Карл VII. Жизнь и политика

Начало

До этого момента новый Дофин почти не был заметен. Теперь в некотором смысле ситуация прояснилась: власть арманьяков, вызывавшая сильное недовольство у большинства парижан, была основана на на том, что под их контролем находился король Карл VI. Помимо коннетабля Арманьяка и его гасконских и бретонских отрядов, при Дофине находились его канцлер, "благоразумный и мудрый священник" Роберт Ле Масон, из Анжу, бывший с 1414 года канцлером королевы Изабеллы, доблестный рыцарь Арно Гийом, сеньор де Барбазана, которому суждено было стать "советником и первым камергером" принца, и бретонец Танги (Таннеги) дю Шатель, парижский прево, ранее служивший герцогу Гиеньскому. Карл сразу произвел на всех хорошее впечатление: "Хотя он был молод возрастом, он обладал здравым смыслом и пониманием вещей"[42].

17 мая Карл VI передал сыну в качестве апанажа герцогство Беррийское и графство Пуату и возвел его в пэры Франции. Затем, 1 июня, Дофин отправился в Тур, чтобы вступить во владение своим герцогством Турень, потом посетил в Сомюр, где были созваны Штаты Пуату, чтобы согласовать субсидию, а затем прибыл в Анже, где встретился с Иоанном V, герцогом Бретонским, с которым заключил союз.

В июне король назначил Дофина своим генерал-лейтенантом. Актом от 2 июля ему был присвоен следующий официальный титул: "Сын короля Франции, дофин Вьеннуа, герцог Турени и Берри, граф Пуату и генерал-лейтенант монсеньора [короля] в его королевстве".

С июля по сентябрь герцог Бургундский, предпринял масштабную попытку окружения Парижа, добившись скорее убеждением, чем силой, поддержки таких городов как Амьен, Бове, Шартр, Дурдан, Этамп, Мант, Мёлан, Пуасси, Понтуаз, Реймс, Сен-Жермен-ан-Ле и Труа. Карта бургиньонской Франции становилась все более четкой. Иоанн Бесстрашный обязался привести королевство в то состоянии, в каком оно находилось при "благородном короле Людовике Святом". Это означало отмену тальи, эдов, габели и других налогов. Понятно, что эта программа пользовалась популярностью в народе и даже удивительно, что герцог так и стал сверх популярным политиком. Тем временем, воспользовавшись разгромом генуэзского флота, состоявшего на службе Франции, у берегов Нормандии (29 июня 1417 года), Генрих V, 1 августа, начал методичное завоевание "своего" герцогства Нормандия, высадившись во главе армии в устье реки Тук. До конца года, оставленные на произвол судьбы, Лизье, Кан, Байе и Алансон сдались англичанам.

Иоанн Бесстрашный направил в Руан Ги Ле Бутейле и бастарда де Тьен[43], которые, чтобы добиться расположения жителей, пообещали им большие привилегии. Соблазненные посулами, руанцы восстали и изгнали арманьякский гарнизон. Дофин ответил демонстрацией силы. Руан уступил и Карл войдя в город (29 июля) объявил всеобщую амнистию. Бургиньоны покинули город и укрылись в Лувье и Эврё, которые им удалось удержать. "Это был первый военный поход, в котором участвовал Дофин, единственный сын короля"[44]. В начале августа Карл покинул Руан, поручив командование в этом городе одному из своих верных сторонников, нормандцу Жану д'Аркуру, графу д'Омаль, которому помогали два бретонца, маршал Франции Пьер де Рье и Шарль де Монфор. Однако жители Руана вскоре изгнали Аркура и пригласили Ги ле Бутейле (7 января 1418 года).

Ранее, 17 сентября 1417 года, Дофин в окружении свиты появился на Гревской площади столицы, чтобы вопреки проискам Иоанна Бесстрашного призвать парижан к верности своему королю. Хронист Мишель Пинтуан пишет: "Жители были до слез тронуты добрыми словами благородного принца. Подняв руки к небу, они поклялись своими жизнями и достоянием, защищать короля от всех врагов. Затем клятва была принесена индивидуально на Святом Евангелии в присутствии священника". Как говорили, все советники Парламента, столичная буржуазия, доктора Университета, священнослужители и монахи поклялись Дофину в верности[45].

Опасаясь английского наступления Иоланда Арагонская, вдова Людовика II, и Иоанн V Бретонский заключили с Генрихом V перемирие 10 и 16 ноября соответственно.

2 ноября 1417 года герцог Бургундский, ранее тщетно пытавшийся овладеть Парижем, приехал в аббатство Мармутье, в окрестностях города Тур, организовал побег королевы и вместе с ее дочерью Екатериной доставил обеих в Шартр, а оттуда, через Осер, в Труа, где они были уже 23 декабря. Там было организовано "правительство Франции в изгнании". Пренебрегая Дофином, Изабелла в акте от 10 января 1418 года назвала себя "милостью Божьей королевой Франции, имеющей, в отсутствие монсеньора [ее муж, похоже уже считался незначительной фигурой] из-за его занятости [его душевного расстройства], право на управление этим королевством, которое было безотзывно пожаловано нам упомянутым монсеньором в соответствии с его ордонансом, скрепленным Большой печатью на зеленом воске и шелковых лентах и принятом на Большом Совете, в присутствии многие из его крови и рода". Похоже что все формальности были соблюдены. Правда, в том же акте Изабелла поспешила передать свои полномочия Иоанну Бесстрашному. 30 января королева выступила с обличением арманьяков, которые по ее словам захватили Париж прикрываясь фальшивыми заявлениями о стремлении к миру. Но, оккупировав столицу, они показали себя жестокими тиранами, бесчеловечными в своей ненависти и мести, "обезглавливая, топя, вешая, моря голода в тюрьмах" многих людей, незаконно взимая талью и другие поборы. Это был настоящий разрыв. В тот же день герцог Бургундский уполномочил 18-летнего Луи де Шалона, принца Оранского, отправиться в Лангедок, Овернь и Гиень и отменить там все налоги, за исключением габели на соль. Эффект был гарантирован: арманьякские чиновники были смещены в Тулузе, Каркассоне и других местах. 16 февраля королева упразднила как незаконные Парламент, Счетную палату, Казначейство и другие органы власти, находившиеся в Париже, и воссоздала их в Труа, используя имеющихся под рукой людей. С точки зрения Изабеллы, поскольку ее сын был еще несовершеннолетним, право на управление королевством принадлежало ей. Короче говоря, закон был на ее стороне.

Похищение, убийство

Но для победы правительства находившегося в Труа этого было недостаточно. Иоанну Бесстрашному было необходимо взять под свой контроль короля и Дофина, а для этого ему нужно было избавиться как минимум от коннетабля Бернара д'Арманьяка и парижского прево Танги дю Шателя.

В результате измены и плохой охраны в ночь на воскресенье 29 мая 1418 года парижские ворота Сен-Жак, расположенные на левом берегу Сены, были открыты, что позволило внезапно ворваться в столицу отряду из 500 бургиньонов под предводительством Жана де Вилье, сеньора де Л'Иль-Адама, Клода де Бовуара, сеньора де Шателю (которые позже стали маршалами Франции, заменив соответственно Жана ле Менгра, известного как Бусико, находившегося в плену в Англии после Азенкура, и Пьера де Рье), и Ги де Бара, бальи Осуа (который почти сразу стал парижским прево). Другой бургиньон, Шарль де Ланс, сменил Роберта де Бракмона на посту адмирала Франции.

В ту ночь Дофин, как обычно, находился в Турнельском Отеле, располагавшимся на правом берегу Сены, рядом с Отелем Сен-Поль. Танги дю Шатель, которому не удалось добраться до короля, проживавшего в то время в Лувре, сумел забрать и увести Дофина, как только ему сообщили о проникновении в столицу бургиньонов. Это произошло в 5 часов утра. На следующий день (30 мая), по доносу одного бургиньона, коннетабля Арманьяка обнаружили и вытащили из подвала где он прятался, несмотря на бургундский крест, который он нацепил на одежду. Его отвели в Шатле, несомненно, для того, чтобы использовать в качестве разменной монеты. Кличи которые использовали бургиньоны показательны: "Богоматерь! Мир! Да здравствует король, Дофин и мир!", а также "Да здравствует монсеньор Бургундский, да здравствует мир!". Так что захват Дофина был частью их плана.

"Без похищения Дофина, — как сказал историк XIX века Анри Мартен, — гражданская война была бы закончена". Должны ли мы пойти дальше и представить, что Карл уже тогда обладал достаточно сильным характером, чтобы избежать опеки герцога Бургундского и встать над враждующими партиями, как это могли бы сделать два его старших брата, если бы им позволили обстоятельства? По крайней мере, судя по всему, будущий Карл VII, возможно, в панике, не воспротивился Танги, а охотно за ним последовал. Согласно одному источнику, Дофин часто называл бывшего парижского прево своим "отцом" за то, что тот "вывез его из Турнельского Отеля и доставил в парижскую Бастилию Сент-Антуан, а на следующий день сопроводил в Мелён"[46].

И так, сев на коня Роберта Ле Масона (который не успел захватить печати, хранителем которых являлся), Дофин добрался до Мелёна, капитан которого, Луи де Кулан, был сторонником арманьяков (30–31 мая). Там маршал Пьер де Рье, осаждавший бургиньонские крепости в этом районе, собрал верные Дофину войска. На мосту Шарантон состоялся военный Совет, на котором было решено, любой ценой вывести коннетабля из Парижа, если еще не поздно. Казалось, что это была невероятная и невыполнимая задача. Однако несмотря ни на что, было решено оказать помощь еще державшемуся гарнизону Бастилии, а также арманьякам, попрятавшимся в столице. В ночь со вторника (31 мая) на среду (1 июня) маршал де Рье проник в Бастилию пешком в сопровождении 300 человек. Утром, благодаря вылазке организованной маршалом, были захвачены и открыты примыкающие к Бастилии ворота Сент-Антуан. Около 200 латников, вышедших из Бастилии, двинулись по улице Сент-Антуан. Бургундская стража была частично перебита, частично оттеснена. Таким образом нападавшие добрались до церкви Сент-Антуан. Тут подоспели Танги дю Шатель и Арно Гийом де Барбазан прошедшие в город через ворота Сент-Антуан. Им и их людям, верхом на лошадях, удалось преодолеть большую цепь, натянутую поперек улицы Сент-Антуан, и добраться до ворот Боде, расположенных дальше к западу. Но парижане уже подняли тревогу и собирались дать отпор. Дю Шатель и Барбазан были вынуждены повернуть назад. Контингент во главе с маршалом все еще оставался в городе, тщетно ожидая прибытия Дофина. Возможно, его присутствие изменило бы ход дела. Наконец, оставив Бастилию, все вынуждены были отступить к мосту Шарантон, где находился будущий Карл VII.

С 5 июня в столице началась расправа над побежденными. В этот день парижане, а также "злодеи" из Санлиса и Понтуаза пришли в ярость и напали на арманьяков или их предполагаемых сторонников, которые были заключены в Шатле, королевском дворец Сите и других местах, включая церкви Сен-Мартен, Сен-Маглуар и Сен-Элуа. Более или менее неофициальным приказом было убить всех "иностранцев": бретонцев, гасконцев, кастильцев, каталонцев, ломбардцев и генуэзцев. Кульминация резни пришлась на 12 и 13 июня. Погибло от 2.000 до 4.000 человек, в том числе коннетабль Бернар д'Арманьяк, канцлер и епископ Кутанса Анри де Марле, брат канцлера, Жан де Марле, епископ Санлиса, Жан д'Ашери и гасконский капитан Рамонне де Ла Герр. Еще одной жертвой стал Гектор де Шартр, верный сторонник Орлеанского дома и отец Рено де Шартра, архиепископа Реймса с 1414 года, который уже лишился трех своих братьев погибших при Азенкуре. Трупы убитых были брошены в канал Сен-Мартен и на Свином рынке, за воротами Сент-Оноре. Можно поверить Хроники кордельеров (Chronique des Cordeliers), согласно которой герцог Бургундский был особенно недоволен убийством коннетабля, "потому что за упомянутого графа д'Арманьяка и других убитых он надеялся заполучить Дофина, единственного сына короля, которого увез упомянутый Танги дю Шатель"[47]. Но как можно было контролировать ситуацию в разгар разбушевавшихся страстей?

После неудачной попытки прорыва в Париж Дофин удалился в Бурж и в отчаянии отправил послания, с призывом о помощи герцогу Бретонскому, своему шурину Людовику III, герцогу Анжуйскому, Жану, графу Фуа и Луи, графу Тоннера. В то время в его распоряжении, вероятно, было не более тысячи человек, чье жалование сумел обеспечить опытный финансист, военный казначей Эмон Рагье, который с 1394 года был казначеем королевы Изабеллы а позже присоединился к партии арманьяков.

Также из Буржа, 13 июня, Дофин разослал во все добрые города королевства письма, в которых объявил Карла VI пленником своих противников и выразил намерение продолжать править в качестве его генерал-лейтенанта. В развернувшейся пропагандистской войне необходимо было поддерживать свой имидж.

13 июля Изабелла, собиравшаяся вернуться в Париж, послала в Бурж к своему сыну Гийома Филастра, кардинала Сен-Марко, чтобы убедить его приехать и присоединиться к ней. Но Карл ответил эмиссару, что, хотя он и является почтительным сыном, он не может вернуться в столь провинившийся город, и, что он должен отомстить за совершенные там преступления.

