство бессилия перед лицом ситуации, которая в значительной степени была ему не подконтрольна.

И все же король был не одинок. В его Совет, помимо доминирующего Ла Тремуя, который стал Великим камергером, и Роберта Ле Масона, входили его теща королева Сицилии, канцлер Рено де Шартр, три принца крови (Иоанн, герцог Алансонский, Карл, граф Клермонский и Людовик де Бурбон, граф Вандомский), многочисленные прелаты (Филипп де Коэткис, недавно ставший архиепископом Тура, Николя Хабер, епископ Нима, Мишель Ле Бёф, епископ Лодева, Гийом де Монжуа, епископ Безье, Роберт де Рувр, епископ Се, Жан Тесте, епископ Агда, Жерар Маше, епископ Кастра, духовник короля, шотландец Джон Киркмайкл (или Жан де Сен-Мишель, как его называют французские источники), епископ Орлеана, Гийом Форестье, епископ Магелона, Юг де Комбарель, епископ Пуатье), плюс военачальники, такие как Джон Стюарт, коннетабль шотландцев, Жан де Гравиль, Великий магистр арбалетчиков, сеньоры де Гокур и д'Орваль и адмирал Луи де Кюлан.

Поскольку дипломатические контакты в то время были невозможны, Карлу VII оставалось лишь ободрять защитников Орлеана (гарнизон и горожан) и скудные роты бойцов, действовавших в близи города, и планировать контрнаступление, когда придет время. Были запрошены новые субсидии: в ноябре 1428 года помощь была предоставлена Штатами Оверни, собравшимися в Риоме. В Нижней Оверни, например, жители прихода Маренг были вынуждены платить 45½ экю. Что касается всей Овернской возвышенности, то она была обложена налогом в 13.000 экю, но многие платить отказались, и можно задаться вопросом, сколько же на самом деле денег было собрано. Но была проявлена и солидарность "добрых городов", так Пуатье, например, послал жителям Орлеана 900 ливров, 300 из которых поступили от клириков через каноника Тома Вималя, а 600 — от горожан через приемщика доходов, "чтобы помочь им перенести великие невзгоды и противостоять врагам нашего монсеньора короля, которые окружили упомянутый город Орлеаном". Паскье Бушье отправился за этой суммой в Пуатье и получил ее 8 декабря.

Дворяне и буржуа Орлеана также обратились к капитулу Тулузы . Эта просьба, поддержанная воинственным Жаном де Боннеем, сенешалем Тулузы, обсуждалась 13 апреля 1429 года. Большинством голосов она была отклонена. Однако один из членов капитула предложил выделить 200 золотых мутондоров, другой — четыре или пять пудов пороха, третий — шесть пудов пороха и 3.000 стрел. Четвертый даже хотел организовать помощь исключительно на добровольной основе. Но все было напрасно, похоже, что столица Лангедока, не чувствовала для себя непосредственной опасности.

Несомненно, что в сложившихся обстоятельствах у Карла VII в военной казне уже не было средств. Изо дня в день ему приходилось прибегать к просьбам о помощи. Его финансисты, такие как Гийом Шаррье и Ренье де Булиньи, отчаянно пытались заткнуть дыры в бюджете. В акте 29 октября изданном королем в Шиноне, говорилось, что англичане подошли к Босе с большими силами, поэтому следовало "удерживать границы выше реки Луары" против врагов, которые сейчас находятся под Орлеаном, и собрать откуда это возможно конных латников, верных вассалов и других воинов. Но все это стоило дорого. Поэтому, для выдачи жалованья войскам авансом, королю пришлось занять 10.000 турских ливров у своего дорогого и верного кузена, советника и камергера, монсеньора Ла Тремуя. Эта сумма была добавлена к 11.107 золотым экю, которые тот же Ла Тремуй ранее одолжил королю на корабль для посольства в Шотландию (членом которого был Ален Шартье) и наем там армии, а также на поездку в Бурж (в июле 1428 года). В качестве гарантии возврата долга Карл VII первоначально предоставил Ла Тремую город, замок, шателению, землю и сеньорию Шинон, при условии, что доходы от этого будут использоваться для охраны замков бальяжа. Но, поскольку король уже выделил эти владения королеве, он заменил их городом, замком, шателенией, землями и сеньорией Лузиньян в обмен на, что Ла Тремуй, был обязан содержать там гарнизон из 30 латников и 20 арбалетчиков. Таким образом несчастный Буржский король вынужден был по кусочкам отчуждать земли своего домена.

Но несмотря на то, что они получали весьма скромное жалование из нерегулярно поступающих средств, защитники Орлеана, как настоящие профессионалы, проявили должное усердие. Они и не думали сдаваться, казалось бы, гораздо лучше организованному врагу. Имена военачальников и капитанов фигурируют в счетах королевского двора: Жан, бастард Орлеана, Рауль, мессир де Гокур, губернатор и капитан города, Жан де Броссе, сеньор де Сент-Север, маршал Франции, Жан де Гравиль, Великий магистр арбалетчиков Франции, Жак де Шабанн, маршал Бурбонне, Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Ир, Потон де Сентрай, Жан де Бэй, Бозон де Фаже, бальи Монтаржи, шотландец Патрик Огилви, виконт д'Ангюс, Раймон де Вийяр, и многие другие.

После некоторого колебания после гибели Солсбери, Бедфорд решил продолжить осаду, командование было поручено Уильяму де Ла Полю, графу Саффолку, которому, из-за нехватки людей, так и не удалось полностью блокировать город. В частности, продовольствие и припасы удавалось провозить в Орлеан через восточные ворота, так как они небыли перекрыты английскими бастидами.

Сопротивление жителей Орлеана оказалось беспримерным. В королевском акте от 16 января 1430 года говорится, что они без колебаний решили снести все пригороды, где было "несколько красивых церквей и большое количество домов и других зданий", чтобы англичане не могли там обосноваться.

Несмотря на зимний сезон, Карл VII предпринял попытку перехватить конвой снабжения (более 500 повозок) направленный в осадный лагерь из Парижа и Нормандии в сопровождении сильного отряда под командованием Джона Фастольфа, великого магистра двора регента. Во главе этого предприятия встали на время покинувший Орлеан Жан, бастард Орлеанский, и, присланный королем Карл, граф Клермонский. В операции участвовали маршалы Франции Жильбер де Лафайет и Жан де Сент-Север, адмирал Луи де Кюлан, сеньор д'Орваль, Джон Стюарт, коннетабль шотландцев (только что вернувшийся из паломничества в Святую землю), а также дворяне из Оверни, Бурбонне, Пуату и Берри. Таким образом, было собрано несколько тысяч решительно настроенных бойцов. Все началось хорошо и затея почти удалась, но французы, возможно, ставшие жертвами своего безрассудства, в результате потерпели позорное поражение. Сеньор д'Орваль и коннетабль Стюарт погибли (в одном из источников говорится о гибели более 300 сеньоров "партии Дофина"), а Карл Клермонский и Жан Орлеанский успели укрыться в Орлеане. Парижский Буржуа был не единственным, кто радовался поражению проклятых и злых арманьяков[231]. Таким был итог Битвы селедок, произошедшей 12 февраля 1429 года у деревни Рувре, на дороге между Парижем и Орлеаном.

Разочарование постигшее короля было глубоким, о том что он думал можно только догадываться или предполагать. Неужели он достиг дна пропасти? Какой смысл продолжать сопротивление? Разве не лучше ему было бы подумать об отказе от своего титула и претензий на трон Франции, найти надежное убежище и постараться сохранить за собой Вьеннуа? Не могли ли столь многие неудачи быть объяснены какими-то грехами, вызвавшим гнев Божий, в то время, когда, согласно одной теологической концепции, король, в радости или в горе, был един со своим народом, а народ — со своим королем? Что мог сказать Карлу об этом его духовник, теолог Жерар Маше? Несколько намеков указывают на то, что он был одним из тех, кто подтолкнул Карла VII к вере в Жанну д'Арк.

Встреча Карла VII и Жанны д'Арк: свидетели

Очень быстро обстоятельства первой аудиенции, предоставленной Карлом VII Жанне д'Арк, были окружены легендами, которые очень трудно развеять, потому что сказанное в то время сыграло огромную роль в том представлении, которое сложилось у людей. Мы знаем место (одна из комнат в замке Шинон), но не знаем ни точного дня (конец февраля 1429 года?), ни продолжительности, ни даже людей, которые действительно присутствовали на этой аудиенции.

Жанна д'Арк была допрошена об этом во время заседания суда над ней 22 февраля 1431 года. Ее версия такова: когда она прибыла в святилище Сент-Катрин-де-Фьербуа, она "послала" (письмо) своему королю, который находился в замке Шинон. Она прибыла в этот город в полдень (что подразумевает долгую утреннюю поездку, поскольку Сент-Катрин-де-Фьербуа находится в 36 километрах от Шинона), остановилась в гостинице и после обеда "отправилась к тому, кого она называла своим королем, который находился в замке". Жанна вспомнила, что, когда она вошла в комнату[232] своего упомянутого короля, она узнала его среди других по подсказке голоса свыше, который указал ей на него. И она сказала своему королю, что хочет пойти войной против англичан. Однако Жанна отказалась поведать судьям, был ли в той комнате "какой-либо свет" и видела ли она ангела над головой своего короля, что означало, что судьи собрали слухи об этом событии. Следует отметить, что, согласно протокола допроса, в тот же день, когда Жана пришла в Вокулер, "она сразу узнала Роберта де Бодрикура, хотя никогда его раньше не видела, и в этом ей помог голос свыше, который сказал ей, что это именно тот человек". Карл VII был не первым, кого Жанна опознала по подсказке этого таинственного голоса.

Все представлено так, как будто Жанна д'Арк пришла по собственной инициативе и сразу узнала Карла VII на которого ей указал голос (подразумевается, что король в этот момент был не один, а анонимно и, возможно, скрыто находился среди группы из нескольких человек и в таком случае можно предположить, что на него произвело благоприятное впечатление то, что его сразу опознали, если не разоблачили).