Въезд в Париж Иоанна Бесстрашного, Изабеллы и принцессы Екатерины состоялся 14 июля. Процессия, прошедшая через ворота Сент-Антуан рядом с Бастилией, была весьма впечатляющей: 1.200 горожан, одетых в ливреи темно-синего цвета, 1.500 лучников в плотном строю, пять "знамен", объединяющих 1.000 латников из Пикардии и Артуа, 1.500 латников копьеносцев, на древках копий которых развивались вымпелы с изображением рубанка (всем известного герцогского символа[48]). Необходимо было наглядно показать, на чьей стороне сила. Королева и герцог отправились в Лувр, чтобы навестить короля, который приветствовал их, и вежливо пригласил к нему присоединиться. Затем герцог отправился в свой Отель Артуа. Туда к нему прибыло, с надеждой и мольбой, посольство из города Руана, который собирался осадить Генрих V. Посланники процитировали слова Писания: "Господи, помоги нам, ибо мы погибаем"[49]. В ответ герцог Иоанн заявил, что немедленно вышлет к Руану 1.500 латников и 1.000 лучников, а также упомянул о сборе 12.000 арьер-бана и как минимум 2.000 латников и 1.000 стрелков. Но это были красивые и пустые обещания! Однако, 1 августа 1418 года, консулы Монпелье сообщили своим делегатам на собрании Генеральных Штатов Лангедока, проходившем в Каркассоне, о въезде в Париж королевы и герцога Бургундского и, что король помиловал и освободил пленных, а герцог Бургундский пригласил всех арманьяков, вместе с ними выступить в поход против англичан. Король, якобы, даже провозгласил, что никто не должен быть настолько смел и дерзок, чтобы называть себя бургиньоном или арманьяком: все должны остаться только французами[50]. Таковы были надежды подавляющего большинства подданных Карла VI.

Непокорный сын

В то же время, чтобы показать свою решимость и то, как далеко он может зайти, Дофин приказал взять штурмом Азе-ле-Ридо, повесить находившийся там бургундский гарнизон, который его оскорбил, и снести этот замок до основания. Такое обращение может показаться неожиданным, но оно отражает чувство страха и жестокости, которое в те времена овладело многими.

В сентябре в Шарантоне и Сен-Мор-де-Фоссе состоялась встреча между герцогом Бургундским, Иоанном V, герцогом Бретонским, зятем Карла VI, членами королевского Совета, а также Дофином, Иоландой Арагонской, графом Вертю, королевой, Робертом де Бракмоном, Жаком Желю, архиепископом Тура и деканом Парижского капитула. И, чтобы умилостивить Дофина к нему вместе с бургундским посольством отправили (22 сентября) Дофину, Марию Анжуйскую. Состоялась ли совместная операция по оказанию помощи, осажденной англичанами, столице Нормандии? В середине октября Карл VI приказал созвать арьер-бан, но войска Дофина не принимали в этом участия, а Карл напротив отступил в свой апанаж Пуату (Пуатье, Лузиньян, Сен-Мешан, Ниор, Мальезе). Именно там, 21 сентября, он учредил так называемый Парламент Пуатье. По словам Мишеля Пинтуана, его "добрый характер" и "благородное сердце" побуждали принца присоединиться к отцу, но его "сбили с пути советы нескольких вероломных придворных, которые каждый час, каждую минуту твердили ему, что приезжать в Париж опасно, ибо там свирепствует эпидемии"[51]. Как Карл VI объяснил жителям Тулузы в письме от 13 ноября, он очень надеялся, что с "его сыном Дофином" будет заключен мир, и, что с этим были согласны его зять герцог Бретонский, его кузина королева Сицилии и герцогиня Анжуйская, герцог Алансонский и граф Вертю, который в то время был главой Орлеанского дома (герцог Карл и граф Ангулемский находились в плену в Англии). Но Дофин не согласился пойти на мир, в результате противодействия своего так называемого канцлера, магистра Роберта Ле Масона, так называемого президента Прованса, Жана Луве, Раймона Рагье и других лиц "низкого происхождения", которые помыкали им и использовали в своих корыстных целях. Они практически изолировали принца и даже завели сношения с англичанами.

Последнее замечание было правдой, поскольку в том же ноябре в Перше и Алансоне побывало посольство во главе с Робертом де Бракмоном и Анри де Савуази, архиепископ Санса, которое вело переговоры с представителями английского короля.

В письме Карла VI содержалась и другая информация: повстанцы во внутренних районах страны держали гарнизоны в Мо, Монлери и Мелёне и распространяли от имени Дофина манифесты с призывами к сопротивлению. Карл VI осудил этих людей как подстрекателей к мятежу. Для установления мира и во имя чести и благосостояния "благороднейшего и христианнейшего дома Франции" он отменил все акты, изданные его сыном. По мнению бургиньонов партия дофинистов, как называл их Пьер де Фенин, возглавлялась людьми низкого политического и социального статуса, интриганами, чуждыми "истинной" Франции.

Из Пуату Дофин отправился в Лош, который покинул около 6 ноября, а затем побывал в Роморантене, Жаржо и Сюлли, где заставил Жоржа де Ла Тремуя освободить одного из своих сторонников, Мартина Гужа, епископа Клермонского. 26 ноября Карл осадил Тур, который капитулировал в конце декабря.

К этому времени Дофин владел тремя важными городами, которые входили в его апанаж: Бурж, Пуатье и Тур. К этой троице следует добавить Лион, где коммуна сразу же встала на его сторону, опасаясь притязаний герцога Бургундского, а также короля римлян Сигизмунда Люксембурга. И это несмотря на то, что в городе находился отряд бургиньонов, набранный из простого народа, но возглавлявшийся некоторыми знатными людьми. С прибытием в Лион Жильбера, сеньора де Лафайета и Гумберта де Гроле, который 13 июля 1418 года был назначен сенешалем Лионне и городским капитаном, Дофин мог полностью положиться на этот город с населением около 20.000 жителей. В письме Карла от 16 августа 1421 года, содержится часто цитируемый отрывок: "Среди всех знатных городов монсеньера [короля] и наших, [Лион] всегда был одним из самых надежных, тем, который никогда не изменял"[52].

Контроля над этими территориями было вполне достаточно для того, чтобы будущий Карл VII, а до этого момента генерал-лейтенант своего отца, официально провозгласил себя регентом. 31 декабря Жан де Вайи, президент Парламента Пуатье, отправил Карлу VI письма, написанные Дофином 26 декабря, когда он находился "в осадном лагере перед Туром". Согласно этим письмам, "было решено, что с этого момента монсеньор Дофин […] будет именоваться или называться Карлом, сыном короля Франции, регентом королевства, дофином Вьенским, герцогом Беррийским, Туреньским и графом Пуату и что титул лейтенанта короля больше не будет использоваться"[53]. В этом шаге не было ничего противозаконного, а идея заключалась в том, что король был "задержан в некоторых частях Франции [в определенных местах Франции] и лишен свободы некоторыми мятежниками и непокорными людьми".

Не в силах противостоять англичанам, Карл VI оставался в Понтуазе с 24 ноября по 28 декабря. Ранее он поднял орифламму в Сен-Дени и доверил ее мелкому дворянину по имени Шапелен[54]. Затем, ради собственной безопасности, ему пришлось удалиться от границ Нормандии и вернуться в свой добрый город Париж, вверенный Филиппу, графу де Сен-Поль[55], и новому канцлеру Франции, Эсташу де Лотру, после чего отправился на север, в Провен, куда прибыл 22 января 1419 года вместе со своей дочерью Екатериной и герцогом Иоанном. Там король все еще надеялся собрать войска и по крайней мере, дал знать об этом всем кто хотел услышать.

Осада Руана Генрихом V началась 29 июля 1418 года. После ожесточенного и почти отчаянного сопротивления, 19 января 1419 года, состоялась капитуляция, сопровождаемая огромным штрафом. К этой дате практически вся Нормандия, за исключением монастыря Мон-Сен-Мишель, была завоевана англичанами. Затем в военных действий наступил перерыв, использованный королем Англии для организации управления герцогством. От нормандцев требовалось только "носить на одежде красный крест Святого Георгия", в знак своей верности[56]. Но об осаде Парижа пока не могло быть и речи, настолько сложным было это предприятие в военном отношении (очень большой и хорошо укрепленный город, особенно на правом берегу, на данном этапе не был готов открыть перед Генрихом свои ворота).

13 марта 1419 года, все еще находясь в Провене, Карл VI обратился к жителям Реймса, призывая их оставаться "добрыми, истинными, верными и послушными подданными", поскольку он является их "истинным королем"и всеми силами сопротивляться англичанам. Дофин же из-за "великой нелояльности" своего окружения, "нарушителей мира", которые осмелились назвать его регентом королевства и хотели "разделить семью государя", назван мятежником. Но поскольку он вступил в контакт с представителями короля Англии, он, Карл VI, должен был сделать то же самое, сто было явным намеком на переговоры в Пон-де-л'Арк и Манте, которые действительно состоялись в декабре 1418 года, а затем в мае 1419 года[57]. На конференции, состоявшейся в Мёлане в июне, Генрих V выдвинул обновленные требования: принцесса Екатерина; уступка всех территорий, которые по договору Бретиньи-Кале достались Эдуарду III; и уступка полного суверенитета над герцогством Нормандия, по праву завоевания.

Однако французская сторона не теряла надежд на семейное и национальное примирение, поэтому была организована встреча на высшем уровне между Дофином и герцогом Бургундским. Карл и Иоанн, прибыв из Мелёна и Корбея соответственно, встретились, 8 и 11 июля 1419 года, недалеко от Пуйи-ле-Фор, в Понсо-Сен-Дени, деревушке в современной коммуне Вер-Сен-Дени. Оба принца, в присутствии Филиппа де Коэткиса, нового епископа Сен-Поль-де-Леон (Бретань), назначенного Папой Мартином V, торжественно поклялись в соблюдении мира[58]. В Корбее 13 июля они даже разделение между собой облатку, которой должны были причаститься. Мир заключенный в Пуйи был ратифицирован Карлом VI в Понтуазе 19 июля, а в Париже в честь этого пропели благодарственный Te Deum. Однако, поскольку ничего толком решено не было, была запланирована новая встреча, на этот раз в Монтеро. Вероятно, герцог Иоанн считал, что его первой и главной задачей является вернуть Дофина к родителям. Разлученный со своим арманьякским окружением, он мог одуматься и согласиться, в обмен на несколько уступок его самолюбию, присоединиться к партии бургиньонов.

Согласно отчету Ренье де Булиньи, назначенного Карлом военным казначеем, костяк командного состава армии дофинистов составляли следующие лица: Танги дю Шатель, рыцарь-баннерет; Арно Гийом де Барбазан; Пьер де Рошфор, сеньор де Рье; Луи де Кюлан, рыцарь-баннерет; Обер Фуко, рыцарь-баннерет; виконт Нарбонский; Роберт де Бракмон, адмирал Франции; Луи де Шалон, граф де Тоннер; Жан де Торси, рыцарь-баннерет, Великий магистр арбалетчиков Франции; Жоффруа, виконт де Рошешуар, Филипп де Леви, Гийом де Мейон, Жан де Гравиль и, наконец, Филипп, граф де Вертю, средний сын Людовика Орлеанского, рыцарь-баннерет, о котором, 2 мая 1419 года, сообщалось как о лейтенанте и генерал-капитане короля в Пуату и Гиени[59] и "при осаде Партене" в июле[60]. Но могло ли все это сравниться с грозной английской военной машиной? Осмелится ли кто-нибудь противостоять победоносному Генриху V?

И все же епископ Парижский Жерар де Монтагю, отмечая "великое запустение и весьма плачевное состояние этого королевства" из-за "разделения", которое привело к тому, что, вопреки Богу, закону, вере и королевскому величию, в нем появились "измена, проклятия, убийства, кражи, святотатства, похищения людей и другие преступления и злодеяния", не отчаивался в успехе борьбы за королевство. Он намеревался добиться "доброго мира, ожидаемого добрым народом Франции", изгнать англичан из королевства, "к их великому позору", добиться примирения Дофина, "единственного сына и единственного наследника короля", с городом Парижем, поскольку, по его словам, Карл, забыв все обиды и был готов "оказать парижанам свое благоволение". Для этого добрый прелат предложил им свои услуги "как их епископ и пастырь"[61].

Встреча в Монтеро: преступление и ошибка

К 11 августа Иоанн Бесстрашный прибыл в Труа в сопровождении короля и королевы. 24 августа Дофин остановился в замке Монтеро. Не без подозрений, поскольку распространялись тревожные слухи, герцог 28 августа продвинулся к Брей-сюр-Сен. После переговоров были приняты меры по организации встречи. По взаимному согласию было решено, что герцог остановится в замке, а Дофин в Море-сюр-Луан. Затем, в оговоренное время, встреча состоится на мосту в Монтеро, внутри огороженного частоколом участка, "парка", с дверьми с каждой стороны. Каждого принца должна была сопровождать свита из десяти человек.

То что произошло на мосту Монтеро можно рассматривать с трех сторон: во-первых, как все происходило на самом деле; во-вторых, какие версии были выдвинуты свидетелями; и в-третьих, как эти версии были восприняты различными слоями общества.