Со своей стороны, королевская пропаганда по различным каналам распространяла другую версию встречи, например, такую, как та что содержится в письме написанном на латыни, которое Ален Шартье, занимавший должность королевского секретаря и нотариуса, направил Филиппо Марио Висконти, герцогу Милана, примерно в августе 1429 года, то есть через шесть месяцев после события. "Узнав благополучном о приезде Девы", несмотря на все опасности путешествия, король, "согласно обычая святейшего королевского Совета", объявил, что ее нельзя ни отвергнуть, ни принять, точно не узнав, кто она такая. Поэтому последовал довольно долгий допрос, в конце которого, выслушав ее ответы, он приказал допустить ее к своей персоне. Хотя допрос был публичным, он говорил с ней с глазу на глаз. "Что она сказала, никто так и не узнал. Однако было совершенно очевидно, что король, словно окрыленный надеждой, был полон недюжинного пыла"[233]. Это был лишь первый, но решающий шаг, который показал, что эту простую девушку нужно было принять во внимание, а не отвергать как сумасшедшую, шпионку или интриганку[234].

В порядке гипотезы мы можем допустить, что Дева с самого начала доказала, что обладает сверхъестественными или пророческими способностями (например, открыв Кару, что она знает что-то, что мог знать только он), а затем она успокоила его сомнения, заявив, что он действительно законный сын Карла VI, и Небеса простили его за участие в убийстве Иоанна Бесстрашного.

Эта постоянно повторявшаяся версия стала официальной в 1456 году, во время реабилитационного процесса Жанны. Вот свидетельство Рауля де Гокура, который в то время был уже очень стар и как считалось, играл в истории Девы важную роль: «Он говорил и подтверждал, что присутствовал в замке или городе Шинон, когда туда прибыла Дева, и видел ее, когда она предстала перед королевским величеством, с великим смирением и простотой, как бедная пастушка, и слышал следующие слова, которые она сказала королю: "Славнейший монсеньор Дофин, я пришла по велению Бога чтобы оказать помощь Вам и королевству"»[235]. Вот еще одно свидетельство президента Счетной палаты Симона Шарля, которому на момент происходивших событий было тридцать три года: "Когда Жанна прибыла в город Шинон, Совет обсуждал, стоит ли ее выслушивать королю или нет. Хотя она ничего не говорила, пока не обратилась к королю лично, тем не менее, король вынудил ее назвать причину своей миссии и она сказала, что у нее есть два поручения от Царя Небесного, а именно: первое — снять осаду Орлеана, второе — доставить короля в Реймс для коронации и помазания. Услышав это, некоторые из советников короля сказали, что король не должен доверять этой Жанне; другие же, поскольку она объявила себя посланной Богом и имеющей кое-что сказать королю, заявили, что король должен, по крайней мере, ее выслушать. Однако король решил, что сначала она должна быть опрошена клириками, что и было сделано. Наконец, и не без труда, было решено, что король ее выслушает ее. Когда она вошла в замок Шинон, чтобы предстать перед королем, он все еще не хотел, следуя совету великих людей своего двора, с ней говорить; но затем королю сообщили, что Роберт де Бодрикур поверил ей, и что она прошла через земли занятые врагами короля, что она перешла вброд многие реки, почти чудом добравшись до короля. По этой причине королю захотелось послушать ее, и он отошел с ней в сторону от остальных; Жанна же сразу его узнала и поклонилась ему, и долго с ним беседовала с ним. Выслушав ее, король обрадовался"[236]. Не важно, поведал ли Симон Шарль точную правду, или память его подвела, главное в его показаниях — выражение и навязывание "официальной" версии обстоятельств встречи, когда недоверие чудесным образом сменилось доверием.

Поэтому возникает важный вопрос, который, надо признать, до сих пор будоражит умы: неужели не нашлось бы кого-то, кто до встречи в Шиноне вывел бы Деву на сцену, проинструктировал и внушил ей, ее роль с целью убедить Карла VII прибегнуть к этой предполагаемой помощи Небес? Другими словами, не было ли между королем и Жанной д'Арк влиятельного человека? И этот вопрос не остался незамеченным противниками Девы, в данном случае "бургундцами" (Ангерран де Монстреле, Жан де Ваврен, анонимный автор Книги предательств Франции (Livre des trahisons de France)). Читая этих авторов, создается впечатление, что у них на уме было одно имя: имя Роберта де Бодрикура, который быстро мог понять, какую пользу можно извлечь из этой юной экзальтированной девушки. Обратимся к Жану де Ваврену: "Дева Жанна долгое время жила в пансионе, и была очень смелой в том, что касается верховой езды и даже сама водила коней на водопой, а также привычна к ношению мужской одежды, что другие молодые девушки делать не могли. Она была послана к королю Франции капитаном Вокулера, рыцарем по имени Роберт де Бодрикур, по просьбе упомянутого короля Карла. Бодрикур выделил ей лошадь, предоставил пять или шесть спутников и научил, что она должна говорить и делать и как себя вести, назвавшись девственницей, вдохновленной божественным провидением"[237].

Надо сказать, что эта версия впоследствии был подхвачен многими великими умами, принципиально исключающими какое-либо сверхъестественное вмешательство, такими как Монтескье, Вольтер и Дэвид Юм. Но они предпочитали приписать роль наставника Жанны человеку более значимому, чем Бодрикур, например, Потону де Сентраю или Жану де Дюнуа (Орлеанскому бастарду). В 1455–1456 годах, во время судебного процесса по реабилитации Жанны д'Арк, богословы и канонисты сочиняли целые трактаты, в которых объясняли, почему ее осуждение было несправедливым. Среди них был Тома Базен, который в одной из глав своего трактата косвенно опроверг тезис о том, что Жанна была "бургундкой", сославшись не ее социальное происхождение, пол и возраст и "маловероятность того, что она была подготовлена" для своей миссии "кем-то весьма влиятельным"[238]. Подразумевается, что эта гипотетическая "бургундка" вовсе не была "бургундкой", а этот гипотетический влиятельный человек выбрал бы кого-то более надежного. Начиная с XIX века, на роль "наставника" Жанны была выдвинута "добрая" королева Сицилии, Иоланда Арагонская, теща короля, которая, по слухам, была намного мудрее своего зятя. Таким образом, предполагалось, что она вела переписку со своим сыном, будущим королем Рене, тогда герцогом Барским, чьи счета показывают, что он обменивался письмами с Робертом де Бодрикуром, хотя содержание этих посланий неизвестно. Возможно, первым эту гипотезу выдвинул Жюль Мишле: "Я охотно верю, что капитан Бодрикур советовался с королем, и что его теща […] пришла к соглашению с герцогом Лотарингским [тестем будущего короля Рене] о том, как можно использовать эту девушку. Герцог посоветовал ей ехать к королю, а по прибытии ее взяла под опеку королева Иоланда"[239]. Дело в том, что королева Сицилии какое-то время поддерживала Жанну в ее миссии поскольку это было не только в интересах ее зятя, но и в интересах Анжуйского дома, который в то время был настроен очень антибургундски, к тому же, в это время рассматривалась возможность брака одной из дочерей Иоланды с Филиппом де Сен-Полем, герцогом Брабантским, который тоже был противником Филиппа Доброго? Другими словами, Иоланда и Жанна сражались в одной стороне. Но когда этот негласный союз двух женщин был заключен? После прибытия Жанны в Шинон или до? Здесь мы должны обратиться к письменным показаниям Жана д'Олона данным им в 1456 году: как только "некоторые магистры теологии, юристы и другие эксперты" представили свой доклад королю после того, как (в Пуатье) допросили Жанну, "дева была передана на попечение королеве Сицилии, матери королевы Марии, нашей государыни, и некоторым придворных дамам", которые проверили и засвидетельствовали ее девственность[240]. Разумно предположить, что если бы "бургундские" авторы, подчеркивающие роль Бодрикура, подозревали изначальное вмешательство королевы Иоланды, они не преминули бы об этом написать или, по крайней мере, намекнуть. На самом деле Иоланда проявляла интерес к деятельности Жанны д'Арк, вплоть до коронации Карла VII, но не далее. После этого Дева как будто исчезла из круга ее интересов. Из всего этого можно сделать вывод, что Иоланда не была ни вдохновительницей Жанны, ни ее ангелом-хранителем[241].

Дознание

Давайте вернемся немного назад. Примечательно, что сразу после встречи с королем Жанна была поручена людям, входившим в окружение Рауля де Гокура, который сам принадлежал к свите Ла Тремуя. Другими словами, если бы Ла Тремуй был настроен к Жанне враждебно, ее дальнейшие приключения вряд ли стали бы возможными. Согласно одной из версий, обследование, которое она прошла, возможно, в Шиноне, чтобы выяснить, была ли она девственницей, проходило под наблюдением жены Рауля де Гокура, Жанны де Прейи, и Жанны де Мортемер, жены Роберта Ле Масона, которые, по-видимому, были очень благосклонны к ней и в дальнейшем[242]. Еще в Шиноне Жанну на некоторое время вверили попечению метрдотеля и лейтенанта Рауля де Гокура, Гийома Белье, в последствии ставшего бальи Труа, когда город был возвращен под власть Карла VII. Одним из пажей Жанны стал Луи де Куте, который в 1429 году, в возрасте пятнадцати лет, поступил на службу к Гокуру. В свите Девы также состоял уже упоминавшийся Жан д'Олон, "доблестный и знатный оруженосец", "благоразумный и мудрый", чьи связи с Гокуром и Ла Тремуем доказаны.

Богословская и каноническая экспертиза Жанны началась, похоже, в Шиноне: герцог Иоанн Алансонский в своих показаниях в 1456 году упоминает о том, что в дознании участвовали Жерар Маше, Юг де Комбарель, епископа Пуатье, Гийом Форестье, епископ Магелона, Пьер де Версаль, будущий епископ Мо, и некий магистр Пьер Морин. Дознание можно было бы продолжить и Шиноне, но Карл VII по какой-то причине решил отправиться в Пуатье, и Жанна его сопровождала или, возможно, приехала туда на несколько дней раньше. Не исключено, что королева Мария и королева Иоланда также находились в Пуатье.