В воскресенье утром, 10 сентября, Дофин покинул Море-сюр-Луан и перебрался в Монтеро в дом рядом с мостом. В это же время герцог со свитой покинул Брей-сюр-Сен и остановился в замке, где и отобедал (примерно в 10 или 11 часов утра). Был составлен список, содержащий имена двадцати человек, которые должны были сопровождать двух принцев. Им разрешалось иметь при себе мечи и одеть хауберки (длинные кольчуги). Забегая вперед, можно сказать, что это было тревожным предзнаменованием.

Сохранился акт Дофина от 10 сентября в котором он заявляет, что желает сохранить мир и объявить о всеобщей отмене всех дел, "возникших по случаю прежних раздоров"[62], но был ли зарегистрирован этот акт указанным числом или это произошло 18 сентября, уже после убийства?

Во второй половине дня того же 10 сентября первыми, кто вошел в "парк" через свою дверь, были Дофин и его люди. Дверь за ними тут же закрыли. Затем герцог и его свита вошли через другую дверь, которая также была немедленно закрыта. Подойдя к Дофину герцог почтительно преклонил перед ним колено (как того требовали приличия) и предложил свои услуги, заявив, что не заключал никакого союза с англичанами. Дофин спросил Иоанна о причинах его задержки с приездом. Герцог ответил уклончиво и призывал принца вернуться к отцу. Зная, что это было приглашением в ловушку, Дофин отказался. Тон беседы стал накаляться. Бургундцы сделали вид, что готовы обнажить мечи, возможно, включая самого герцога. Свита дофина заставила их отступить. Раздался крик "Тревога! Тревога!". Вопреки ожидаемому, дверь в "парк" открылась только со стороны Дофина. Сторонники Карла бросились ему на помощь. Герцог был убит на месте, Аршамбо де Фуа, сир де Навель, был смертельно ранен, остальные были взяты в плен. Среди последних был Карл де Бурбон, граф Клермонский, который затем перешел на сторону Дофина и 21 августа 1420 года был назначен генерал-капитаном Лангедока и Гиени за рекой Дордонь. Среди убийц герцога Иоанна были Танги дю Шатель, Гийом д'Авогур, бальи Турени, Пьер Фротье, конюший, и, что особенно важно, три бывших приближенных герцога Людовика Орлеанского, Роберт де Лере, Гийом Батайе и Гийом, виконт Нарбонский. Согласно хронике, сочувствующей Дофину, причина, по которой бургундцы не бросились в "парк" сразу после начала потасовки, заключалась в том, что они думали, что Карла хотят предать смерти. Поэтому все в происшествии в Монтеро было случайным, никакого умысла не было, по крайней мере, со стороны Дофина, и это по двум правдоподобным, хотя и спорным причинам. Поскольку ситуация складывалась как раз в пользу Карла, зачем было торопить события? И, если бы существовал умысел, дофинисты зная, что произойдет, в частности, могли бы немедленно попытаться захватить короля, королеву и принцессу Екатерину находившихся в Труа, и благодаря внезапности и возникшей сумятице им бы это вполне могло удасться (но при этом они расписались бы в заранее подготовленном преступлении).

С другой стороны, в Париже говорили, что убийство стало результатом давнего заговора. Горожане, которые в надежде на мир на время отказались от "креста Святого Андрея", символа верности бургиньонам, немедленно вернулись к его ношению[63].

Факт остается фактом: убийство на мосту Монтеро для дофина имело тяжелые последствия и он как говорили, был этим "очень недоволен". В тот же день Карл написал, что произошедшее было спровоцировано возмутительными словами герцога, и, что тот даже положил руку на эфес меча. На следующий день, 11 сентября, он обратился с письмом к купеческому прево, эшевенам и жителям города Парижа, в котором утверждал, что меч герцогом был обнажен не против члена его свиты, а против него самого[64].

Но дофинисты действовали не согласованно и поэтому распространилось несколько версий происшествия и его последствий. 11 сентября Карл VI написал Филиппу, графу Шароле, сыну герцога Иоанна, который в то время находился в Генте, что его отец находится в плену. В письме же к герцогине Бургундской, которая проживала в замке Рувр, говорилось, что ее муж просто ранен.

15 сентября, находясь в Немуре, Дофин в письме к своей сестре Мишель и ее мужу Филиппу, новому герцогу Бургундскому счел нужным изменить версию случившегося: на этот раз речь уже не шла об оскорбительном жесте со стороны герцога Иоанна, а о том, что он на самом деле хотел захватить Дофина силой и принудить его "к подчинению", с помощью сообщников, нанятых при дворе самого Карла (имена не назывались). На мосту Монтеро Аршамбо де Навель пытался привести этот план в действие. Отсюда и инстинктивная реакция свиты Дофина, которая, как говорится в письме, хорошо помнила о убийстве герцога Орлеанского двенадцатью годами ранее и боялось, что сейчас произойдет то же самое[65].

Выдвигались и другие аргументы: например, на аудиенции у Мартина V (4 декабря 1419 года) Папе сообщили, что герцог Бургундский пытался заставить Дофина надолго задержаться в Монтеро, где свирепствовала чума, в надежде, что тот заболеет и умрет[66].

Противоположная версия стала результатом тщательного расследования, проведенного по приказу Филиппа Доброго в период с сентября 1419 по апрель 1421 года. Среди допрашиваемых были Жан Сегине, секретарь покойного герцога, двое слуг Аршамбо де Навеля, записавших последние слова своего умирающего господина, Гийом де Вьенн, сеньор де Сен-Жорж, Ги де Понтайе и Антуан де Вержи, которые, конечно же, были заинтересованы в обвинении Дофина и его окружения. Согласно этой версии, Карл и его свита уже находились в "парке", когда герцог и его люди туда вошли. Дверь с бургундской стороны была немедленно закрыта (кем, под чьим контролем?), но не со стороны Дофина. Герцог преклонил перед Дофином колено. По сигналу президента Луве и Дофина, Танги дю Шатель и виконт Нарбонский выхватили оружие и набросились на герцога. Смертельный удар был нанесен топором Танги дю Шателем. Сеньор де Навель был смертельно ранен, а остальные бургундцы, подавленные численностью противника, были взяты в плен.

Предполагалось даже, что башня и водяная мельница, установленная в пролете моста, были заняты дофинистами, которые появлялись от туда в нужный момент.

На самом деле, эта версия объясняет не все: почему бургундцы не позаботились о том, чтобы дверь со стороны Дофина была закрыта, и почему Танги вошел в "парк" вооруженный не только мечом, как было уговорено, но и с топором, который было трудно скрыть?

В любом случае, бургундские свидетели драмы не были тут же перебиты и смогли позже дать показания. Остальные бургундцы либо укрылись в замке Монтеро, который вскоре капитулировал, либо в беспорядке бежали в Брей-сюр-Сен.

Следует отметить, что Дофин, так никогда так и не отрекся от преступников, а наоборот осыпал их милостями, что свидетельствует о его соучастии, хотя они поставили его в ужасное положение.

20 сентября королева Изабелла в письме к новому герцогу настаивает на нарушении клятв, данных в Корбее и повторенных в Монтеро, ссылаясь на подписанные и скрепленные печатями письма от ее сына и его рыцарей и клириков (эти письма находились у нее). После того как Иоанн оказал Карлу "смиренное почтение и предложил себя и своих людей в его распоряжение", "несколько вооруженных людей вырвались из устроенной на мосту тайной засады" и набросились с топорами на коленопреклоненного герцога. Они схватили его самого, нашего дорогого и любимого кузена Карла де Бурбона, сеньора де Навеля, "как говорят смертельно раненого", а также брата графа Фрибурга, сеньоров де Сен-Жорж, Антуана де Вержи, де Отре, Шарля де Ланса, Ги де Понтайе и других. Убийцы оказались еще и ворами, завладев всеми драгоценностями герцога.

С бургундской стороны настаивали на том, что это убийство затронуло не только герцога Филиппа, но и всех принцев, поскольку оно могло вдохновить на подобные действия, так что принцы больше не осмеливаются встречаться и организовывать мирные конференции. А это приводит к нарастанию конфликтов. Если преступление не будет отомщено, то исчезнет всякая вера и безопасность как между сарацинами и христианами, между великими и малыми, пошатнется всякая власть и справедливость. Поэтому в знак солидарности следует объединиться "ради чести принцев и рыцарства и для спасения веры, верности и справедливости". Будет уместно, если король Англии и все остальные потребуют наказания убийц и предателей[67].

Жорж Шатлен в своей хронике, написанной, правда, гораздо позже, сетует: "Несчастная Франция, которой теперь управляет ребенок под присмотром порочного опекуна" (несомненно, он имеет в виду Танги дю Шателя). И вкладывает в уста Мишель, жены Филиппа Доброго, следующие слова, обращенные к ее брату Дофину: твоя молодость заставила тебя сделать "дурной выбор", тобой руководят лживые люди, неверные убийцы и клятвопреступники, которые "пользуясь твоей неопытностью осуществили свой давний замысел и запятнали кровью твою репутацию", можно лишь надеяться, что ты не предвидел такого преступления. Какая свита, какие рыцари тебя окружают и "какие дурные они дают советы"![68]

Но, будучи твердым приверженцем примирения домов Франции и Бургундии, Шатлен довольно осторожен: по его мнению, герцог Иоанн был убит "на глазах у сына его суверенного господина короля, монсеньора Дофина, в то время маленького ребенка, негодяями которые им прикрывались и в своей злобе не поставив его в известность (да верит ему Бог)". Со своей стороны, он не смеет и подумать, "что в сердце королевского сына закралась такая измена"[69].

Версия Энеа Сильвио Пикколомини (Папы Пия II) пропитана симпатиями к бургиньонам: «Как только [герцог Иоанн] увидел Дофина, узнав в нем сына своего господина и родственника, он склонился перед принцем, выражая свое почтение согласно древнему обычаю. Но тут вперед вышел парижский прево [Танги дю Шатель] и сказал: "Ты пришел как изменник, но это твой последний день. Своей кровью ты поплатишься за пролитую королевскую кровь и за свою измену королевству Франции от моей руки, и я отомщу за герцога Орлеанского, которого ты убил". Он выхватил топор и ударил им доблестного герцога, когда тот преклонил колено перед Дофином»[70].

Впоследствии, после опалы арманьяков, последовавшей в 1424–1425 годах, каждый из них пытался оправдать себя, хотя, и не всегда убедительно. Свидетельство Жана де Пуатье, епископа Валансьенского, чей брат Шарль, епископ Лангрский, был на стороне герцога Бургундского, имеет здесь решающее значение: по его словам, Дофин, одобрив план своих сторонников, пытался убедить своего канцлера Роберта Ле Масона к ним присоединиться. Но тот отказался, и когда Дофин отправился на встречу с герцогом, Ле Масон, как говорили, повалился на кровать и сказал епископу Валансьенскому: "Хотел бы я, монсеньор Валансьен, чтобы я был в Иерусалиме, без денье в кошельке, и чтобы я никогда не видел монсеньора Дофина, ибо я очень боюсь, что он поступил неразумно, и, что сегодня он сделает нечто, что приведет к гибели его и это королевство". Приведем другое свидетельство: говорили, что Арно Гийом де Барбазан узнав от Гуго де Ноэ о убийстве герцога, встретился с Дофином и горячо упрекнул его в том, что тот подверг корону Франции большой опасности. Дело в том, что десять дней спустя (20 сентября) Гуго де Ноэ был смещен с должности Великого конюшего Франции и заменен Пьером Фротье, который участвовал в событиях на мосту Монтеро.

Поэтому можно предположить, что Карл знал о планируемом убийстве и дал на это согласие, косвенное или явное. В любом случае, в этом убийстве, явившемся результатом обстоятельств, страсти было гораздо больше, чем разума.

По словам Шатлена, отчаяние нового герцога, 23-летнего Филиппа Доброго, было необычайным: "Он повел себя не как многие другие молодые люди, сыновья великих сеньоров, которые, потеряв своего отца, радуются при мысли о том, что придут к власти". Филипп же бросился плашмя на кровать так, что его дублет пришлось спешно развязывать, опасаясь, что он задохнется[71].

В письме нового герцога своим "очень дорогим и хорошим друзьям" в Сен-Кантен, датированном 29 сентября, говорится о его великой печали по поводу "очень ужасного и вероломного убийства" его отца. Он осуждает бедственное положение, в котором находятся Париж и несколько добрых городов, которым угрожают враги королевства (англичане?). Далее Филипп заявляет о своем намерении возобновить политику мира, которую проводил Иоанн Бесстрашный и будет делать это "сердцем, телом и душой". С этой целью он вызвал делегатов от этого города в Аррас на 18 октября[72].

В целом, хотя Дофин так и не признал своего соучастия, общественное мнение склонялось к тому, что это было именно так. Бургиньоны были возмущены, а арманьяки испытывали восторг, поскольку считали Иоанна Бесстрашного "тираном" и изменником. Сторонники Дофина остались ему верны. Более того, как ни странно, Карл, граф Клермонский, несмотря на то, что он уже давно собирался жениться на Агнессе Бургундской, дочери Иоанна Бесстрашного, после убийства на мосту Монтеро, перешел на сторону Дофина.