Этот город, даже не имея Университета (он был основан только в 1432 году), был интеллектуальной и судебной столицей Буржского королевства. Война была от Пуатье еще далеко, и можно было спокойно разобраться в вере и морали этой смущающей незнакомки. Известно, что Жанна д'Арк с начала марта проживала не в замке или при королевском дворце, а в Отеле де ла Роз, доме Жана Рабато, адвоката короля по уголовным делам в Парламенте Пуатье и бывшего прокурора герцога Беррийского в Парижском Парламенте.

Затем, не без одобрения короля, были назначены церковники, отвечавшие за изучение с богословской точки зрения верований Жанны. Все они, конечно же, были преданными сторонниками Карла VII. Некоторые из них, получившие образование (и весьма хорошее) в Парижском Университете и бежавшие из столицы в 1418 году, должно быть до сих пор чувствовали себя изгнанниками. Среди этих экспертов, этих "великих и мудрых клириков", были следующие лица:

― канцлер Рено де Шартр, роль которого, несмотря на его положение, в этом деле была незначительной;

― Пьер де Версаль, монах Сен-Дени, который покинул Париж в 1418 году и сначала нашел убежище в аббатстве Сен-Мешен, в марте-апреле 1429 года был аббатом Тальмона в Пуату, а чуть позже стал аббатом Сен-Мартиаль в Лиможе;

― магистр Жан Ламбер, доминиканец, профессор теологии, впоследствии ставший первым ректором нового Университета Пуатье;

― Гийом Ле Мэр или Ле Марие, каноник Пуатье, бакалавр теологии;

― Жан Эро, профессор теологии;

― Гийом Мери, доминиканец, профессор теологии, который 1 марта 1429 года получил от города Пуатье 20 турских ливров "на проповеди добрых доктрин и учения веры", которые он проводил в прошлом и продолжает "каждый день жителям города";

― Пьер Тюрелюр, будущий епископ Диня (1445–1466), который 3 февраля 1432 года в соборе Сен-Пьер-де-Пуатье произнес "выдающуюся и торжественную" проповедь, чтобы продемонстрировать преимущества создания Университета в этом городе;

― Пьер Сеген, кармелит, известный как Сеген Кузен, профессор теологии, ставший деканом теологического факультета Университета Пуатье;

― Матье Менаж, который в 1432 году также присутствовал при учреждении Университета Пуатье;

― Журден Морен, сокурсник Пьера де Версаля, которого Жерар Маше назвал после его смерти "великим светилом теологии";

― Гийом Сеген, или Сеген Сеген, доминиканец, который через много лет будет свидетельствовать на реабилитационном процессе Жанны;

― Жан Рафенель, духовник королевы Марии, а в прошлом духовник герцога Беррийского.

Также, по крайней мере в начале, присутствовал Гобер Тибо, будущий королевский конюший, но он был делегирован Жераром Маше в город Блуа по вопросу сбора субсидий. Таким образом дознание проводила большая и заслуживавшая всяческого доверия команда профессионалов.

Допрос Жанны проходил в доме Жана Рабато. Он был жестким и преднамеренно предвзятым, поскольку на дознавателях лежала большая ответственность, ведь дело, объявленное как чрезвычайно важное, могло обернуться полным фиаско. В результате дознания был составлен реестр, который не сохранился и содержание которого нам неизвестно, но на который Жанна д'Арк несколько раз ссылалась во время суда и даже просила прислать копию в Руан.

Реестр, о котором идет речь, скорее всего был передан королю вместе с отчетом комиссии. Давал ли он Карлу какие-либо рекомендации? В неизвестную дату, которую мы можем гипотетически отнести к апрелю, был составлен короткий отчет на французском языке, который намеренно был распространен по стране. В нем в тщательно продуманных выражениях было кратко изложено "мнение докторов, о котором просил король, относительно факта посланной Богом Девы". Таким образом, статус Жанны был сразу же признан. В отчете было сказано, что в этой "необходимости", то есть в очень сложном контексте событий, учитывая чаяния "бедного народа", король не должен "отвергать Деву, которая утверждает, что она послана Богом, чтобы ему помочь", "несмотря на то, что ее обещания [а не пророчества] касаются дел человеческих". Однако он не должен относиться к тому, что она говорит слишком легковерно, а испытать ее двумя способами. Во-первых, "расспросить о ее жизни, вере и намерениях", и во-вторых попросить предоставить "знак по которому можно судить, что она послана Бога". Таким образом, был официально запрошен некий знак, как неоспоримое доказательство ее миссии.

Далее в отчете говорится, что король, с момента появления упомянутой Девы при дворе, тщательно наблюдал за ней и узнавал о ее рождении, жизни, моральных качествах и целях. Он держал ее при себе в течение шести недель, представляя ее самым разным людям: прелатам, монахам, военачальникам, вдовам и другим, кто пожелал с ней встретиться. В Деве все эти люди не увидели ничего плохого, а только хорошее: смирение, девственность, преданность, честность, простоту. "О ее рождении и жизни рассказывали много удивительных вещей" (по-видимому, легенды уже расцветали пышным цветом). Что касается некоего божественного знака, то она ответила королю, который задал ей вопрос по этому поводу, "что перед городом Орлеаном она его явит", и ни раньше, и ни в другом месте, "потому что так ей повелел Бог". Учитывая все эти соображения, король, принимая во внимание постоянство и настойчивость, которую она проявила, а также настоятельные просьбы отправить ее в Орлеан, "чтобы явить знак божественной помощи", посчитал, что не должен препятствовать ей отправиться туда с его войсками, но "должен с честью проводить ее в надежде на Бога". Отвергнуть Деву, отказаться от ее помощи, когда в ней не было и намека на зло, означало выказать недоверие Святому Духу и сделать себя недостойным Божьей помощи. О голосах и видениях, о которых Жанна, несомненно, рассказала дознавателям упомянуто не было.

Мнение докторов, осторожное и, тем не менее, позитивное, в соответствии с богословской концепцией того времени, следовало укоренившейся традиции отношения Церкви к пророчествам или предполагаемым пророчествам. В общем, королю было предложено, как мы бы сказали сейчас, взять всю ответственность на себя.

Сбор армии

Период между началом дознания в Пуатье и прибытием Жанны д'Арк в Блуа 25 апреля 1429 года, или чуть раньше, был отмечен несколькими параллельно произошедшими и независящими друг от друга событиями. В это время Жанна возвращаясь в Шинон побывала в аббатстве Сен-Флоран-ле-Сомюр, где остановилась на три или четыре дня и познакомилась с Иоанном, герцогом Алансонским, его матерью Марией, сестрой Иоанна V, герцога Бретонского, и его женой Жанной Орлеанской. Затем Дева некоторое время пребывала в Туре. Все это означало, что, учитывая длительность путешествия, существовал некий график движения.

Какие же события произошли за это время? Во-первых, осажденные орлеанцы, "дворяне и горожане", попытались найти некое дипломатическое решение, пока не стало слишком поздно и английская мощь не обрушилась на них со всей силой. Эта попытка была предпринята после отъезда графа Клермонского, который укрылся в Орлеане после поражения в Битве селедок (12 февраля). Перед своим "отъездом" он пообещал орлеанцам прислать им помощь "людьми и припасами в течение одного дня, что ему сделать не удалось". Поскольку на помощь от короля осажденные больше не надеялись, в городе распространилось мнение, что "всем дворянам Франции сжавшимся" за находящегося в плену герцога Орлеанского "Совет Англии, по воле регента герцога Бедфорда предоставил иммунитет от ведения боевых действий в их владениях". Но Совет в Париже не захотел соблюдать этот иммунитет: отсюда и осада. Поэтому необходимо было достигнуть перемирия, о котором шли переговоры еще до начала осады и найти какого-либо французского принца, который сможет побудить регентский Совет в Париже прекратить осаду Орлеана, поскольку его жители не участвуют в конфликте между Генрихом VI и Дофином. Для продвижения этого деликатного вопроса, который имел под собой некую юридическую основу, Потона де Сентрая попросили связаться с герцогом Бургундским и Жаном де Люксембургом, графом Линьи. Ни тот ни другой в принципе не были против каких-либо переговоров, поэтому считалось, что, возможно, будет найдено решение учитывающие противоречивые интересы Бедфорда, Филиппа Доброго и герцога Орлеанского. Однако после размышлений Бедфорд с одобрения Филиппа де Морвилье, первого президента Парижского Парламента, по нескольким причинам, от переговоров отказался: осада уже дорого обошлась Англии и английской Франции, Орлеан, вероятно, был на грани сдачи, а стратегически и политически этот город был "самым значимым во всем королевстве Франция". Рауль Ле Саж, мэтр Палаты прошений двора регента, высказался следующим образом: не следовало ожидать, что Бедфорд уже прожевавший этот пирог, даст герцогу Бургундскому его проглотить и получить честь и выгоду без борьбы. По словам Жана Шартье, герцог Бедфорд заявил, "что город Орлеан уже в его власти, и, что жители заплатят ему столько же, сколько он заплатил за ведение осады" (по крайней мере, выплатят значительную военную репарацию, как это было с Руаном), "и что он не для того расставлял в кустах силки, чтобы отдавать кому-то пойманных птиц"[243]. Бедфорд поинтересовался у орлеанских послов, готовы ли они вести переговоры о капитуляции. Послы заявили, что у них нет таких полномочий. Поэтому регент не дал прямого ответа и 17 апреля отправил посольство обратно в Орлеан. Герцог Бургундский обиделся и направил под Орлеан, вместе с возвращающимся посольством, одного из своих герольдов с инструкциями сообщить находящимся в осадном лагере бургундцам, что они свободны от своих обязательств и могут возвращаться домой "что большинство [но не все] и сделало, как и пикардийцы и шампанцы". Таким образом англичане понесли значительные потери[244]. В отсутствие финансовых документов размер контингента, отправленного Филиппом Добрым (и оплаченного из казны короля Франции и Англии), неизвестен, однако можно предположить, что он состоял из нескольких сотен бойцов. Но английские командиры сохранили самообладание, поскольку в то время они "находились в состоянии большого подъема и не считали, что колесо фортуны может повернуться против них". Тем не менее, все стороны сильно рисковали: Бедфорд возможностью неудачной осады, орлеанцы наихудшими условиями капитуляции, а бургундцы ослаблением политических позиций, если город продолжит упорно сопротивляться или капитулирует.

Карл VII, который, как мы видели, внимательно следил за ситуацией, должен был знать о предпринятом орлеанцами шаге, но крайне сомнительно, что он его одобрял, поскольку такой поступок при аналогичных обстоятельствах мог быть повторен и другими принцами. Если герцог Орлеанский каким-то образом сумел отвертеться от войны, почему то же самое не могут сделать дома Анжу, Бурбонов или даже графы Фуа и Арманьяк? Другими словами, война Франции против Англии была бы тогда сведена к конкретному конфликту короля с его "противником из Англии".

Орлеанское посольство можно объяснить явным унынием и понятным страхом защитников, и это означало, что до середины апреля осажденный город все еще ничего не ожидал от возможного появления Жанны д'Арк. Если верить показаниям Жана де Дюнуа на реабилитационном процессе, то, добравшись до Луары в Жьене и вступив на подконтрольную Карлу VII территорию (около 20 февраля 1429 года), Жанна, понемногу стала раскрывать цель своей миссии. Так, до Дюнуа (тогда еще Орлеанского бастарда), находившегося в Орлеане в качестве генерал-лейтенанта короля, дошли вести или слухи о том, что через Жьен проехала некая молодая девушка, известная в народе как Дева, утверждавшая, что хочет добраться до благородного Дофина, чтобы снять осаду Орлеана и привести упомянутого Дофина в Реймс. Чтобы получить более полную информацию, бастард немедленно послал Раймона де Вийара, сенешаля Бокера и Нима, и Жаме де Тилле, тогдашнего капитана Блуа, в Шинон[245]. Вернувшись в Орлеан оба объявили всем, что видели и слышали Деву в Шиноне.

Означает ли это, что Буржский король после поражения в Битве селедок больше ничего не пытался предпринять? Чтобы попытаться выяснить это можно проанализировать фрагментов счетов генерального приемщика доходов Гийома Шаррье и, более или менее точные, копии тринадцатого и последнего счета мэтра Эмона Рагье, королевского военного казначея, с 1 марта 1425 года по 30 декабря 1433 года, пробывшего на этой должности восемь лет и семь месяцев. Этот счет был представлен в парижскую Счетную палату в 1442 году Антуаном Рагье, сыном Эмона, который, как и его отец, стал военным казначеем и под началом которого служили два его брата, Шарль и Луи. Короче говоря, это была запоздалая регуляризация, сделанная с помощью сохранившихся счетов. Поэтому не стоит ожидать от этого документа слишком многого.

Расходы, которые нас интересуют, включены в счет под общим названием: "Факт оказания помощи городу Орлеану против англичан". Не считая сумм, уплаченных солдатам в городе, следует отметить, что в марте 1429 года Жан де Рошешуар, сеньор де Мортемар, был послан в Ла-Рошель, чтобы забрать 2.000 турских ливров с монетного двора этого города. Монетный двор Ла-Рошели был не единственным, куда обращались за деньгами, так в конце того же месяца деньги, полученные в Пуатье двумя финансистами Карла VII, "Мартиньи и Бишеттом", были уплачены определенному числу военачальников, чтобы "покрыть их расходы, которые они согласились понести, чтобы перевезти припасы, провизию и другие вещи", отправленные королем в его город Орлеан. Это хоть и косвенные, но все же доказательства того, что кроль про Орлеан не "забыл". Но в течение апреля все меняется. В своих письмах, составленных в Шиноне 27 числа того же месяца, Карл VII приказал выплатить 3.430 турских ливров 10 турских су капитанам и военачальникам, которым он приказал "нанять побольше людей, насколько это можно было сделать" в свои роты, чтобы хотя бы частично покрыть убыль, которую они понесли с тех пор "как оставили свои гарнизоны и прибыли в Монс". Жилю де Ре, одному из упомянутых капитанов, было поручено "доставить как можно большее количество продовольствия и снаряжения для снабжения жителей" Орлеана. В следующем списке на выплату денег первым назван Жиль де Ре, за ним следуют восемь капитанов и столько же рот. В общей сложности 212 латников и 238 стрелков. Далее упоминается о второй поставке припасов "в город Орлеан для его поддержания и укрепления", которую осуществили восемь рот, получившие за это 900 турских ливров из расчета 4 турских ливра на латника и 2 турских ливра на стрелка. И того в этой операции участвовало 150 латников и 150 стрелков.

По-видимому, Жиль де Ре, являлся ответственным за поставки в Орлеан, какими бы они ни были скромными. Тут стоит отметить акт от 8 апреля 1429 года, изданный в Шиноне, которым в знак признания "великих услуг", оказанных Жилем де Ре "уважаемому и могущественному господину Жоржу, сеньору де Ла Тремую, Сюлли и Краон" было обещано обещано покровительство во всех его делах "до смерти и на всю жизнь" против всех других сеньоров "без исключения" (и против герцога Бретонского и Иоланды Арагонской)[246]. Таким образом за Жилем де Ре явно стоял Жорж де Ла Тремуй.

Другие источники отмечают, что в этой операции по снабжению Орлеана, помимо Жиля де Ре, участвовали Амбруаз де Лоре, архиепископ Реймса, в данных обстоятельствах выступавший как военачальник, Рауль де Гокур, маршал Сен-Север и адмирал Кюлан. Таким образом, можно признать, что с начала апреля что-то готовилось, тем более что дипломатическая миссия, возглавляемая Потоном де Сентраем, потерпела неудачу и теперь можно было опасаться самого худшего.

С того момента, когда в середине апреля или чуть раньше король и его Совет решили позволить Деве попытать счастья и явить знак божественного благоволения под Орлеаном, оставался вопрос, как это осуществить. Была ли она просто набожной девушкой, способной вдохновить воинов своими молитвами и поддержкой, как когда-то это сделали капелланы Филиппа Августа в битве при Бувине (1214) или Генриха V в битве при Азенкуре (1415), как поступила пророчица Дебора в Ветхом Завете? Конечно, для Жанны такая роль явно не подходила. Воины во главе с ней должны были сражаться за победу ниспосланную Богом. Ей нужны были доспехи, лошади и пажи, хотя бы в небольшом количестве. Она хотела действовать как полководец, без прямой помощи ангелов, без того, чтобы Бог чудесным образом обрушил английские бастиды, как стены Иерихона. И все, что Жанна хотела, она от короля получила: доспехи, лошадей, нескольких боевых слуг (включая ее братьев Пьера и Жана, которые приехали из Домреми) и даже два штандарта (один большой и один малый). Жанна стала не просто "человеком при оружии", а командиром роты, капитаном и заняла свое место в военной иерархии, в то время чисто дворянской. Она сама, во имя Бога, выбрала цвет и символы своих штандартов: белый цвет, символ чистоты, но также один из цветов французской королевской власти (наряду с лазурью и золотом герба и алым цветом орифламмы), и, несомненно, флер-де-лис. В некотором смысле, Жанна хотела предстать "знаменосцем" Царя Небесного, а не короля Франции.

Но для всего этого требовались деньги. Поэтому Жанне предоставили финансиста (которому также заказали доспехи для участия в кампании), официально отвечавшего за управление ее расходами и поступлениями: им стал некий Мателен Рауль, который был не только управляющим ее двором (оставим этот термин), но и секретарем. Известно, что он получал на эти цели различные суммы, которые нельзя назвать ничтожными, и за которые он отчитывался финансистам короля, несколькими частями, вплоть до сентября 1429 года.

Политическая теология Жанны

Гораздо более удивительным является тот факт, что Жанна д'Арк решила, по собственной инициативе (как показал на реабилитационном процессе Гобер Тибо), лично диктовать и отправлять письма с вызовом своим противникам, а именно королю Англии, герцогу Бедфорду (так называемому регенту королевства Франции), и трем его лейтенантам, осаждавшим Орлеан, Уильяму де Ла Полю, графу Саффолку, Джону Толботу и Томасу Скейлзу. Во имя Бога, Иисуса и Марии она предлагала им уйти с миром или подвергнуться сокрушительному удару. Эти письма датированы 22 марта, но, возможно, они были отправлены в окончательном виде только 25 апреля, когда Жанна находилась в Блуа и ее отъезд в Орлеан был делом решенным.

Здесь важно отметить, что Жанна обращалась к врагам говорила не от имени короля Франции, хотя он был ее суверенным господином, а от имени Царя Небесного, который, как она знала по откровению, желал, чтобы "король Карл" был "истинным наследником" королевства Франции. Она требовала не только ухода врагов и возврата добрых городов, которые они захватили, но и выплаты ими своего рода военной репарации. В письме к Бедфорду коронация в Реймсе не упоминалась (возможно, из осторожности), но содержалась угроза причинить большой урон "дворянам, боевым слугам, лучникам и всем остальным", кто осаждал город Орлеан, если они не захотят уйти, и говорилось, что ее намерением является, "изгнать" короля Англии "из всей Франции". Также сообщалось о скором вступлении в Париж Карла VII в сопровождении "славной компании". Жанна и умоляла Бедфорда не продолжать войну, а присоединиться к французам и совершить "самый прекрасный поступок, который когда-либо кто-либо совершал для христианского мира". Ничего не было сказано о присутствии в осадном лагере под Орлеаном "мятежных" бургундцев, что позволяет предположить, что к моменту отправки этого послания они уже ушли. В тексте Франция и королевство Франция упоминаются семь раз, французы — один раз, король Карл — дважды. Письмо-вызов Жанны было одновременно простым и надменным (таков закон жанра). Но не только адресаты могли счесть его дерзким, или даже святотатственным — но и Карл VII, если он вообще его читал, должен был быть несколько ошеломлен претензиями Девы на роль защитницы Божьего дела, а не дела своего сюзерена, короля Франции. Это письмо подразумевало, что Жанна находится между Богом и королем. Тем не менее, королевский Совет, который еще мог все отменить, принял решение отправить ее в Орлеан.