По словам Шатлена, угрызения совести за то, что он "обнажил меч" и совершил преступление против кровного родственника, преследовали Карла VII до самой смерти: он постоянно боялся, что Бог его покарает, отсюда и состояние страха, в котором он прожил всю свою оставшуюся жизнь[73].

Требования Генриха V

20 сентября королева Изабелла написала Генриху V, что убийцы герцога нарушили клятвы данные в Пуйи и незадолго до Монтеро, что они богоотступники, и что она собирается просить Папу способствовать законной мести. Далее королева умоляла английского короля помочь ей заключить мир.

Реакция последнего не заставила себя долго ждать. По словам Пия II, Генрих заявил, что смерть герцога Бургундского открыла для него путь к успеху: "Эта новость принесла мне трон Франции и возложила на мою голову вторую корону". Уже 27 сентября 1419 года в послании графу де Сен-Поль и королевскому Совету в Париже он выразил желание получить не только герцогства Нормандия, Гиень и другие владения, но и, в силу своего наследственного права, корону и королевство Франции. По его словам это было необходимо не для того, чтобы корона, королевство и народ Франции подчинились короне и королевству Англии, но не для того, чтобы сделать народ королевства Франции англичанами, а для того, чтобы сохранить их верными французами ("fideles Francigenae"), подчиненными своему истинному королю. Он сам сделает все возможное, чтобы защитить их честь, права и свободы, чтобы французы и англичане чувствовали привязанность друг к другу и считали себя не только соседями, но и братьями. Что касается светлейшего государя Франции (Карла VI) и светлейшей государыни, его супруги (Изабеллы), то он будет относиться к ним со всем почетом и вниманием. По словам послов Генриха V, "замыслом их господина" было не умаление короны Франции, а "полное ее сохранение". Что касается Карла VI, "которого так сильно любят его подданные" и который так долго правил своим королевством, то он будет оставаться полноправным королем до своей смерти, а Генрих претендует лишь на титул регента королевства. Контуры и идеологический контекст будущего договора в Труа были уже прочно сформированы.

Оставалось выяснить, как отреагирует бургундская сторона.

Здесь особое значение имеет меморандум, составленный в Аррасе в конце октября 1419 года, в котором Совету герцога Бургундского были изложены аргументы за и против принятия условий мира, представленных королем Англии. Этот меморандум имеет двойной подтекст, реалистичный и пораженческий. В меморандуме указывается, что, учитывая соотношение сил, если Генрих V не получит "свою" корону Франции "по любви и согласию", он все равно сделает это "силой оружия". Так что нет смысла сомневаться в законности его претензий или учитывать права других возможных претендентов, конечно же, не Дофина, который дискредитировал себя убийством в Монтеро, а принцев Орлеанского и Анжуйского домов. Поэтому идея заключалась в том, чтобы принять предложения Генриха V, но, чтобы герцога Филиппа нельзя было обвинить в измене своему государю, следует предварительно заручиться согласием и поддержкой Карла VI и Изабеллы. Вот основные выдвинутые аргументы:

— если Генрих V не станет королем Франции, то им после смерти Карла VI, станет Дофин, смертельный враг герцога Бургундского;

— если Генрих V взойдет на французский престол не путем переговоров, а силой, то он "сместит" короля и королеву, перебьет дворян и поставит на их место своих "баронов, рыцарей и других людей". Короче говоря, он создаст новое дворянство и возможно "сменит весь народ Франции"[74].

Английская дипломатия не ограничивалась контактами с Карлом VI, Изабеллой и герцогом Филиппом. В письме, отправленном из Флоренции 29 декабря 1419 года регенту Карлу Гийомом Филластром, кардиналом Сен-Марко и архиепископом Экса, упоминаются переговоры между англичанами и дофинистами. Из этого документа следует, что французские послы получили аудиенцию у Папы Мартина V, как ранее получили ее англичане. Филипп де Коэткис, епископ Сен-Поль-де-Леон, воспользовался этим, чтобы в торжественной обстановке продемонстрировать, что англичане не имеют никаких прав ни на Францию, ни на Нормандию. Папа принял это к сведению. После чего присутствующие англичане ответили несколько мрачно, "ибо такова их натура", что оставив в стороне само королевство Франция, они утверждают, что Нормандия всегда принадлежала им. На это кардинал Сен-Марко ответил, что герцог Нормандии приобрел [точнее, завоевал, в 1066 году] Англию, поэтому для короля Франции является честью иметь в качестве вассала, наравне с другими своими вассалами, короля Англии и герцога Нормандии. На этом обмен мнениями закончился. Гийом Филластр считал, что англичане прибегли к посредничеству Папы, потому что в настоящее время они испытывают нужду "в людях и деньгах и опасаются шотландцев"[75].

И эти опасения были вполне реальными, так в письме Дофина от 22 декабря 1419 года из Сувиньи (Бурбонне), адресованном его любимым и дорогим кузенам Джону Стюарту, графу Бьюкену, и Арчибальду Дугласу, графу Уигтауну, говорится, что он собирается отправить посольство к герцогу Олбани, тогдашнему регенту Шотландского королевства, с просьбой о помощи в "облегчении положения его светлости", поскольку это было срочно необходимо. Что может быть более естественным, учитывая, что англичане были "древними и общими врагами обоих королевств"?

Надо сказать, что, по словам Шатлена, желая подстегнуть Филиппа Доброго, Генрих V усилил на него давление, попеняв ему в том, что он слишком медлит и следует примеру своего отца, который "долго тянул время, держа нос по ветру, что и привело его к гибели"[76].

Путешествие в Лангедок

После бегства из Парижа Дофин, в политических и военных целях, в основном посещал центральную Францию (свой апанаж) и юг Парижской области. Но с декабря 1419 года, в середине зимы, пока шли англо-бургундские переговоры, он предпринял большое путешествие по югу королевства, которое источники того времени называют "путешествием Лангедок". Карл как будто отстранился от борьбы с англичанами и не чувствовал себя способным противостоять бургиньонам. Самым важным для него в это время было вернуть контроль над Югом (Midi). 21 декабря выехав из Дан-ле-Руа (Дан-сюр-Орон) он посетил Мулен, Роан, Лион, Вьенн, Бриуд, Сен-Флур, Родез, Альби, Тулузу, Каркассон, Нарбон, Безье, Монпелье, Ним, Пон-Сен-Эспри, Ле-Пюи и Клермон-ан-Овернь.

В письме от 28 декабря, отправленном из Мулена, Дофин извещает Амадея VIII, герцога Савойского, что покинув Бурж он едет в Лионне и намереваемся войти в Лион в середине января. Далее Карл требует прислать к нему "таких-то и таких-то и сеньоров и вассалов" Карла VI, "чтобы получить совет по великим делам этого королевства и особенно о том, что следует сделать для сохранения власти его светлости короля и отпора его врагам англичанам", поскольку в следующем году он намерен решительно выступить против захватчиков. Он просит этих людей быстро приехать в Лион, "потому что из-за большого количества людей, которые с нами едут, мы не сможем там долго оставаться"[77].

Есть несколько свидетельств того, что Дофин верил или заставлял других верить в то, что в 1420 году он совершит великие подвиги.

После шести месяцев странствий, весьма плодотворных в политическом плане, в июне 1420 года Карл оказался в Пуатье. Сведения об этом долгом путешествии мы можем почерпнуть из рассказа верного члена свиты Дофина, Великого конюшего, Пьера Фротье. Сумма потраченная на поездку составила 77.678 турских ливров, что подтверждается общим счетом составленным Гийомом Шаррье. Как и положено, в нем отмечены закупки лошадей, иногда из Апулии и Испании, а также их породы и назначение: ездовые, ломовые или вьючные. Регента сопровождал целый обоз из повозок, которые были приписаны к различным службам двора: кухне, хлебной и фруктовой лавке, винному погребу, гардеробу, мебельной, оружейной и артиллерии. Вместе с Карлом в путешествие отправились его советники и камергеры, конюший, нотариусы и секретари, маршал, канцлер, финансисты, пажи, а также рыцари, бальи, оруженосцы, хлебодары, виночерпии и слуги. С Дофином были личный хирург (мэтр Рено Тьерри), сокольничий, псарь, врач (Жан Кадарт), хранитель драгоценностей и телохранители. Документ от 29 февраля 1420 года сообщает, что в его распоряжении, особенно во время его пребывания в Лионе, был "король менестрелей", некий Жан Буазар, известный как Верделе, которому аккомпанировали еще три менестреля[78]. Короче говоря, в его поезде не было ничего экстравагантного, но он не был и убогим. Так Жорж Гуден, художник из Сель-ан-Берри (Сель-сюр-Шер), получил заказ на изготовление 553 небольших вымпелов "с девизом регента" "для водружения на копья". Художник, живший в Авиньоне, нарисовал два больших штандарта с девизом регента: "На них был изображен вооруженный Святой Михаил, обнаженным мечом и поражающий змея". Этот же художник создал для копья регента два небольших вымпела, на "которых была изображена рука в латной перчатке, держащая обнаженный меч".

Во время этого путешествия количество лошадей, которые находились в конюшне Дофина и которых нужно было ежедневно кормить овсом и сеном, составляло около тридцати, но, естественно, у каждого из тех, кто сопровождал Карла, была своя конюшня, которую также нужно было содержать[79].

Для Карла эта поездка стала возможностью предстать перед жителями страны как их защитник и получить от них поддержку, даже если это означало подтверждение или предоставление привилегий. Так город Лион получил 9 февраля 1420 года право на проведение двух ежегодных шестидневных ярмарок. 3 марта Карл торжественно въехал в Тулузу и оставался там в течение десяти дней, после чего направился в Каркассон, имея, согласно одному источнику, свиту из 30.000 всадников[80]. 20 марта, находясь в Каркассоне, он учредил в Тулузе Парламент. Давайте послушаем его аргументы: правосудие — это суверенное благо, призванное поддерживать порядок во владениях, включая в первую очередь "благородное и христианское королевство Франция"; из-за раздоров ему пришлось покинуть Париж, и учредить свой Парламент в Пуатье, укомплектовав его парижскими изгнанниками, чтобы можно было восстановить справедливость в королевстве; но расстояние от Лангедока и герцогства Гиень ниже Дордони до Пуатье велико, не говоря уже об опасностях пути, поэтому он учредил в Тулузе Парламент, суверенный суд, компетентный для этой обширной юрисдикции; новое учреждение должно будет состоять из двенадцати человек, включая прелата и одиннадцать знатных людей как из Лангедока, так и из Лангедойля, клириков и мирян, и, кроме того, двух секретарей.

Успех путешествия был почти полным: бургиньоны, которые в какой-то момент были на пути к главенству во всем регионе, к 8 июня 1420 года, дню возвращения регента в Пуатье, удерживали только Эг-Морт, Сомьер и Ламотт-дю-Рон. Только Ним и Пон-Сен-Эспри на мгновение сделали вид, что пытаются сопротивляться власти сына Карла VI.

Вскоре после этого (21 августа 1420 года), как мы уже видели, Карл, граф Клермонский, сопровождавший регента, был назначен генерал-лейтенантом Лангедока и Гиени. Но на самом деле, игра была далека от завершения. Давайте вернемся в прошлое. 2 декабря 1419 года Филипп Добрый принял условия Генриха V. Между Генрихом V и Карлом VI с 24 декабря по 1 марта 1420 года было заключено перемирие. Союз с герцогом Бургундским был подписан королем Англии 25 декабря в Руане.

17 января 1420 года Карл VI обнародовал открытые письма с осуждением Дофина в самых суровых выражениях: принц назван отцеубийцей, преступником, врагом общественного блага, преступившим закон Моисея, предписывающим почитать отца и мать, порицаемым каноническим правом, богоотступником и врагом справедливости. В результате его "тяжкое и огромное преступление" преградило любой путь к миру, сделав его недостойным королевского престола и всех других почестей и достоинств. Это был разрыв, почти не поддающийся восстановлению. Письма были зарегистрированы Парижским Парламентом 13 февраля[81].

Однако относительно этих писем имелись и сомнения, а именно, имел ли Карл VI право лишать наследства своего сына по собственной инициативе, как частное лицо, а затем свободно назначить нового наследника, в ущерб другим членам своего рода? Разве он не должен был, по крайней мере, созвать Парламент и пэров королевства и выслушать аргументы в защиту Дофина? А если тот отказался бы приехать, осудить его заочно и только потом объявить о конфискации его владений, включая Дофине?

Похищение герцога Бретонского

И тут появилась проблема, которая еще больше усложнила задачу регента. Однажды в феврале 1420 года Иоанн V, герцог Бретонский, в компании Оливье, графа де Пентьевр, отправился в замок Шамптосо, где его ждала Маргарита де Клиссон, мать упомянутого графа. Атмосфера поездки была праздничной. Но вдруг по дороге граф положил герцогу руку на плечо и объявил его своим пленником. Иоанн V был предан своим вассалом сеньором д'Авогуром, хотя тот был его маршалом и даже "особым и личным камергером", обязанным охранять его персону. Герцог настолько опасался за свою жизнь, что пообещал количество золота равное его весу (93 кг, включая доспехи) монастырю кармелиток в Нанте, если ему удастся освободиться, и столько же серебра Святому Иво, мощи которого хранились в церкви Святого Тудвала в городе Трегье[82]. Иоанна V отвезли в Пуату и заключили в замок Кудре-Сальбар. Брат графа Пентьевра, Жан де Шатийон, барон де Л'Эгль, находился на службе у Дофина. Даже если это происшествие было в основном результатом старой вражды между Монфорами и Пентьеврами, а также между Монфорами и Клиссонами, возможно, что Дофин санкционировал нападение и даже должным образом отразил это в скрепленном его печатью акте, поскольку был недоволен отказом Иоанна V ему помочь. Письмо Карла, датированное 16 марта 1420 года в Каркассоне и адресованное графу де Пентьевру, барону де Л'Эгль и сеньору д'Авогуру, говорит о "нескольких тайных союзах и конфедерациях", которые герцог заключил с англичанами. В 1419 году Иоанн V воспрепятствовал возможным действиям в пользу Дофина со стороны кастильского экспедиционного корпуса, и готовился поступить таким же образом в отношении шотландской армии, о прибытии которой было объявлено. Поэтому Карл и одобрил арест герцога и его брата Ришара, графа д'Этамп.