Идея о том, что король был прежде всего наместником Бога, получившим свое королевство через Деву, выражена в отрывке из дополнения к Историческому Бревиарию (Breviarium historiale) написанного доминиканцем Жаном Дюпюи во время его пребывания в Риме, вероятно, в июне 1429 года: «Однажды Дева попросила короля сделать ей подарок. Король сказал, что эта просьба будет немедленно удовлетворена. Но Жанна просила не меньше, чем королевство Франция. Король, пораженный, после минутного раздумья, все-таки преподнес его ей в подарок. Жанна приняла его и пожелала, чтобы от ее имени были написаны письма четырьмя королевскими нотариусами, и эти письма были бы торжественно зачитаны. Когда это было сделано, король на мгновение растерялся. А Дева сказала его приближенным: "Вот самый бедный рыцарь в своем королевстве!" И тут же, в присутствии упомянутых нотариусов, как владелец королевства Франции, она передала его Богу Всемогущему. Чуть позже, по велению Божьему, она передала королевство Франции королю Карлу, и попросила обо всем этом написать торжественные письма». Сцена, конечно, кажется сказочной, вымышленной, но она частично соответствует показаниям герцога Алансонского на реабилитационном процессе, когда он упомянул о том, что во время одной из первых встреч с Карлом VII Жанна обратилась к нему с несколькими просьбами, в том числе о передаче своего королевства Царю Небесному.

Эта политическая теология получила определенное распространение. Как пишет немецкий мемуарист Эберхард Виндеке: "Во время встречи Девы с королем, она просила его пообещать сделать три вещи. Первое — отказаться от своего королевства и передать его Богу, ибо он и получил его от Него. Второе — простить всех своих подданных, которые нанесли ему обиду или стали его врагами. Третье — проявить полное смирение, и всех, кто придет к нему, будь то друг или враг, бедняк или богач, одаривать своей милостью"[247]. В версии Жана Дюпюи интересно то, что Жанна представляет себя обязательным посредником между Богом и королем Франции, "прокуратором" Царя Небесного, которому поручено утвердить Карла, вновь ставшего королем Франции по милости Божьей, но при посредничестве Жанны.

Состояние Буржского королевства в апреле 1429 года

Многое было сказано о реальном положении Орлеана, Карла VII и королевства Франция накануне появления Жанны. В частности, говорилось, что Бедфорд был в трудном положении, так как у него не было достаточно войск для полной блокады города, особенно после вывода бургундского контингента, тем более что этот вывод выявил колебания Филиппа Доброго, который похоже серьезно опасался полной победы англичан. Так например, в какой-то момент осады Жан, бастард де Ваврен и Филипп д'Эгревиль по приказу Бедфорда попытались переправить припасы в английский лагерь под Орлеаном, но мало чего добились, поскольку против них выступили "восставшие общины страны"[248].

И, наоборот, ситуация во французском лагере представлялась в очень мрачном свете, хотя бы для того, чтобы подчеркнуть решающую роль Жанны д'Арк: "Король и жители города не имели никакой надежды; скорее, они все считали, что должны сдаться" (показания Гийома Сегена, на реабилитационном процессе). Мартин Беррюйе в своем трактате, написанном по случаю этого процесса, настаивает на том, что несчастье царило не только на границах двух королевств, но почти везде: "Опустевшие города, брошенные дома, невозделанные поля, церкви без священников и служб. Не было ни мира, ни безопасности, везде царил ужас, страх и разбой, и не только в сельской местности, но и в городах, где происходили очень жестокие убийства людей и зверское пролитие христианской крови". Из длинного послания на латыни, адресованного Карлу VII Жаком Желю, тогдашним архиепископом Амбрена (конец мая — начало июня 1429 года), стоит привести следующий отрывок: как только Дофин был лишен наследства, англичане стали "терроризировать тех, кто придерживался партии короля, принцев, дворян и других, до такой степени, что королевская партия была очень ослаблена, поскольку некоторые принцы королевской крови перешли на сторону англичан. Другие под благовидными предлогами вымогали королевское имущество, лишали короля его доходов и даже сеяли в народе ложные слухи [намек на обвинении Карла в незаконнорожденности?]. Эта язва [эпидемия] распространилась до такой степени, что едва ли можно было найти кого-либо, кто повиновался бы монсеньору королю. Также и вельможи и некоторые принцы, потеряв надежду, покинули монсеньора короля, и удалились в свои владения. Распространился слух, что горожане по закону могут брать все, что захотят. В результате наш терпеливый король настолько обеднел, что едва мог добывать скудную пищу не только для своего двора, но и для себя и королевы. Дело дошло до того, что не было никакой надежды на то, что король сможет вернуть свои владения с помощью своих подданных. Сила врагов и тех, кто ему не подчинялся, постоянно возрастала, а помощь его сторонников умалялась. Король не мог получать доходы из своих владений, а помощь, оказанная его собственным народом, безрассудно растрачивалась. Король был лишен королевской пышности, и у него не было ничего, от чего он мог бы получить облегчение. И все же он терпеливо переносил все, лишенный всякой человеческой помощи и ущемленный жадностью своего собственного народа. Но мы слышали, что его надежда на Бога оставалась твердой, и что он особенно часто обращался к Нему в молитвах и даже продал некоторые из своих оставшихся драгоценностей, чтобы иметь возможность совершать благочестивые дела. Таким образом, во что можно свято верить, милосердный Бог, тронутый до глубины души пламенем его любви, возымел для него и для королевства намерение вернуть мир и восстановить его королевство. Он сделал это из-за благочестия и величия короля, чтобы явить ему милосердие и справедливость"[249].

Последний фразеологизм скрывает диагноз постигших страну несчастий (тот же, что сформулировал Ален Шартье): король, лишенный средств, потерял доверие своего народа, но его спасла помощь Бога, тронутого его набожностью и терпением.

Процитируем отрывок из более реалистичного письма венецианца Панкрацио Джустиниани, написанного из Брюгге своему отцу Марко Джустиниани 10 мая 1429 года, еще до того, как стало известно о снятии осады Орлеана и когда герцог Бургундский как раз находился в Брюгге: "Если англичане возьмут Орлеан, они могут легко стать властелинами Франции и заставить Дофина просить милостыню на хлеб насущный"[250].

В реестре города Альби, есть счет закрытый после снятия осады Орлеана, где по этому поводу говорится: "Осада была настолько ожесточенной, что ни воины, ни жители города, ни король, со всей его мощью, не могли снять ее. А те, кто находился в городе, готовились сдаться на милость англичан".

Жан Дюпюи придерживается того же мнения: "Город Орлеан был осажден врагами королевства. Длительность осады довела жителей до такой крайности, что они могли надеяться только на помощь Бога".

Поэтому Орлеан был главным и решающим призом, и дальновидный Бедфорд надеялся его заполучить, иначе зачем бы он в середине апреля решительно отказался от бургундского посредничества?

Король и снятие осады Орлеана

Мы не будем останавливаться на многократно описанных событиях происходивших с 4 по 8 мая 1429 года и приведших к снятию осады Орлеана. Упомянем лишь редко цитируемую расписку, в которой Орлеанский бастард, "граф де Порсьен и де Мортань[251], Великий камергер Франции", подтверждает получение 600 турских ливров от буржуа и жителей города Орлеана для выплаты солдатам, служащим в гарнизоне города, и "капитанам, прибывшим из окрестных крепостей" по его приказу, "пока армия, которая пришла с Девой в порт Буше и вернулась в Блуа, не придет в этот город, чтобы снять осаду".

Карл VII, находившийся в Шиноне, мог только с радостью и изумлением узнавать о ходе боевых действий. Курьеры постоянно доставляли ему свежие новости, о чем свидетельствует письмо от 10 мая, составленное, одним из королевских секретарей, и адресованное нескольким добрым городам, и особенно жителям Нарбона. В этом письме Карл напоминает о "постоянном усердии", которое он прилагал, чтобы оказать Орлеану "всю возможную помощь" и выражает надежду, что Бог не допустит, чтобы такой "славный город" и такие "верные жители" погибли или попали под "тираннию" англичан, "древних врагов" королевства. Король подтверждал, что "снова" и дважды за одну неделю "снабдил город Орлеан необходимым продовольствием", на глазах у врагов, которые не смогли этому помешать. А в среду 4 мая ― продолжает король ― его войска и люди города взяли сильную бастиду Сен-Лу, в результате штурма, который длился от четырех до пяти часов. Все находившиеся там англичане были убиты, в то время как с французской стороны погибло только двое. Остальные англичане вышли из своих бастид и выстроились в боевой порядок, но отступили, увидев своих противников. Граф Вандомский, потерявший свой замок из-за предательства одного из слуг, сообщил королю, что замок отвоеван. Далее следовала просьба о проведении благодарственных процессий и молебнов. "И как только к нам поступят другие новости, мы всегда будем сообщать вам об этом".

Едва это письмо было закончено, как пришлось добавлять первый постскриптум, где сообщалось о прибытии через час после полуночи (другими словами, 9 мая в час ночи) герольда[252], который, принес королю сенсационные новости пятницы 6 мая и субботы 7 мая (на самом деле 5 мая, в день Вознесения, было заключено перемирие). В письме содержится следующее пояснение: "Мы не могли в полной мере поверить в свершение столь добродетельных деяний и чудесных подвигов, о которых нам сообщил упомянутый герольд, а также новостям о Деве [без уточнения, поскольку предполагается, что адресаты уже об этом знают], которая всегда лично присутствовала при свершении всего этого".

Во втором постскриптуме говорится, что все сообщенное герольдом подтверждено в письме, которое привезли два дворянина от сеньора де Гокура.

В третьем постскриптуме сообщается, что вчера вечером (то есть вечером 9 мая) пришло известие о поражении англичан, удерживавших Турель (7 мая), и об уходе англичан (8 мая), "столь поспешном, что они оставили свои бомбарды". Но это уже было преувеличением, потому что, англичане в порядке, с развернутыми знаменами и частью своей артиллерии отступили в Мен-сюр-Луар, а другие отправились в Жаржо и Божанси[253].

Таким образом, Карл VII, находившийся тогда в Шиноне, узнал, что осада снята, почти сразу после произошедших событий. Даже если это не привело к "полному замешательству" англичан (небольшое сожаление: не следовало ли их преследовать, вопреки приказу Жанны д'Арк?), это, по крайней мере, привело к "возвышению и возвеличению" короля и его деяний[254].