Возможно, что Дофин даже пообещал графу де Пентьевр сделать его герцогом Бретонским, как только Иоанн V будет смещен. Однако худшего удалось избежать: вмешательство герцогини Бретонской, сестры регента, и угрозы бретонских баронов, которые несколько месяцев подряд осаждали Маргариту де Клиссон в ее крепости Шамптосо, заставили графа де Пентьевра пойти на попятную. Иоанн V был освобожден 5 июля 1420 года, но результат для Дофина был плачевным: контакты с Бретанью были прерваны и возобновились только в марте 1421 года.

Аргумент дофинистов

В отношении заявления Карла VI о том, что его сын отстранен от наследования и что он, как король, имеет право передать корону тому, кому пожелает, у противоборствующего лагеря не было недостатка в аргументах.

В двух научных трактатах написанных на латыни, которые, должно быть, имели очень ограниченное распространение, юрист и консул Монпелье Жан де Терревермей (ок. 1370–1430 гг.) использует образ мистического тела как единственное средство против беспорядка и анархии. Глава (король) руководит телом (политикой), но глава не может изменить порядок престолонаследия. Более того, место главы не является результатом воли членов тела. Отсюда два вопроса исследуемых в трактатах: каковы права старшего сына короля Франции на королевство, пока король жив, но находится в состоянии помешательства? Должно ли управление королевством быть возложено на герцога Бургундского или старшего сына короля? Ответ на оба вопроса ясен: все должно перейти к Дофину[83].

Существует другой документ, составленный еще до заключения мира в Труа, следовательно, на этапе, когда теоретически еще можно было этот процесс остановить. Этот анонимный памфлет, написанный на латыни и французском языке, очевидно, является работой ярого дофиниста, члена Парламента Пуатье, либо Счетной палаты в Бурже. Целью автора было убедить общественное мнение в том, что добрые и верные французы (позже их станут называть патриотами, но тогда этого слова еще не существовало), несмотря на неблагоприятные обстоятельства, находятся на стороне Дофина. В нынешней ситуации Дофин являлся не только истинным регентом, но и истинным сувереном королевства Франции; что же до герцога Бургундского, его вассала, то он должен был безоговорочно подчиняться Дофину, а заключив договор с Генрихом V, он стал не кем иным, как изменником. Ибо проект мирного договора является нетерпимым, позорным и тираническим. Король Англии, как утверждалось, будет управлять Францией вместе с дворянами королевства, но это лишь печальное заблуждение, поскольку с самого начала исключает тех, кто, любя "честь флер-де-лис и короны Франции", верен Дофину. Своего мнения по этому вопросу не высказали ни двенадцать пэров, ни сам Дофин, ни три сословия королевства, ни Парламент, а король, из-за своего заболевания, не в состоянии лишить сына законного наследства, поскольку не может проявить свою истинную волю, потому что, строго говоря, является не дееспособным. Более того, даже если бы он был свободен в своем волеизъявлении и находился в здравом уме, король не имеет достаточных полномочий, чтобы лишить сына наследства в ущерб его роду. Мир, вопреки ожиданиям, не наступит. Будущий договор, под предлогом мира, фактически подчинит Францию чужому и жестокому народу. Если Екатерина Французская, обещанная Генриху V в жены, умрет бездетной, корона Франции будет принадлежать ее мужу, в ущерб племянникам и кузенам короля, которые являются принцами крови. "Ужасно даже подумать, что любой француз, знатный или нет может принять такой договор", и даже услышать это, не возненавидев его с самого начала. К тому же, существует многовековой обычай, который согласуется с законом Карла Великого (sic), известным как Салический. Корона неотчуждаема без прямого согласия лица, которое может на нее претендовать. В настоящее время корона принадлежит прежде всего Дофину Карлу, "благословенному в возрасте, мудрости и доблести".

И действительно, по стране начала распространяться мысль, что Дофин справится с этой задачей: Эмон Рагье сообщил королеве Изабелле в письме от 21 декабря 1419 года, что ее сын "находится в добром здравии", что он возмужал и поумнел с тех пор, как она видела его в последний раз, и что у нее есть все основания прославлять Бога за то, что она родила "такого совершенного сына в смысле, добродетели и доблести, и, что за последние пятьсот лет во Франции не было такого во всех отношениях совершенного принца". Рагье хотел, чтобы король, королева, Екатерина и Карл воссоединились для ведения справедливой войны против англичан с целью изгнания их из королевства, что было вполне возможно, учитывая имеющиеся средства.

Также распространялась идея, что корона, являясь государственным достоянием, также принадлежит всем тем, кто является или будет являться членами королевской семьи, и даже "всем трем сословиям королевства Франции в соответствии с различными статусами и обязательствами". Одним словом, защита и сохранение короны — дело каждого доброго француза. Любой союз, заключенный против короны, является уголовным преступлением. Этот будущий договор, проклят и если он будет заключен, то приведет к раздорам, смутам, изменам и клятвопреступлениям. Каждый француз, также как и любой добрый христианин "будь то клирик или мирянин", должен выступить против этого договора и тирана Генриха, и особенно Папа, прелаты, принцы, пэры, добрые города, все те, кто ненавидит тиранию[84].

Следует добавить, что заключение договора в Труа не положило конец протестам. Нормандец Роберт Блондель, орлеанист и убежденный дофинист, написал, вероятно, во второй половине 1420 года, поэму Плачь доброго французского народа (De complanctu bonorum Gallicorum) (позже переведенную на французский неким Робинэ и получившую название Жалоба добрых французов (La Complainte des bons François)). Поэма призывает французов, во имя их былой славы, защищать свою страну. Автор неоднократно обвиняет парижан, которые столь же вероломны, сколь и жестоки, и обещает им самые страшные кары; он упоминает об ужасных бедствиях, вызванных английским вторжением, особенно в Нормандии и Руане, и громко обличает вероломство покойного герцога Бургундского, смерть которого не следует оплакивать, поскольку он был тираном. Нынешний герцог и жители Парижа "предали короля Франции английскому королю, которого они назначили регентом королевства и наследником, отстранив истинного наследника благородного Дофина, сына Франции"; они отказались от своего "естественного господина" в пользу английского короля, который, является "их старым и смертельным врагом". Правда, фортуна, капризная вещь, сейчас неблагосклонна к французам, но мы не должны отчаиваться, ибо она "скоро переменится". Дофин, как и его сторонники не должны унывать. Что же касается французов, то они "должны быть отважными в войне, которую ведут против короля Англии и его народа". Блондель также был обеспокоен тем, что даже если Екатерина умрет бездетной, Генрих V сохранит за собой корону[85].

Антианглийская пропаганда присутствовала во многих сочинениях, хотя некоторые из них были весьма незначительными. В частности их авторы требовали вмешательства Папы: "Они [англичане] мучают французов, и должны быть наказаны, а Франция принадлежать французам. Тем, кто читает или слушает это писание, будет полезно задуматься о весьма грязных и пагубных действиях англичан и их единомышленников, а также о бесчеловечных и ужасных преступлениях, святотатствах, насилии, злодеяниях и бесчисленных убийствах, которые они совершили и продолжают совершать в королевстве Франция, выступая против Бога, Его Святой Церкви и христианской веры, против всех прав, против всех мистических и политических тел, против всей природы и рода людского, и вообще против всего доброго, как это делали и делают люди без веры и страха Божьего. Наш святой отец Папа, пожалуйста рассмотрите с особым состраданием эти весьма тягостные преступления и зло, совершённые и творимые против Бога и человеческой природы и силой Его благодати и власти данной вам Им, помогите искоренить творимое зло"[86].

Дневник Клемана де Фокамберга, секретаря Парижского Парламента, вместе с различными официальными документами позволяет внимательно проследить ход англо-бургундских переговоров, а также их влиянием на общественное мнение. Приведем основные моменты. 3 февраля 1420 года послы герцога Бургундского прибыли в Париж, чтобы сообщить Парламенту о намерении последнего в ближайшее время от имени короля отправиться в Труа, "чтобы выслушать обсуждаемые вопросы и дела, касающиеся мира в этом королевстве"[87]. 5 февраля Парламент поддержал намерение короля самому отправиться в Труа.

В письме Карла VI жителям Реймса, от 24 апреля 1420 года, говорится, что его "сын" (на самом деле зять) Филипп Бургундский прибыл в Труа 28 марта и 1 апреля принес ему оммаж как новый герцог. Карл VI, по его словам,"согласен" на "окончательный мир между нами и нашим кузеном из Англии и двумя королевствами — Францией и Англией" и для этого планируется провести конференцию.

В Большой палате Парламента 29 апреля состоялось собрание в присутствии такого огромного числа парижан, что "некуда было встать". Гийом Ле Клерк рассказал, что было сделано в Труа после прибытия герцога Бургундского при содействии "нескольких баронов, дворян, прелатов, советников и других знатных лиц, прево или делегатов от общин и добрых городов королевства". Таким образом, Филипп в своем стремлении к миру с англичанами был далеко не одинок. Он подписал проект мирного договора между королевствами Франции и Англии не из мести, а предварительно выслушав советы своего окружения и тем самым внес свой вклад в восстановление мира и справедливости. Более того, король Англии оказался "благоразумным и мудрым" государем, в то время как Дофин и его сторонники нарушили все мирные договоры и союзы, что сделало их недостойными какого-либо доверия. В результате все остались свободными от каких-либо обязательств перед ним. Предложенный договор между двумя королевствами, с некоторыми изменениями и корректировками, кажется "очень удобным, выгодным и необходимым"[88].

В понедельник 20 мая 1420 года Генрих V, прибыв из Понтуаза, въехал в Труа, где его ждали партнеры по переговорам, "чтобы заключить мирный договор между двумя королями и королевствами Франции и Англии и брачный договор" с Екатериной Французской[89]. На самом деле, по словам Шатлена, первая встреча между Карлом VI и Генрихом V была весьма прохладной: французский король едва приподнялся со своего места, а король Генрих "преклонил колено и оказал ему честь", обратившись к Карлу с несколькими "довольно скромными и милостивыми" словами, учитывая, что они исходили от врага. На это Карл VI, проявив гораздо больше здравого смысла, чем можно было от него ожидать, ответил коротко и весело: "Раз уж так обстоят дела, очень хорошо, что вы прибыли. Поприветствуйте же присутствующих дам". В целом, король Франции просто констатировал факты.

В свите короля Англии присутствовал Яков I Стюарт, король Шотландии, находившийся в плену у англичан с 1406 года.

Два договора (мирный и брачный) были заключены, "усовершенствованы" и обнародованы 21 мая. Бракосочетание Генриха и Екатерины произошедшее в церкви Сен-Пьер де Труа проводил Анри де Савуази, архиепископ Санса, в присутствии короля и королевы, герцога Бургундского, герцога Кларенса, брата Генриха V, а также знатных дам и рыцарей из обоих королевств. 2 июня состоялась довольно пышная свадьба[90].

Каковы были цели договор в Труа?