Из-за вполне понятной усталости после столь напряженных дней, военные действия пришлось прервать, хотя Бедфорд и опасался, что "некоторые из тех, кто находился в Париже, из-за этого поражения будут склонны подчиниться королю и поднять против англичан простой народ". Однако, как показывает грамота о помиловании, которую он даровал в мае 1429 года 36 бургундским капитанам, сражавшимся против англичан в Шампани на протяжении пятнадцати лет, он все еще надеялся на умиротворение всей этой области после перемирия, заключенного в то же время при посредничестве кардинала Барского[255].

13 мая Жанна снова увидела короля, который ехал в Тур и естественно с "большим почетом ее приняли". В одном из источников упоминаются необычные эмоции проявленные Карлом VII: "Дева, сидя на коне поклонилась ему, склонив непокрытую голову так низко, как только могла. А король приблизившись снял с себя плащ и обнял ее, и, как показалось многим, он поцеловал ее со всей радостью, которую испытывал"[256]. В общем, у него почти получилось продемонстрировать королевский "жест". Далее начались Советы, на которые со всех сторон созывались вельможи. Карл VII назначил герцога Алансонского, на тот момент первого принца крови, своим генерал-лейтенантом в землях "за рекой Луарой" и настаивал, чтобы Жанна находилась рядом с ним. Решение было стратегически обосновано как предпосылка для любых дальнейших начинаний.

Последовательность военных действий, в которых Жанна д'Арк непосредственно принимала участие, была следующей: 12 июня — победоносный штурм города Жаржо; 15 июня — взятие Мен-сюр-Луар; 17 июня — Божанси, а 18 июня — победа в полевом сражении при Пате. Карл VII следил за операциями со стороны. Здесь следует отметить, что в это время его враги представляли Деву как самозванку вставшую во главе королевской армии. Как сказал Жан д'Эстиве, защитник Жанны на приговорившем ее суде: "Она поставила себя во главе армии, иногда насчитывавшей 16.000 человек, включая принцев, баронов и других дворян, которых она заставила служить, назвавшись главным капитаном". На самом деле, особенно начиная с битвы при Пате, Жанна была лишь своего рода членом военного Совета, где она высказывала свое мнение, которое выслушивали из-за ее пророческого дара, поскольку она должна была знать по откровению, что делать и чего не делать. В некоторых рассказах доходили до того, что приписывали ей компетентность в военных вопросах, как в действиях в поле, так и в отношении планов кампании.

Во время посещения замка Лош (около 22 мая), когда король находился в своих покоях в обществе Кристофа д'Аркура, Жерара Маше, Роберта Ле Масонам и Орлеанского бастарда, Дева с дерзостью, свойственной этой "дочери Бога", постучала в дверь, вошла и опустившись на колени, обняла короля за ноги и обратилась к нему со следующими словами: "Благородный Дофин, не устраивайте больше столь многочисленных и многословных Советов, но поезжайте как можно скорее в Реймс, чтобы получить достойную Вас корону. Такое поведение довольно удивительно, поскольку произошло за несколько дней до захвата городков на Луаре. На этот момент было возможно по крайней мере два варианта развития успеха: либо воспользовавшись англо-бургундскими разногласиями направиться к Парижу, либо вести кампанию в Нормандии, чего желали несколько капитанов"[257]. В последнем случае, Иоанн Алансонский мог бы вернуть свое герцогство, Орлеанский бастард — завоевать графство Мортен, а сеньор д'Альбре — графство Дрё; к том же, это позволило бы избежать столкновения с Парижем и городами Шампани, которые находились под властью герцога Бургундского.

В тот же день 22 мая, находясь в замке в Лоше, Карл VII отправил жителям Турне письмо, в котором рассказывалось об освобождении Орлеана и содержался следующий отрывок: "Чтобы развить наш успех, мы надеемся, с Божьей помощью, вернуть земли, которые все еще занимают наши враги, и поступить так, как посоветует нам Бог и Дева, всегда находящаяся рядом нами, подробности же вы можете узнать от нашего дорогого слуги, верного советника и камергера, сеньора де Гокура"[258]. Можно ли из содержания этого отрывка сделать вывод, что на тот момент планы Карла VII были еще неопределенными, если только он не хотел умолчать о них их в послании, которое могло быть перехвачено врагом?

В воскресенье 7 июня Карл VII, находившийся в то время в Сент-Эньяне[259], принял Ги де Лаваля и его брата Андре, которые прибыли к нему на службу с несколькими соратниками. Там они повидали будущего Людовика XI, 6-летнего Дофина, который показался им весьма смышленым ребенком. На следующий день оба отправились в Сель-сюр-Шер, расположенный в 17 километрах, где встретили Жанну д'Арк, которая говорила о Париже как об уже определенной цели. Армия, которая должна была отвоевать места по средней Луаре, уже собиралась, а командовать ей было поручено маршалу Сен-Северу, графу Вандомскому, герцогу Алансонский, сеньору де Гокуру, Орлеанскому бастарду и Ла Иру.

Именно тогда Иоанн Алансонский попытался примирить короля с коннетаблем Ришмона. Последний как раз вовремя прибыл из Партене во главе отряда в 500 или 600 человек и принял участие в битве при Пате. До встречи с Жанной д'Арк он был не склонен ей доверять, потому что считал ее протеже Ла Тремуя, и даже попытался удалить ее из королевского окружения. Несмотря на роль, которую Ришмон сыграл в битве при Пате, герцог Алансонский так и не осмелился свести его с королем. Придя из-за этого в "дурное расположении духа", коннетабль немедленно вернулся в Партене, что стало печальной новостью для французского лагеря.

19 июня Карл VII, находясь в гостях у Жоржа де Ла Тремуя в Сюлли-сюр-Луар, написал Совету Дофине в Гренобле и жителям Пуатье, Тура и Ла-Рошели письмо, в котором сообщил, что в субботу 18 июня герцог Алансонский и другие и капитаны "в присутствии Девы" перебили 500 или 600 англичан, находившихся в башне моста и крепости Божанси, а также о неудачной попытке Толбота захватить Мен-сюр-Луар и блестящей победе над врагом при Пате. Далее следовала просьба о благодарственных процессиях и молебнах Богу за избавление народа Франции "от страданий и плена, которые он так долго терпит" и позволение ему, Карлу, управлять своими подданными "в добром мире, союзе, справедливости и спокойствии".

Некоторое время в Орлеане считали, что король торжественно въедет в город и даже припасли золотую ткань для балдахина, под которым его будут встречать. В конце концов, Карл VII решил не приезжать, возможно, из опасения, что если его будет сопровождать Жанна д'Арк, то вся слава достанется ей. Поэтому Дева в одиночку посетила Орлеан, а затем отправилась в Сюлли-сюр-Луар. По дороге, в Сен-Бенуа-сюр-Луар, произошла еще одна встреча Жанны д'Арк с Карлом VII, который настоятельно просил ее отдохнуть. Дева же со слезами на глазах ответила, что он скоро будет коронован и, несомненно, вернет себе все королевство[260]. Это было редким моментом проявления истинных чувств между этими двумя такими разными по характеру людьми! Несколько побед подряд опьянили Жанну. 28 июня Жан Рабато, королевский адвокат в Парламенте Пуатье, у которого Дева жила во время дознания, написал из Лиона письмо Совету Дофине, в котором упомянул слух о том, что город Париж восстал против англичан и добавил, что когда Толбота взяли в плен при Пате, "он сказал, что с этого момента король является господином всего королевства, и, что у регента нет никаких средств защиты, и я верю, что он говорил правду"[261]. Это означает, что даже около 20 июня Париж все еще оставался целью дальнейшего наступления. Даже распространился слух, что "Дофин", после ухода или бегства англичан и бургундцев, без сопротивления вошел в столицу в день Святого Иоанна, то есть 24 июня.

Жьен

В действительности, в этот день король находился в Жьене, на правом берегу Луары, очевидно, готовясь к авантюре со многими неизвестными: как отреагирует население, которое он пытался привлечь на свою сторону, убеждением, угрозой и силой, каков будет ответ, как политический, так и военный, Бедфорда и Филиппа Доброго? Удастся ли им помириться друг с другом или герцог Бургундский переметнется на другую сторону вступив в переговоры, которые, вероятно, дадут ему преимущества с точки зрения чести и выгоды?

Королевская армия собиралась с бóльшим энтузиазмом, чем финансовые средства (очевидно, что последних не хватало на протяжении всей кампании, и неясно, как воины и их лошади снабжались при движении по опустошенной и малонаселенной "равнинной стране"). Этому можно только удивляться. Одним из самых высокооплачиваемых был Жорж де Ла Тремуй, который в июне, июле, августе и сентябре 1429 года получил 6.594 экю и 5.890 турских ливров несколькими частями, "чтобы помочь ему" исполнять службу королю. Ла Тремуй несколько раз выплачивал большие суммы как на жалованье воинам, так и на их содержание. Правда, в разные периоды экспедиции помощь хоть и спонтанно но поступала: так, например, жители Берри прислали 30.000 арбалетных болтов, 500–600 наконечников для копий, 120–140 луков, кулеврины и порох, а некий Гийом д'Эстен явился под Шато-Тьерри во главе 25 латников и 50 арбалетчиков, прибывших по собственной инициативе из Лангедока.

Некоторое время рассматривалась возможность осады Ла-Шарите-сюр-Луар, удерживаемого, якобы от имени Генриха VI, Перрине Грессаром, который представлял реальную угрозу для Берри (расстояние от Ла-Шарите до Буржа составляет 50 километров). Тогда операцию отложили, но Луи де Кюлан был послан в качестве меры предосторожности взять Бонни-сюр-Луар, расположенный в 25 километрах к юго-востоку от Жьена.