Цель договора об "окончательном мире", заверенного подписью нотариуса и секретаря короля, племянника жены Пьера Кошона, Жана де Ринеля, который сам был ярым бургиньоном и оставался до конца верным союзу двух королевств, официально заключалась в "восстановлении мира" и "прекращении раздоров" между двумя королевствами. В преамбуле Генрих V, король Англии, был назван наследником Карла VI, что подразумевало, лишение Дофина права на корону своим отцом. Однако Генрих V не получил титул Дофина, но вместо этого был признан регентом королевства Франция, которым принц Карл был уже более семнадцати месяцев. Генрих V также был назван "сыном", поскольку между ним и Екатериной был заключен "брачный союз". Карл VI должен был оставаться королем до своей смерти со всеми доходами и правами, связанными с "короной и королевским достоинством Франции". Екатерине, было обещано двойное приданое — в Англии (20.000 ноблей, эквивалент 40.000 экю, годового дохода) и во Франции (20.000 франков годового дохода). Знаменательно, что французское приданое должно было выплачиваться из доходов недавно завоеванной англичанами Нормандии. Генрих V обещал помочь королю вернуть в повиновение часть королевства, "находящуюся под властью так называемых дофинистов и арманьяков". Далее было предусмотрено, что великие сеньоры, бароны и дворяне, сословия королевства, как духовные, так и мирские, города и крупные общины (теоретически тысячи людей, если не намного больше) поклянутся подчиняться приказам и решениям по управлению государственными делами королевства, принятыми совместно королем, королевой и регентом Генрихом, а после смерти Карла VI, что было в некотором роде запрограммировано, быть подданными упомянутого Генриха, как "суверенного и истинного короля Франции". За исключением герцогства Нормандия, решение по которому было временно отложено, все территории отвоеванные у мятежных дофинистов, должны были перейти к Карлу VI. Но когда Генрих в свою очередь станет королем, герцогство Нормандия вернется под "юрисдикцию, подданство и власть короны Франции". В течение оставшейся жизни Карла VI Генрих будет именовать себя "наследником Франции", а не королем Франции. Он не будет иметь права взимать налоги "без разумной причины", но только в соответствии с законами и обычаями и для общественного блага королевства. По мнению и согласию трех сословий двух указанных королевств, короны Франции и Англии останутся навсегда объединенными, как при Генрихе, так и при его наследниках, но каждая сохранит свои права, законы, обычаи и нравы. Таким образом, предусматривалось создание не двуединой монархии, а личной унии двух корон. Отныне все войны, вражда и обиды между двумя королевствами и их народами должны были прекратиться, а оба королевства были обязаны оказывать друг другу помощь против врагов и торговать друг с другом, но без "общего рынка" (т. е. таможенные пошлины сохранялись). Друзья и союзники обоих королевств также были включены в этот договор. Генрих, по совету герцога Бургундского, брал Карла VI под свою опеку, а окружение французского короля должно было состоять из людей, родившихся в королевстве Франция или, по крайней мере, говорящих по-французски. Из-за "ужасных преступлений", совершенных Карлом, так называемым дофином Вьенским, любое мирное соглашение между ним, с одной стороны, и Карлом VI, Генрихом V и Филиппом Бургундским, с другой, могло состояться только при условии согласия всех, включая три сословия двух королевств[91].

Таким образом в договоре было выражено явное желание привлечь к его заключению и принятию как можно больше разных слоев населения. Новый регент прекрасно понимал, что без этого не обойтись, если он хочет одержать окончательную победу.

Что же касается королевы Изабеллы, то ей было гарантировано обращение в соответствии с ее статусом, что Генрих V и подтвердил, когда во время осады Мелёна в акте от 23 сентября 1420 года, назвал свою тещу "дорогой государыней Изабеллой, королевой Франции и нашей любимой матерью".

При кажущейся ясностью, договор обходил молчанием некоторые существенные моменты: в частности, каков должен был быть точный статус английской Гиени, и, прежде всего, какое правило наследования будет применяться после смерти Генриха V? Если будет использован Салический закон, то не разрушит ли это в ретроспективе английские претензии на французскую корону? Следует отметить, что в версии договора на французском языке упоминается "Филипп [VI] доброй памяти, бывший король Франции", в то время как в версии на английском, несомненно, намеренно, он просто упоминается как прадед Карла VI, без признания его королевского титула.

Юридическая основа договора опиралась на родовую и "римскую" концепцию правил наследования: Карл VI косвенно утверждал, что может выбрать в наследники кого захочет, обойдя своего сына и дочерей, а также принцев крови, и в первую очередь герцогов Карла Орлеанского и Людовика III Анжуйского, которые имели бы право претендовать на корону по Салическому закону.

В пользу Дофина говорит фраза из хроники Жана Жувенеля дез Юрсена: "Вся страна к северу от Луары была темной и нечистой, потому что все ее жители подчинились англичанам, но страна к югу от этой реки оставалась светлой и чистой, поскольку повиновалась монсеньору Дофину"[92].

Настойчивые слухи о незаконнорожденности Карла

Чтобы оправдать отстранение Дофина от отцовского наследства, был пущен слух о его предполагаемой незаконнорожденности. Пытаясь положить конец этим слухам, Роберт Блондель возмущался поведением жителей Манта, некогда поддерживавших Карла II Злого, короля Наварры и графа Эврё (1332–1387), а теперь подчинившихся англичанам, которые в оскорбительной форме заявили о незаконнорожденности Карла[93]. Жан Жувенель дез Юрсен позже писал, что "ходили злые слухи", согласно которым Карл VI умер "не оставив наследников мужского пола, происходящих от его семени"[94]. В письме одного итальянского гуманиста о Жанне д'Арк, датированном осенью 1429 года, говорится, что во время заключения договора в Труа Изабелла сама объявила Карла бастардом: "Неслыханное дело, невиданное безумие женщины, ведь она призналась, что родила ребенка от прелюбодейной связи"[95]. "От него отреклись как от бастарда", — высказался Шатлен. Роберт Гаген (1433/34–1501) позже напишет: "Англичане обвиняли короля Карла, сына Карла VI, в том, что он родился от кровосмесительной связи"[96]. Город Турне, неприязненно относившийся к герцогу Бургундскому, несмотря на все его попытки заигрывания, и враждебно настроенный к англичанам, оставался верен Дофину, хотя и находился в почти полной изоляции. 17 августа 1423 года до горожан дошли вести о том, что шесть недель назад у короля родился сын, названный Людовиком, и обладавший "всеми чертами сына короля". Это был еще один способ доказать легитимность Карла VII[97]. Но особенно изобретательна версия Пия II сообщившего том, что король Англии сказал герцогу Бургундскому, чтобы убедить его: "Не думайте, что Дофин — вашей крови, ибо как мог безумный или импотентный король стать его отцом? Королева воспользовалась болезнью своего мужа и зачала это чудовище, которое приказало убило твоего отца". "А как же Екатерина, ваша будущая жена?" — спросил герцог. "Она является законной, поскольку была зачата до безумия своего отца"[98]. Когда Жак Желю в своем письме Карлу VII по делу Жанны д'Арк (май-июнь 1429 года) настаивает на том, что тот единственный сын доброй памяти покойного Карла VI, рожденный в постоянном, естественном и законном браке и лишенный наследства вопреки всем естественным, божественным и человеческим правам, он, несомненно, хочет развеять всякие сомнения.

Однако как англичане так и бургиньоны не могла зайти слишком далеко в этих обвинениях, поскольку было бы неуместно порочить королеву Изабеллу, которая была участницей договора в Труа.

Последствия договора в Труа

За границей, одним из первых, мир в Труа одобрил Король римлян Сигизмунд (31 июля 1420 года). 1 декабря 1420 года, в день Святого Элигия, Карл VI, Филипп Добрый, Генрих V и его брат Джон, герцог Бедфорд, въехали в Париж через ворота Сен-Дени. Радость парижан, одетых по этому поводу в красное, была велика. Священники в торжественных облачениях пели Te Deum laudamus и гимн Benedictus qui venit. Париж, как писал Шатлен, стал "новым Лондоном".

6 декабря Карл VI собрал в Отеле Сен-Поль, прелатов, клириков, дворян и жителей городов, и сельских общин королевства. Новый канцлер Франции, магистр Жан Ле Клерк, объяснил суть дела, заключавшегося в принесении всеми собравшимися клятвы соблюдать "окончательный и вечный мир". Еще одна ассамблея состоялась четыре дня спустя, 10 декабря. Неназванный представитель собравшихся потребовал, чтобы этот мирный договор рассматривался на всей территории королевства как "публичный закон" и чтобы все, кто отказывается ему присягнуть, считались мятежниками и виновными в "оскорблении величества". В частности, клясться должны были все, кто имел церковные бенефиции или занимал должность на королевской службе и кто приносил оммаж королю (таким образом, речь шла обо всем феодальном сословии). В то же время, согласно Хронике Кордельеров (Chronique des Cordeliers), было решено отменить на один год "все габели, субсидии, налоги и иные поборы на все товары", за исключением зерна, и вернуться к сильным деньгам[99].

Чтобы укрепить свою легитимность, Генрих V вызвал Дофина к Мраморному столу во дворце Сите и, "после того, как были совершены все необходимые формальности", королевский Совет и суд Парламента, заочно изгнал из королевства Карла и его сообщников и признал недостойным наследовать "все сеньории, которыми он владел и особенно права на корону Франции", хотя, как возражает Ангерран де Монстреле, он был "истинным наследником" "согласно древним обычаям этого благородного королевства". Хронист добавляет, что некоторые парижане были в восторге от этого торжественного постановления, потому что откровенно боялись Дофина Карла[100].

Со своей стороны, "три сословия Англии" одобрили мир в Труа мир в присутствии Генриха V в большом зале Вестминстера 2 мая 1421 года[101].

Все эти шаги были признаками как слабости, так и силы. Помимо закоренелых арманьяков, врагов по определению, во Франции, особенно среди знати, было немало тех, кого договор в Труа смутил или возмутил: "Это казалось многим в королевстве Франция очень странным, но в настоящее время они не могли поступить иначе". Мир с "бывшим врагом короны Франции" в хронике Жана Жувенеля дез Юрсена был охарактеризован не только "весьма отвратительным и позорным", но и "не представлявшим никакой ценности, пользы или выгоды" для герцога Бургундского[102]. Даже среди бургиньонов были люди разочарованные и возражавшие против такого мира. "Некоторые назовут его мирным договором, но его лучше назвать договором для продолжения войны и опустошения королевства"[103]. Настоятель монастыря кармелитов в Реймсе выразился так: "Ни один англичанин никогда не был королем Франции и никогда им не станет"[104]. Вполне естественно, что за эти подстрекательские слова он был привлечен к ответственности. Гуманист Матье Никола Клеманжи, который когда-то был ректором Парижского Университета, в своем длинном сочинении Толкование Исайи (Expositio super Ysayam), написанном около 1425 года резко обличал договор в Труа и англичан, "самых старых и жестоких из наших врагов". По словам Шатлена, Луи де Шалон, принц Оранский, не хотел присягать англичанам, как и другой выдающийся бургиньон, Гийом де Вьенн, сеньор де Сен-Жорж.

Многие колебались, руководствуясь своими личными интересами, а не принципами. Так, например, Жан, граф де Фуа, продолжал вести переговоры с Генрихом V, который предложил ему меч коннетабля Франции. Дело в том, что 7 января 1421 года граф присягнул Генриху V как регенту королевства вместе с Шарлем II, сеньором д'Альбре и Жаном IV, новым графом Арманьяком. 21 октября граф Фуа пообещал признать Генриха V законным наследником короны Франции "в обмен на некоторые сеньории или управление Лангедоком"[105]. Он добился этого 3 марта 1422 года, а в следующем месяце обязался отправить войска против Дофина. На самом деле, Жан де Фуа все еще колебался, заигрывал с обеими сторонами и пытался поднять ставки. В июле 1422 года он написал двум королям, Карлу VI и Генриху V, что из-за нехватки времени не может предоставить ранее обещанную помощь. Затем с разницей в нескольких месяцев смерть унесла обоих королей и граф посчитал себя свободным от всех клятв и обязательств (5 марта 1424 года он даже попросил правоведа Жана де Рибуи дать ему официальную консультацию, согласно которой клятвы становятся недействительными со смертью тех, кому они были даны).

Нахождение в плену, начиная с 1412 и 1415 года, трех принцев крови, Иоанна, графа Ангулемского, Карла, герцога Орлеанского и Иоанна I, герцога Бурбонского, представляло для Генриха V значительную ценность. Возьмем случай с последним. Еще в 1417 году король Англии в письме, адресованном своему секретарю Джону Типтофту, представлявшему его при дворе Сигизмунда Люксембурга, заявил, что его пленник, должным образом проинформированный, наконец-то осознал правоту англичан. С этого момента герцог Бурбонский стал с пониманием относиться к тому, что в обмен на односторонний отказ от французской короны Генрих V хочет получить земли во Франции. И если Карл VI откажется это сделать, он, герцог Бурбонский, немедленно признает Генриха V законным и суверенным королем Франции. 16 января 1421 года герцог поддержал мир в Труа, который он назвал "хорошим, прочным и справедливым" и обязался, насколько это было возможно, воздействовать на своего старшего сына Карла, графа Клермонского, который перешел на сторону Дофина. Иоанн согласился заплатить выкуп в размере 100.000 экю. В обмен на это он должен был вернуть себе (временную) свободу, как только выплатит первый взнос в размере 60.000 экю[106]. Однако все его надежды на освобождение были напрасны: после нескольких раундов переговоров (включая повторное признание договора в Труа в феврале 1429 года), он умер (5 января 1434 года) в Англии, все еще будучи пленником.

Имея на руках абсолютное политическое оружие, которое представлял собой мир в Труа, англо-франко-бургундская коалиция, в силу только своего военного превосходства, должна была легко разгромить поредевшие войска арманьяков и захватить оставшиеся в руках Дофина территории.

Однако, факты опровергли прогноз: дофинисты сумели консолидироваться и отреагировать на угрозу, хоть и с разной степенью успеха, возможно, потому, что в конечном итоге их противники не имели достаточных финансовых и людских ресурсов и не пошли на реализацию своей программы, по крайней мере, в том, что касается франко-бургундского союза. Другими словами, успехи Карла VI, Генриха V и Филиппа были не столь значительными как ожидалось. Окончательной победы добиться не удалось, хотя войска коалиции 17 ноября 1420 года вынудили капитулировать Мелён. Шотландцы из состава гарнизона оборонявшего город были повешены как предатели своего короля Якова I, который находился в свите Генриха V.

Что касается Дофина, то после того, как в августе 1420 года он побывал в районе, который должен был стать Луарским пограничьем (Жьен, Жаржо, Мен-сюр-Луар), с начала сентября 1420 года до начала января 1421 года, он вместе своим врачом Жаном Кадаром и духовником Жераром Маше, находился в Берри, а точнее в Меэн-сюр-Йевр, оплакивая смерть (1 сентября) одного из своих лучших военачальников, Филиппа, графа де Вертю.