Под стенами Труа

Некоторое время предполагалось взять в экспедицию и королеву, чтобы короновать ее одновременно с королем, но в конце-концов от этой идеи отказались, и Мария благоразумно вернулась в Бурж. Король в окружении телохранителей, Пьера де Гамаша и Пьера де Фонтениля и шотландцев Кристина Чембера, Майкла Норвила, Роберта Хьюстона и Жильбера де Ла Э, покинул Жьен 29 июня. Именно тогда Жанна д'Арк, вероятно, по собственной инициативе, написала Филиппу Доброму письмо с просьбой присутствовать на предстоящей коронации. Вскоре Карлу VII подчинился Осер, который предоставил продовольствие и повозки. Король, сам в город не входил, но послал своих представителей потребовать от жителей клятву верности. Возможно, здесь сыграл свою роль Ла Тремуй. "Король пересек реку Йонна, а к нему с всех сторон, каждый день ​​стекались войска, множество знатных сеньоров, баронов и дворян, а также бюргеров и простых людей". Энтузиазм был налицо. "Так проехав по стране и принимая повиновение городов и местечек, он направился прямо к городу Труа в Шампани, в котором герцог Бургундский, чтобы противостоять королю, разместил гарнизон под началом нескольких капитанов". Но как поведут себя жители города, было совершенно непонятно. "Король Франции Карл прибыл к Труа в среду 29 июля и осадил его со всех сторон. Он приказал установить бомбарды, из которых стал обстреливать крепкие стены города". Это означает, что у Карла VII было несколько артиллерийских орудий, которые были привезены под Труа. Было ли это преддверием осады, к которой королевская армия была плохо подготовлена, хотя бы с точки зрения логистики? Отсюда и мнение большей части королевского Совета, что лучше повернуть назад. Потребовалось прямое вмешательство Жанны д'Арк, чтобы это мнение, представленное Робертом Ле Масоном, не возобладало.

Но осада Труа не состоялась, поскольку была достигнута договоренность, ставшая результатом различных обстоятельств и переговоров. Какие же источники это подтверждают? Во-первых, письмо Карла VII от 4 июля из Бриенон-сюр-Армансон[262], в котором король Франции, собиравшийся отправиться в Реймс на коронацию, призывал жителей Труа повиноваться ему "без каких-либо сомнений относительно прошлых событий, за которые он вовсе не собирался мстить и если они будут вести себя по отношению к своему государю как подобает, то он проявит к ним свою милость". Таким образом всем жителям, первыми присягнувшим позорному договору, по которому он был лишен наследства, было обещано официальное помилование. Во-вторых письмо Жанны д'Арк, написанное в Сен-Фале[263] в тот же день и начинавшееся словами "Иисус и Мария". Она обращалась к "добрым друзьям, сеньорам, буржуа и жителям города Труа". "Дева [Жанна говорит о себе, как она это часто делала, в третьем лице] просит вас именем Царя Небесного, оказать истинное послушание и уважение кроткому королю Франции[264], который скоро будет в Реймсе и в Париже, кто бы ему в этом не препятствовал. Добрые французы, явитесь к королю Карлу, который не будет мстить ни за какие вины, и если вы это сделаете, сохранит в неприкосновенности ваши жизни и имущество. А если вы этого не сделаете, то я обещаю и заверяю вас, что мы войдем по милости Божьей во все города этого святого королевства, и установим там добрый и прочный мир, кто бы ни был против". Жанна требовала дать "быстрый ответ", поскольку, как известно, была девушкой нетерпеливой, да, и в любом случае дело было срочным. Предложение о помиловании, со стороны Жанны д'Арк выступавшей от имени Бога, а не короля Франции, сопровождалось лишь слегка скрытой угрозой.

Как же отреагировали жители Труа на это письмо? Мы знаем из писем от 4 июля, которые они отправили своим знакомым в Реймс, где они называли Жанну "плутовкой", "сумасшедшей, дочерью дьявола", "распространяющей бессмысленные письма". Жители Труа рекомендовали горожанам Реймса относиться к ней с недоверием, презрением и насмешками.

Очевидно, что два разных по тону письма были оставлены без внимания. Однако перспектива осады и штурма сильно пугала жителей. Здесь уместно упомянуть о роли епископа Жана Легизе, который до этого был настроен пробургундски, но впоследствии был вознагражден письменным помилованием, которое Карл VII даровал всем члена его семьи. Также видную роль сыграл брат Ришар, францисканец, изгнанный из Парижа за то, что проповедовал за дело Карла VII. Рассмотрим эту историю. Жители Труа, "принимая во внимание, что король является их законным и суверенным господином, а также успехи Девы, утверждавшей, что она послана Богом, пошли на переговоры. Епископ присутствовавший на переговорах вместе с некоторыми военачальниками и горожанами, согласились, что войны и кровопролития следует избежать и сохранить жизни и имущество жителей города. Король заявил, что церковники, получившие преференции при Генрихе, короле Англии, не только не будут их лишены, но и получат новые пожалования". Тут в настроении горожан произошла полная перемена, "как будто внезапно вдохновленная Богом и чудесами, которые уже сотворила Дева". Жанна вошла в Труа первой, раньше короля. "И приказала своим людям передвигаться по улицам пешком". Возможно, все еще были какие-то опасения. Тем не менее, жители "дали клятву королю быть ему добрыми и верными подданными, и с тех пор они всегда оказывали себя таковыми"[265].

Эта история о внезапном "обращении" горожан Труа на сторону королевской власти подтверждается письмом датированным 11 июля, приведенным в мемуарах ученого и эшевена Реймса Жана Рожье. Что же говорится в этом письме? Король "сказал им, что они могут чувствовать себя в полной безопасности, и что достопочтенному слуге Божьему, монсеньору епископу города [Жану Легизе] прибывшему [в составе делегации], король благоразумно объяснил [лично, а не через представителя, например, канцлера] причины, по которым он прибыл к Труа, начав с того, что после смерти покойного короля, его отца, он остался единственным и законным наследником упомянутого королевства, и по этой причине он предпринял путешествие в Реймс, чтобы короноваться, и в другие части своего королевства, чтобы привести их к повиновению; и что он простит все прошлые проступки; и что он будет стремиться к миру и спокойствию в королевстве, как при короле Людовике Святом[266]. Об этом жителям Труа было доложено на большом собрании, и после обсуждения было решено оказать ему полное повиновение, учитывая его несомненное на это право, о котором каждый знает, со своей стороны он должен забыть все обиды, не размещать в городе гарнизон и отменить все налоги, кроме габели, о котором он и его Совет уже договорились. Уступки были значительными. По всем этим причинам жители Труа рекомендовали горожанам Реймса сделать то же самое. Они сожалели, что так долго медлили, но не хотели быть единственными, кто перешел на другую сторону (ведь в этом случае они подверглись бы репрессиям)". В письме добавлялось: "Он государь величайшего благоразумия, понимания и доблести, который когда-либо происходил из благородного королевского дома Франции". Письмо аналогичного содержания было направлено жителям Шалона, епископ которого, Жан де Сарбрюк, долгое время был сторонником Орлеанского дома. В этом письме король восхвалялся "как кроткий, милостивый, жалостливый и прекрасный человек, с гордой осанкой и высоким пониманием своей роли"[267].

Все это было хорошим предзнаменованием. Однако во время пребывания в Париже с 10 по 15 июля Филипп Добрый провел переговоры с регентом Бедфордом, в результате которых англо-бургундский союз был возобновлен. Предполагается, что в этом реалистичном, если не сказать сердечном сближении, сыграла большую роль Анна Бургундская, сестра герцога и жена Бедфорда. 14 июля в здании суда Бедфорд объявил, что убийство арманьяками Иоанна Бесстрашного является великой изменой. Этот вызвало настолько бурное негодование публики, что некоторые, кто еще был благосклонен к арманьякам, стали их ненавидеть. Затем регент заставил толпу замолчать, чтобы дать возможность высказаться Филиппу. "И тогда собравшихся заставили принести клятву, что все они будут верны регенту и герцогу Бургундскому"[268].

Реймс

Что собирались делать жители Реймса, которые похоже, не знали о событиях в Париже? Из чтения журнала заседаний муниципалитета, который, к сожалению, внезапно прерывается 12 июля, и различных корреспонденций складывается впечатление, что вначале они были разобщены более, чем можно подумать. Среди них были арманьяки, в том числе и среди лидеров. Однако большинство, в сложившейся ситуации, все же выступало за единство. Отсюда, например, решение, принятое 8 июля Советом эшевенов, провести в следующее воскресенье (10 июля) шествие и призвать народ "к союзу, миру, любви и послушанию".

На самом деле, беспокойство среди населения начало расти месяцем ранее, 8 июня. Постепенно были приняты различные меры для обеспечения обороны города в случае необходимости. Не было обращения за помощью ни к герцогу Бургундскому, ни к регенту Бедфорду, несмотря на то, что он ее предлагал, о чем свидетельствует записка Жана де Ринеля, королевского секретаря, который, как мы видели, еще в 1420 году сформулировал концепцию объединения двух корон (скажем так, он был "пропагандистом" дуалистической монархии). Реймс явно опасался присутствия "иностранного" гарнизона в своих стенах. В городе находился капитан, бургундец Гийом де Шатийон, сеньор де Труасси, который долго отсутствовал и решил вернуться в Реймс (24 июня), чтобы "жить и умереть вместе с жителями", но ему явно не доверяли. В окрестностях Реймса также находились два бургундских капитана, сеньоры де Л'Иль-Адам и де Савез, которые были приглашены в город, но с небольшим количеством людей. Мы знаем, что 6 июля 1429 года Тибо VIII, сеньор де Нёшатель и де Шатель-сюр-Мозель, сообщил герцогу Бургундскому "о походе Дофина и о том, как он продвигается к Реймсу". В то же время Рене Анжуйский, герцог Барский, который воевал в окрестностях Меца от имени и по поручению своего тестя Карла II Лотарингского, уже подумывал о том, чтобы присоединиться к королю, но все еще на это не решался, хотя месяцем ранее официально не признал Генриха VI своим законным государем.

Сохранилось послание от 13 июля Гийома де Шатийона жителям Реймса состоящее из трех пунктов. Во-первых, он сообщал, что сторонники Дофина вошли в Труа благодаря предательству епископа Жана Легизе, настоятеля городской церкви и брата Ришара, но захватчикам уже угрожает голод, и их успех вряд ли продлится долго[269]. Во-вторых, что он присутствовал при допросе одного бургундского оруженосца, который лично видел Деву, и показал, что она "является самой настоящей простушкой". В-третьих Гийом просил жителей не поддаваться панике и продержаться шесть недель до подхода помощи. Шесть недель, это довольно большой срок, но все же не невообразимый.