Однако, когда 27 декабря 1420 года Генрих V покинул столицу, назначив своего брата герцога Кларенса, которому помогал Томас, герцог Эксетер, капитаном Парижа, он оставил дело незавершенным.

Битва при Боже

Дофинисты не унывали и не опускали рук. В январе 1421 года в Шотландию за помощью было отправлено посольство, в которое входили епископ Шартра, сеньор де Пестей и Пьер де Шантель, бывший духовник Карла VI[107].

Это посольство преуспело сверх всяких ожиданий. Вторая волна из тысяч шотландцев, набранных графами Бьюкеном и Вигтауном, высадилась в Ла-Рошели, и вскоре франко-шотландская армия Дофина одержала победу при Боже, в Анжу, в Святую субботу (22 марта 1421 года), над английской армией под командованием герцога Кларенса, который там и погиб. Один из источников говорит о 1.617 убитых среди побежденных. Шотландцы смогли захватить в плен многих знатных англичан, включая двух графов (Сомерсета и Хантингдона). Шотландский хронист Уолтер Боуэр, сообщает, что многие во Франции называли шотландцев дикарями, пьяницами (devoratores vini) и овцеедами (multonum nebulones). Карл, которого раздражали эти прозвища, после победы при Боже, наконец, смог ответить этим насмешникам: "Что вы теперь скажете об этих дикарях, любящих вино и баранину?"[108] По слухам, Папа Мартин V сказал по этому поводу, что шотландцы — настоящее противоядие от английской отравы.

Победа на поле боя, была как нельзя кстати и оказала довольно большое влияние на дальнейший ход событий. Карл VI в письме к жителям Реймса от 7 апреля мягко сообщил о смерти "своего дорогого кузена, герцога Кларенса, который находился в нескольких переходах от реки Луара в сопровождении нескольких капитанов и небольшого числа своих людей". Соратники Кларенса с трудом смогли вернуть его тело, более того, "из людей упомянутого дорогого кузена в живых осталось только шесть или семь человек". Наш "дорогой кузен Солсбери" попытался переломить ситуацию, но для нас все закончилось хорошо[109]. Согласно пробургундской хронике, Филипп Добрый некоторое время оплакивал Кларенса "и совершил в Сен-Васт-д'Аррас очень пышную церковную службу за упокой его души"[110].

Конечно, версия произошедшего распространяемая дофинистами, например, та, что дошла до Тулузы 28 апреля, выглядела иначе: потери побежденных составили "очень большое количество латников", а сам регент уже выдвинулся в Мэн, чтобы отвоевать эту страну[111].

Победа шотландцев была бы очевидна, даже если французские командиры предпочли бы сохранить жизнь Кларенсу, чтобы обменять его, например, на герцога Орлеанского[112]. В этой связи мы располагаем письмом последнего, который несмотря на то, что находился в Англии, не был изолирован или лишен финансовых средств, поручая своим людям, оплатить счет в 50 турских ливров, за поездку своего камергера Гийома Кузино из Блуа в Тур, с целью встретиться с регентом и шотландскими лордами и выяснить, можно ли обменять английских пленных, взятых при Боже, на него и его брата графа Ангулемского. Карл Орлеанский даже планировал отправить в Париж одного англичанина, чтобы предложить вдове герцога Кларенса, и герцогу Эксетеру обменять графа Ангулемского на Томаса Бофорта, сына герцогини, который также был взят в плен при Боже[113].

Приближенными Дофина уже рассматривался вопрос о захвате Нормандии. Побывав в Лудёне и Турени, Карл в апреле 1421 года посетил Анжу. Там, в Анжере он заказал у мастера Жиле дю Гора два штандарта, четырнадцать вымпелов для копий, пять вымпелов для труб и шесть гербов, а у художника из того же города Робина де Лиля — восемь боевых знамен из персидском бурана (плотного холста), половина из которых была с королевским гербом, а другая половина с гербом регента, три вымпела для труб, трехцветный штандарт (белый, золотой и синий) с эмблемой регента (Святой Михаил, в окружении букв слова "batues" из золота) и не менее шестисот пятидесяти малых вымпелов, опять же с девизом регента. Для самого Дофина были приобретены доспехи. Кроме того, для отряда его телохранителей заказали восемьдесят четыре трехцветных хука (huques)[114] с белым крестом (знак отличия французов с начала XV века) спереди и сзади. 29 апреля Карл побывал в Боже (несомненно, посетив поле боя и получив разъяснения о сражении), в начале мая — в Сабле, затем в Ле-Мане и Ла-Ферте-Бернар. 14 июня он присутствовал при осаде замка Бомон[115], а 23 июня при осаде Галлардона. Тогда же рыцарь-баннерет Гийом Батай, советник и камергер Дофина, получил от него великолепного испанского коня. Граф Бьюкен, маршал Жильбер де Лафайет, Ла Ир (Этьен де Виньоль) и Жан Потон де Сентрай собрали армию, состоявшую, по слухам, из 6.000 бойцов и осадили Алансон. В то же время Жан д'Аркур в совершенно другом районе доблестно защищал от англичан и бургундцев Ле-Кротуа. Чтобы "освободить" Иль-де-Франс и вернуть Париж, Дофин из людей из Пуату, Турени, Анжу, Гиени и Лангедока собрал большую армию. Шатлен говорит о 7.000 латников, 4.000 арбалетчиков и 7.000 лучников. Эта армия взяла аббатство Бонневаль и осадила Шартр, но город устоял, и на этом запланированная великая кампания застопорилась. В письме от 9 июля, адресованном лионцам, Карл объяснил это фиаско болезнями, дороговизной продовольствия и нехваткой припасов, что привело к дезертирству, а также угрозой возвращения Генриха V во Францию по призыву парижан. Надо сказать, что советники Дофина, желая защитить его и сохранить жизнь своего единственного покровителя, "всегда отдаляли его от врагов настолько, насколько это было возможно"[116]. Карл вернулся в мирные окрестности Амбуаза, Тура, Шинона, Лоша и Буржа, которые стали для него привычными. Его окружали придворные, чиновники, военачальники, а также прелаты, такие как епископ Лаона Гийом де Шампо, архиепископ Реймса Рено де Шартр и епископ Мальезе Тибо де Люсе.

Генрих V, в сопровождении Якова I Шотландского, высадился в Кале в июне 1421 года с армией, которая, по словам Шатлена, состояла из 4.000 латников и 24.000 лучников (sic), заключивших контракт на восемь месяцев службы. Он прошел через Абвиль, который сначала не хотел открывать перед англичанами ворота, но Филипп Бургундский уговорил город сдаться. Затем, в компании своего брата Хамфри, герцога Глостера, навестил своего тестя, Карла VI, проживавшего в то время в Венсенском замке. Желанием Генриха, конечно же, было сразиться с Дофином, поэтому он собрал свои силы в Манте и осадил Дрё. Но Карл уклонился от сражения, заявив, что "неуверен, что из этого выйдет, что-то стоящее"[117]. Тогда в дело вступил герцог Филипп победив дофинистов при Мон-ан-Виме (30 августа). Его недавно посвятили в рыцари, и по этому случаю он решил продемонстрировать свою доблесть. Между тем Генрих V взял Божанси, а затем приступил к осаде города-крепости Мо. Именно во время этой осады герцог Бургундский, покинувший Аррас, где он праздновал Рождество 1421 года, и прибывший в Париж 5 января 1422 года, присоединился к королю Англии.

Возвращение к сильной монете, решение о котором было принято 26 июня 1421 года и распространено на все королевство с 3 июля, свидетельствует о том, что Генрих V взял власть в свои руки: отныне, для примера, золотой экю стоил 30 турских су. Однако долгое время ренты, цензы, прямые и косвенные налоги выплачивались в слабой монете, что было крайне выгодно для государственных финансов и для получателей рент, выраженных в расчетных деньгах и невыгодно для тех, кто платил. Таким образом, эта мера позволила пополнить государственную казну и улучшить экономическое положение рантье, но, очевидно, она была принята в ущерб "бедным людям и оказалась выгодной только для тех, кто имел ренту и доходы"[118]. Сильная, надежная и стабильная монета впоследствии так и осталась в том, что можно назвать "английской Францией", в то время как во "французской Франции" возвращение к норме началось только в сентябре 1422 года, когда был выпущен золотой экю стоимостью 25 турских су, после чего, до 1436 года, последовали значительные колебания курса. Контраст как видите поразительный, и это один из ключей к пониманию последующих событий.

Рыцарю Бертрану де Гулару и мэтру Гийому де Кьедевилю, послам отправленным в сентябре 1421 года регентом Карлом к Хуану II, королю Кастилии, было поручено представить заведомо оптимистичный взгляд на сложившуюся ситуацию: герцог Бретонский теперь намерен служить регенту, и он уже отправил на помощь Дофину своего брата Ришара с рыцарями и оруженосцами; что касается Артура де Ришмона, отпущенного англичанами из плена, то он отправился в Бретань, чтобы собрать войска для Генрих V, но ничего так и не сделал. Ожидалось прибытие новой армии из Шотландии. Генрих V вернулся на континент, но он не так сильно беспокоил регента, как ему хотелось бы. Он прошел по графству Вандом, а затем вернулся обратно. Герцог Бургундский на Сене был отбит людьми регента. В этих условиях, которые в целом были благоприятными, Хуану II было предложено отправить против общего противника Франции и Кастилии сухопутную армию во главе хотя бы с одним из инфантов, герцогом или графом, оплаченную Кастилией на шесть месяцев (с гарантией возмещения расходов впоследствии). Выражалось сожаление, что кастильские галеры вернулись назад, так как они могли бы действовать у берегов Нормандии, Пикардии и Англии (инструкция послам рекомендовала, однако, не настаивать на этом деликатном моменте)[119].

Очень неприятным событием для Дофина стало рождение в Виндзорском замке 6 декабря 1421 года сына Генриха V и Екатерины Французской, названного Генрихом "по желанию и велению отца"[120]. Разумеется арманьяки предпочли бы рождение девочки. Крестными отцами новорожденного стали герцог Бедфорд и епископ Эксетерский, а крестной матерью, находившейся в то время в Англии, Жаклин Баварская, наследница графств Эно, Голландии и Зеландии, ранее обрученная с Дофином Иоанном. Все это предвещало, что младенца-принца будут окружать исключительно англичане и это не могло вызвать симпатию французов, даже тех кто принял договор в Труа. Молодой Генрих рисковал тем, что во Франции его будут считать иностранным принцем. Ликование в Англии, как говорили, было огромным. В Париже было приказано звонить в колокола и зажигать костры, как в день Иоанна Крестителя, а также устраивать всеобщие процессии, чтобы возблагодарить Бога и молить его о спасении и процветании Карла VI и его королевства, его союзников, друзей и сторонников.

Ходили странные слухи. Говорили, что Дофин умер, а некоторые даже утверждали, что присутствовали на его похоронах, "которые тайно прошли в Бурже в Берри, где он проживал". По другой версии, слух о его смерти был пущен для того, чтобы лучше защитить его от покушений. "Этой гнусной уловкой" Генрих V "пытался сделать себя истинным наследником упомянутого королевства Франции" и заставить добрые города подчиниться ему "как законному королю, одних — полюбовно, других — силой"[121].

Пока продолжалась осада Мо, Артур де Ришмон, брат герцога Бретонского, освобожденный "из плена по финансовым соображениям", вернулся во Францию и присоединился к Генриху V в осадном лагере[122]. Капитуляция Мо, после семи месяцев сопротивления, произошла в первых числах мая 1422 года. 6 мая в Париже члены Большого Совета Карла VI заказали всеобщие шествия в связи с капитуляцией и "освобождением" города и замка Мо. В пропагандистских целях договор о капитуляции был зачитан и обнародован после большой проповеди, темой которой было "Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас"[123]. После долгого отсутствия Генрих V вновь собирался посетить Париж[124]. Он мог считать, что Иль-де-Франс, в широком смысле этого слова, к тому времени был умиротворен. Поэтому король решил, что пришло время вернуть жену (без сына) в свое новое королевство, и 25 мая, вместе с герцогом Бедфордом, прибыл в Венсенский замок.

Несколькими днями ранее, в апреле, Карл, которому тогда было девятнадцать лет, консумировал свой брак с Марией Анжуйской, которой было семнадцать с половиной лет. Медовый месяц проходил, почти исключительно в Бурже, до сентября того же года. На самом деле, этот длительный период отдыха считался временным. На это указывает тот факт, что в июне Жан де Галле, оружейник из Буржа, поставил за 80 золотых экю (т. е. 1.400 турских ливров: как видно, монета дофинистов была еще очень слабой) качественное вооружение, включающее бацинет, меч, кирасу и поножи, которые, по моде того времени, были украшены позолоченной отделкой. Хроника говорит о сборе армии, но мы не видим участия в этом самого Карла. В любом случае, о участии Дофина в военных походах не могло быть и речи, так как его приоритетной задачей было обзавестись наследником.