Имеются также два письма Карла VII к жителям Реймса. Первое датировано 4 июля, когда король находился в Бриенон-сюр-Армансон[270]. В нем он говорит, что одержанные победы, по его мнению, были достигнуты "больше божественной благодатью, чем человеческим трудом" (Дева не упоминается). Кроме того, "по совету тех, кто принадлежит к нашей крови и роду, нескольких выдающихся прелатов [включая архиепископа Реймса] и других членов нашего Большого Совета", он отправился в Реймс, "чтобы принять коронацию и помазание согласно древнего обычая" (всего лишь обычая, поскольку, после смерти своего отца, он уже является полноправным королем). "Мы призываем и просим вас, в силу верности, которой вы обязаны нам, принять нас так же, как вы принимали наших предшественников. Не бойтесь, независимо от того, что было в прошлом, мы будем относиться к вам как к добрым и верным подданным. Если вы захотите узнать больше, мы пришлем к вам герольда (в данном случае им стал герольд Гиени, тот самый, который в мае 1429 года передавал письма Жанны д'Арк англичанам, осаждавшим Орлеан), который обязательно все вам расскажет".

Примечательно, что это письмо, возможно, прибывшее в Реймс двумя или тремя днями позже, не упоминается в муниципальном реестре. Однако можно предположить, что оно не было проигнорировано эшевенами, и, было вскрыто и прочитано, но него просто предпочли не отвечать официально. Второе письмо, датированное 11 июля в Труа, было адресованное клирикам, буржуа и жителям Реймса. В нем сообщается о том, что король был очень хорошо принят жителями Труа, как "добрые подданные" должны поступать "со своим государем и природным господином". Карл VII повторяет, что готов проявить свою добрую волю и приглашает реймсцев приехать к нему. Но на этот раз он требует ответа. Нетерпение короля очевидно.

По-видимому, на это письмо, ответ был дан (хотя он и не сохранился), поскольку в письмах отправленных королем 16 июля из Сет-Со[271], сообщалось, что клирики, дворяне, эшевены и жители города Реймса прислали к королю представительную делегацию, чтобы со всем смирением выказать полное и всестороннее послушание. Из-за "раздоров" им пришлось вступить в союз с мятежными бургундцами и англичанами, и теперь по королевской милости все это забыто и прощено. Но они должны принести клятву быть верными подданными, и тогда они сохранят свои привилегии, имущество, должности и избегнут любых упреков. Письма были скреплены Большой печатью и одобрены Большим Советом, на котором присутствовали герцог Алансонский, графы Клермонский и Вандомский, канцлер Рено де Шартр, епископы Шалона, Се (Роберт Рувр) и Орлеана (шотландец Жан де Сен-Мишель), сеньоры д'Альбре, де Лаваль, де Ла Тремуй, де Трев (Роберт ле Масон) и де Гокур. Однако уступки были меньше, чем в Труа, особенно в налоговых вопросах. Не было ничего сказано и о том, что король не станет назначать в Реймс капитана[272] и размещать в городе гарнизон, как это было обещано Труа, поскольку там находились бургундцы и англичане, которые при желании могли обороняться.

Как бы там ни было, король, поздним вечером в субботу 16 июля, без происшествий въехал в Реймс.

В тот же день Бедфорд, через гербового короля Англии, сообщил Совету Генриха VI в Англии, что ему необходима "срочная помощь", поскольку Дофин начал военную кампанию "с очень большими силами". Отсюда измена нескольких крупных городов, включая Труа и Шалон, а Реймс похоже сегодня поступит также (регент был хорошо информирован). Следует предположить, что сразу после своей коронации, он направится к Парижу. Но на этот раз ему будет оказано серьезное сопротивление, поскольку регент и Филипп Добрый едины в своем стремлении пресечь его начинания. Герцог Бургундский показал себя "добрым родственником, другом и верным вассалом короля". Герцог покинул город, чтобы отправиться в Артуа, собирать подкрепления и присоединиться к армии, прибывшей из Англии, и людям, которых Бедфорд привел из Нормандии. Бедфорд, в свою очередь, в течение двух дней покинет Париж, чтобы встретиться с кардиналом Винчестерским Генри Бофором, который стоит во главе этой армии. Сожалеть можно лишь о том, что Бофорт не прибыл раньше. "Ибо если бы Богу было угодно, чтобы он прибыл раньше, как его дважды умоляли послы и гонцы, то неудобства не были бы такими, какие они есть сейчас"[273].

Лучшим источником информации о коронации, которая состоялась в Реймсском соборе в воскресенье утром 17 июля 1429 года, является письмо, отправленное вечером того же дня тремя анжуйскими дворянами своим "суверенным и самым прекрасным дамам" королеве Марии и ее матери Иоланде, королеве Сицилии. Накануне король прибыл в город приведенный "в полное повиновение". За сосудом со святым елеем, хранившимся в близлежащем аббатстве Сен-Реми, были направлены маршал Буссак, сеньор де Ре, магистр арбалетчиков Франции Жан Мале де Гравиль и адмирал Луи де Кюлан, которые были верхом, сами несли свои знамена и были при оружии (чтобы произвести впечатление). Они сопровождали аббата Сен-Реми, который нес драгоценный сосуд, до самых хоров собора. Служба продолжалась с 9 утра до 2 часов дня. Дважды трубили трубы и раздавались крики "Ноэль!": сначала при помазании, а затем при возложении короны на голову короля. Крики были настолько громкими, что казалось, что своды собора треснут. Жанна постоянно находилась рядом с Карлом, держа в руке свой штандарт. Они оба выглядели очень торжественно. Сеньоры де Лаваль и де Сюлли (Ла Тремуй) были возведены в графы, а сеньор де Ре — назначен маршалом Франции. 18 июля король покинул Реймс, "держа путь в Париж". Герцог Бургундский, уехав из Парижа, удалился в Лаон, откуда немедленно отправил гонца к Карлу VII. Существует надежда на "мирный договор". "Не вызывает сомнений, что Дева скоро приведет Париж к повиновению". Карл VII и светские пэры Франции посвятили в рыцари более 300 дворян (один источник приводит цифру 240, другой утверждает, что Карл VII посвятили только трех, а герцог Алансонский проявил больше рвения). Среди посвященных был племянник епископа Шалона, Роберт де Сарбрюк, известный как Дамуазо де Коммерси, грозный воин, который, как известно, поддерживал контакты с жителями деревни Домреми и в частности, с отцом Жанны д'Арк[274].

По традиции, помимо клятвы, которой король обязывался защищать Церковь, преследовать ересь и вершить правосудие, помазания и коронации, примечательным моментом церемонии была поддержка короны над головой короля двенадцатью пэрами Франции. Этот обряд символизировал единство королевства, а также тот факт, что король нуждался в помощи высшей аристократии для выполнения своей миссии. В этом случае из шести церковных пэров присутствовали только двое — архиепископ Реймса и епископ Шалона. Епископ Лаона, Гийом де Шампо, хотя и был сторонником Карла VII, не участвовал в экспедиции, но тем не менее, был проинформирован о ходе операции Жаком де Бурбоном, известным как король Яков, письмом датированным 24 июля 1429 года. Епископ Лангра, Шарль де Пуатье, был бургиньоном. Двое других, Пьер Кошон, епископ Бове, и Жан де Майи, епископ Нуайона, были сторонниками Бедфорда. Из шести традиционных светских пэрств три были поглощены французской короной: герцогство Нормандия, графства Тулуза и Шампань. И даже Гиень, путем конфискации. Оставались Фландрия и Бургундия, сеньором которых был Филипп Добрый. Он был призван перед главным алтарем собора французским гербовым королем, и его отсутствие было отмечено. Поэтому роль шести светских пэров играли шесть великих сеньоров, включая Иоанна, герцога Алансонского, который сам был пэром Франции, но в некотором смысле "новой креации". Отсутствовавшего коннетабля Артура де Ришмона заменил сеньор д'Альбре, единоутробный брат Ла Тремуя.

После этой изнурительно торжественной церемонии король отобедал во дворце архиепископа, где ему прислуживали несколько сеньоров, включая Иоанна Алансонского и Карла Клермонского. Затем он сел на коня, надел на голову корону и проехал по улицам города заполненным ликующим народом.

Письмо Жанны д'Арк герцогу Бургундскому, написанное в самый день коронации и приглашавшее к примирению, оказалось бессильным склонить его на сторону короля Франции[275]. В этом письме она заявила "от имени короля Франции", что он готов заключить мир, который не нанесет ущерб его чести и от герцога Бургундского, зависит, выполнит ли он условия.

Со своей стороны, герцог Бретонский направил к королю делегацию, намереваясь, по крайней мере, быть в курсе событий.

Сохранился текст "баллады, созданной, когда король Карл VII был коронован в Реймсе во времена Жанны д'Арк, известной как Дева". Эта баллада возвещает о пришествии "благородного короля", "второго Карла Великого", "истинного наследника Хлодвига", сильного и могущественного, который станет править в "своих благородных владениях". "Тогда он одарит благами своих друзей/Живущих по обе стороны реки Сены", так что "все верные сердца воскликнут/Богоматерь, Монжуа, Сен-Дени!/Да здравствует прекрасный, белый и гордый крест/Из прекрасного сада благородных лилий"[276].

В 1435 году такой суровый судья, как Жан Жувенель дез Юрсен, ставший епископом Бове, назвал коронацию "почти чудесным" событием.

Архивы разных городов показывают, что весть о состоявшейся коронации и помазании на царство Карл VII быстро разнеслась по Франции и была, как и положено, отпразднована. Даже (естественно, без благодарственных шествий и костров) в Париже. Клеман де Фокемберг, секретарь Парламента, отметил в реестре, что коронация короля состоялась "в соборе Реймса, в той манере, в которой до этого освящали его отца и других королей Франции"[277]. Точно так же Перрине Грессар, хотя и был сторонником англичан, отныне называл "королем Карлом" того, кто до сих пор был для него только Дофином или даже "так называемым Дофином"[278].