"Да здравствует король Карл", "Да здравствует король Генрих"

После сдачи Компьеня (18 июня 1422 года), не осталось ни одного места "от Парижа до Булони на море, которое в этот сезон не было бы передано в руки упомянутого английского короля", кроме Гиза обороняемого Сентраем и Ле-Кротуа во главе с графом д'Аркуром[125]. Это суждение Шатлена несколько преувеличено: сюда следует добавить Витри с Ла Иром, Музон с Жаном Рауле, Мон-Сен-Мишель с графом д'Омалем, а также Турне, который отказался подчиниться, даже если городские нотабли были на это согласны (Генрих V, взбешенный этим сопротивлением, угрожал осадить Турне, но не сделал этого из-за отсутствия времени).

Король-регент отправился в Компьень, чтобы торжественно въехать в город. Но по пути узнал (21 июня), что жена одного из рыцарей Карла VI хочет помочь дофинистам захватить столицу. Заговор был вовремя раскрыт, но Генрих счел необходимым вернуться в Париж. Он лично допросил женщину и приказал ее утопить, а сам отправился в Санлис, где находился его тесть.

Затем дофинисты осадили бургундский город Кон-Кур-сюр-Луар. Осажденные обещали сдать его 17 августа, если к этому времени им не окажет помощь герцог Бургундский. Последний обратился к Генриху V, который предложил герцогу предпринять что-то самому, так как сам английский король уже был тяжело болен. Он отправил Бедфорда и Уорика, предупредить о своем приезде тестя и Екатерину, которую ему больше не суждено было увидеть, но добравшись до Мелёна, был вынужден пересесть с коня в носилки. Когда его состояние ухудшилось, Генрих приказал повернуть назад и отвезти себя в Венсенский замок, где и умер 31 августа, "между вторым и третьим часом после полуночи", с чувством, что оставил свое дело незавершенным. Такова была воля Божья. Его последняя мысль была об Иерусалиме. Перед смертью он назначил своего брата, герцога Бедфорда, хранителем Нормандии, а Филиппа Доброго "опекуном короля и регентом Франции". Другими словами, он хотел, чтобы Бедфорд обосновался в Руане, а герцог Бургундский распоряжался в Париже. На самом деле Филипп, был слишком молод, слишком не искушен в делах, слишком любил развлечения, как пишет Парижский Буржуа в своем Дневнике, и считал это бремя слишком для себя тяжелым, а риск — неоправданным. Более того, управление Францией помешало бы другим его проектам, в частности, продвижению на земли Империи. Таким образом, Бедфорд без особого энтузиазма принял то, что при ближайшем рассмотрении оказалось damnosa hereditas (отравленным подарком).

Вспомним высказывание Шатлена по поводу Генриха V: "Он правил, то как тиран, проявлявший беспричинную жестокость к народу Божьему, то как справедливый и заботливый государь. Что в нем было больше, хорошего или плохого, я предоставляю судить Богу"[126].

Болезнь короля-регента не помешала операции по снятию осады с Кон-Кур-сюр-Луар, благодаря тому, что в Везле была собрана армия "трех нации" (пикардийцев, бургундцев и англичан).

Есть свидетельства того, что Генрих V был принят, как в Париже, так и в других местах, определенной частью населения, которая ценила его "строгую справедливость". "Он был великим судьей", — пишет Монах из Сен-Дени. "Он был очень справедлив", — свидетельствует Персеваль де Каньи. "Король Генрих был мудрым государем, который очень заботился о справедливости. За это бедные люди любили его больше всех других; потому что он желал защитить простой народ от дворян, от тех крупных поборов, которые они творили во Франции, в Пикардии и по всему королевству; он в частности, хотел позволить управлять дворянам только своими лошадьми, собаками и птицами, а не духовенством или простыми людьми, как они привыкли делать; что было достаточно разумным желанием короля Генриха, и поэтому он заслужил благодарность бедных людей и молитвы духовенства"[127].

Отражая противоположное мнение, монах из Сен-Дени, Жан Шартье, испытавший на себе английское правление, сформулировал весьма взвешенное суждение: "При жизни он был жестоким, очень суровым и мстительным человеком, перед которым трепетали его подданные, искусным полководцем и отважным воином, не лишенным к тому же различных качеств и добродетелей"[128]. Пий II подчеркивал его аскетизм, поскольку Генрих, якобы, запретит англичанам спать на пуховых перинах, и намеревался выкорчевать все виноградные лозы во Франции? Шатлен называет его "тираном" проявлявшим "беспричинную жестокость к народу Божьему"[129]. "Этот король-тиран" унижал французов, которым приходилось притворяться счастливыми. Хотя внешне он проявлял почтение к своему "отцу" Карлу VI, но "силой и тиранией, вопреки всем человеческим и божественным законам, отобрал у него суверенитет над этим королевством"[130]. Далее бургундский хронист заходит так далеко, что говорит о прискорбном "презрении" Генриха к французам. 31 мая 1422 года, в день Пятидесятницы, когда парижане в Нельском Отеле устроили мистерию Страстей Святого Георгия (покровителя всего английского рыцарства и Ордена Подвязки в частности), Генрих бесцеремонно отправил своего тестя в Отель Сен-Поль. Он и его жена Екатерина переехали в Лувр и сидели за столом с коронами на головах. Надо сказать, что многие поспешили его обхаживать и стать соучастниками его триумфа.

Несомненно, Генрих V обладал необходимыми навыками, как в военной, так и в политической сфере. Герольд Ордена Золотого руна приписывает ему официальный титул "завоеватель", добавляя комментарий: "Очень мудрый и сведущий во всех делах" и "обладающий очень сильной волей", внушавший страх как "принцам", так и военачальникам, так что никто не осмеливался нарушать его приказы и постановления, особенно во время войны. "И хорошо поддерживать воинскую дисциплину, как это когда-то делали римляне"[131]. В бургундской хронике говорится: "Он был государем большой смелости […] и предприимчивости, и в нем было великое благоразумие, верность, справедливость и рассудительность"[132]. Его влияние было велико из-за его природного авторитета, а также потому, что его боялись. Во многом благодаря действиям его представителей на Констанцском Соборе, включая его дядю Генри Бофорта, епископа Винчестерского, Великий церковный раскол был завершен избранием 11 ноября 1417 года кардинала Колонны, который стал Папой Римским под именем Мартина V. Таким образом, "английская нация" в латинском христианстве утвердилась как одна из сильнейших. В знак благодарности 24 мая 1426 года Мартин V возвел Бофорта в кардиналы, и хотя Генрих заставил дядю отказаться от этого звания, после смерти короля он снова стал "кардиналом Англии" до конца своей долгой жизни. Генрих V обладал решительностью, хладнокровием, благоразумием и чувством собственного величия, необходимыми для средневекового короля. Он не терпел препятствий, возникших на пути его амбиций. Его строгость и жестокость были очевидны, иногда непримиримы, но всегда расчётливы. В его армии царила строгая дисциплина. Ему не хватило времени, чтобы преодолеть ту пассивность среди французов перешедших в его лагерь, даже если они формально придерживались союза двух корон. Если бы он остался жив, ему пришлось бы систематически переезжать из одного своего королевства в другое, поддерживая баланс между своими подданными во Франции и в Англии. Возможно, он назначил бы генерал-лейтенанта в королевство Франция (обратное вряд ли возможно) и возможно, этот генерал-лейтенант (герцог Бедфорд?) со временем получил бы титул вице-короля. Историк может только строить предположения, будучи уверенным, что такой король как Генрих V, вряд ли бы остался бездеятельным.

Приведем еще одно суждение Персеваля де Каньи: "Некоторые из его французских противников и те, кто придерживался его партии, говорили, и весьма убедительно, что если бы он остался жив и здоров", то завоевал бы все королевство, "передав управление герцогу Бургундскому, который его поддерживал, и герцогу Бретонскому, с которым заключил прочный мир"[133].

В своем труде О памятных событиях (De rebus gestis memoralibus) итальянский гуманист Джанфранческо Поджо Браччоли́ни, писавший в середине XV века, разделял эту точку зрения, назвав Генриха, человеком мужественным, совестливым и держащим свое слово, если даже оно было дано устно. Многие были убеждены, что если бы он прожил дольше, то завоевал бы все королевство Франция, так как он объединил несколько великих людей и овладел большой частью страны. Тот же автор добавляет, что при Азенкуре он довел решимость своих лучников до предела, сказав им, что французы, в случае победы, решили отрубить им обе руки "в знак вечного позора"[134].

Надежды на объединение двух королевских семей теперь возлагались на девятимесячного ребенка и если бы тот умер,[135] Бедфорд, без сомнения, принял бы наследство своего брата, но, какими бы ни были его способности и авторитет, он неизбежно показался бы французам еще менее законным королем, чем юный Генрих, который, хотя и вырос в Англии, все же был внуком Карла VI через свою мать Екатерину.

Естественно, "верные французы" радовались этой так вовремя случившейся смерти. Те из них, кто находился в Риме, "заказали очень богатую картину", на которой Карл VI одной рукой обнимал своего сына Дофина Карла, а другой указывал на "лежавшего у их ног мертвого короля Англии". Сопроводительная надпись на латыни гласила: "Смертельный и коварный враг, с хищными когтями, который пытался пойти против Бога, желая изгнать нашего законного государя из его отчего дома, подвергся ужасной смерти в наказание за свои безрассудные дела". Копии этой картины были размещены в нескольких церквях Рима, "где увидев их противники этих французов скрипели от злости зубами"[136].

4 октября Карл VI сообщил жителям Реймса о смерти своего очень дорогого и горячо любимого "сына" — короля Англии, которая наступила более чем за месяц до этого. Он заявил, что она столь опечалили его "из-за близости и большой любви", которые существовали между ними, "и из-за его великих добродетелей, доблести и благоразумия". Но, настаивал король, это смерть не изменила договор в Труа. Карл VI объявил, что он снова клянется "торжественно и верно хранить, соблюдать и заставлять своих подданных хранить и соблюдать мир, заключенный между нами обоими и между двумя королевствами". Герцоги Бедфорд, Бургундский, Эксетер "и другие нашей крови и рода как и члены Большого Совета" по приказу короля также поклялись соблюдать договор. И в ближайшем будущем, его самый дорогой и любимый сын герцог Бретани тоже это сделает. Реймсцам было приказано не верить слухам, распространяемым врагами.

8 октября Иоанн V, герцог Бретонский, принес клятву одновременно с тремя сословиями герцогства, о чем стало известно в Париже неделю спустя.

Карл VI доживал тогда свои последние дни. Обратимся к дневнику Клемана де Фокемберга, секретаря Парижского Парламента: "В среду, 21 октября, король Карл VI умер в своем парижском Отеле Сен-Поль, около семи часов утра, после второго или пятого приступа лихорадки. Anima ejus in pace requiescat (Пусть его душа покоится с миром)"[137].

В Париже некоторое время колебались: в судебных актах Парламента от 23 октября имя молодого Генриха не упоминается, хотя де-юре он должен был стать новым королем. Члены Совета Нормандии, заседавшие в Руане, рекомендовали издавать акты от имени "Генриха, короля Франции и Англии". Но прежде чем принять решение, Парламент счел нужным письменно проконсультироваться с герцогами Бедфордом и Бургундским. Как и следовало ожидать, ответ был однозначным, и поэтому с 9 ноября "все письма, составленные и подписанные […] в канцелярии Франции" издавались от "имени Генриха, короля Франции и Англии"[138].

10 ноября в Нотр-Дам, а затем в Сен-Дени состоялись торжественные похороны Карла VI Возлюбленного. Кульминацией церемонии стал момент, когда гербовый король Берри (он, конечно, был выбран не случайно: это был вызов "королю Буржа") воскликнул: "Дай Бог доброй жизни Генриху, по милости Божьей королю Франции и Англии, нашему суверенному господину". После этого присутствовавшие в базилике Сен-Дени королевские сержанты подняли свои жезлы и в один голос крикнули: "Да здравствует король! Да здравствует король! Да здравствует король!". Таким образом, герцог Бедфорд, который после смерти брата взял все в свои руки, "один и навсегда остался регентом и правителем" королевства Франции "от имени своего племянника", который стал Генрихом VI королем Англии и Генрихом II королем Франции[139]. C 23 ноября и далее королевская канцелярия использовала Большую печать с гербами Франции и Англии, на которой "король сидел на троне, держа в руках два скипетра, а с правой стороны был изображен щит с гербом Франции, а с левой стороны — щит с гербом Англии, украшенный лилиями и леопардами"; на Малой печати был изображен ангел (ангел мира?), держащий два щита с гербами Франции и Англии, "и на каждом из них был скипетр, а на щите Англии была еще и держава с крестом наверху"[140].

Побывав в Ла-Рошели[141], чтобы противостоять возможным интригам герцога Бретонского и утвердить свою власть над крупнейшим морским портом на атлантическом побережье, Карл, который уже несколько лет именовал себя регентом, с 24 октября находился в Меэн-сюр-Йевр. Весть о смерти отца, должно быть, дошла до него очень быстро. Однако, согласно Пьеру Фротье, только в пятницу 30 октября регент "принял имя короля в местечке Меэн-сюр-Йевр". Пьер Фротье воспользовался случаем и написал на полях рукописи: "Да здравствует король". Прелаты из окружения Карла были назначены для проведения торжественной службы в память о Карле VI "в церкви Меэн-сюр-Йевр"[142]. Никакого злорадства явно не было.

Начинался настоящий раскол королевства, продолжительность и исход которого никто не мог предсказать. После периода двух регентств наступило время двух королевств.