Карл VII. Жизнь и политика

В течение долгого времени Карл VII был королем, которого так мало слушались, что у него едва ли была возможность привлечь к суду тех, кто грубо попирал его власть. Даже Жан Жувенель дез Юрсен, имевший высокого мнения о короле, упрекал его в бессилии. Но не было ли его "бессилие" проявлением мудрости и прозорливости?

Изменение отношения к Карлу VII стало очевидным после того, как в 1448 году в Парламенте состоялся суд над, имевшим в то время большое влияние, Пьером де Брезе, после доноса, который, несомненно, был инициирован Дофином. Но обвинение, основанное на показаниях нескольких человек, включая Агнессу Сорель, быстро рассыпалось, а Брезе был не только оправдан но и сохранил доверие короля[561].

Осенью 1449 года, в ответ на многочисленные жалобы, Карл VII приказал провести дознание в отношении генерального приемщика доходов Жана Баррийе, который обвинялся в "нескольких проступках, злоупотреблениях и преступлениях" против короля. Дознание привело к судебному процессу, который начался 1 июля 1450 года и завершился 9 июня 1451 года обвинительным приговором. По словам Жана Шартье, Баррийе, находившийся во время суда в тюрьме, во всем признался. Осужденный за "оскорбление величества", он заслуживал смертной казни, но избежал ее, поскольку, король, следуя примеру Иисуса Христа, решил проявить милосердие. Тем не менее, Баррийе долгое время провел в тюрьме, и был вынужден заплатить большой штраф. Его имущество было конфисковано и передано нескольким придворным, в том числе Жану де Дюнуа, получившему таким образом прекрасный особняк в Туре[562]. Нескольких проходивших по этому делу сообщников Баррийе также примерно наказали.

Вскоре после этого Суд над Жаком Кёром, состоявшийся вскоре после процесса Баррийе, принял совершенно иной характер, хотя в некотором смысле он проходил в тех же рамках официального курса по борьбе за защиту государственной казны от расхищения.

Суд над Жаком Кёром

Этот судебный процесс, проходивший в несколько этапов с 1451 по 1453 год, впоследствии был признан сфабрикованным, беззаконным, плодом неблагодарности, зависти и политической близорукости. Запятнал ли он репутацию Карла VII как государя, внимательно относящегося к отправлению правосудия? Этот вопрос, безусловно, заслуживает рассмотрения. И в первую очередь из-за главного персонажа, который действительно был человеком необычным. Жак Кёр был предприимчивым купцом, главой компании действовавшей самых разных областях, финансовым чиновником на королевской службе, и все это в период между 1420 и 1450 годами, когда во Франции, в разной степени в зависимости от региона, экономическая жизнь была в лучшем случае вялой и в целом депрессивной. Конечно, ситуация не везде была одинаково катастрофической, так например, Тулузен, Пуату и Турне были относительно процветающими регионами. В Оверни дела шли также относительно неплохо, хотя она сильно пострадала в 1370-х годах. В Бретани, которую война в основном не затронула, все было довольно хорошо. С другой стороны, экономическая ситуация была откровенно плохой в значительной части Нормандии, Иль-де-Франс (особенно в Париже, о чем свидетельствует Дневник Парижского Буржуа) и Шампани. Что касается крупной международной торговли, то она, как правило, обходила Францию ​​стороной из-за отсутствия рынков сбыта и безопасности на дорогах.

Жак Кёр, родился в Бурже около 1395 года, и был сыном зажиточного торговца мехами. В следствии женитьбы от стал зятем Жанны Руссар (или Ронсар) дочери мэтра Буржского монетного двора. После неудачного начала (его обвинили в преднамеренной порче монеты), Жак 1438 году стал королевским казначеем. На этом посту его роль заключалась в обеспечении самого короля, а также членов его семьи и двора предметами роскоши соответствующими их образу жизни и вкусами: дорогими шерстяными и шелковыми тканями, драгоценностями, мехами, специями, а также оружием и гобеленами. Для этого Кёр открыл "бутики" (boutiques, слово итальянского происхождения), сначала в Бурже, а затем в Туре. Его современники привыкли называть его без уточнений Аржантье (Серебряных дел мастер). В это же время он смело включился в большую торговлю с Востоком (Триполи, Бейрут, Александрия), конкурируя с купцами Венеции, Генуи, Ливорно, Барселоны и Марселя. Благодаря прибыльной торговле и своим быстроходным галерам под названиями Нотр-Дам Сен-Жак, Нотр-Дам Сен-Мишель, Нотр-Дам Сен-Дени, он мог в изобилии наполнять свои склады и торговые фактории товарами закупленными по более низким ценам. Кёр также вкладывал деньги в производство шерстяных тканей в Берри и сукна и шелка во Флоренции. Он был связан с импортом из Северной Италии и налаживанием производства, в частности в Туре, доспехов (шлемов-саладов, латных доспехов, бригандин), предназначенных, начиная с 1445 года, для экипировки ордонансовых рот. По поручению королевской власти, он принимал участие в сборе налогов и торговле солью, как средиземноморской, так и атлантической. Его финансовые ресурсы позволили ему стать кредитором нескольких великих сеньором и дворян меньшего ранга, а также ссужать значительные суммы Карлу VII, который постоянно испытывал нехватку денег. Начиная с 1440-х годов, как это обычно происходило с купцами по мере их обогащения, он стал вкладывать деньги в земельные владения, которые считались более надежными (и более почетными), чем движимый капитал. Для этих покупок он выбрал хорошо знакомую ему местность: Бурбонне, Берри и Пюизе. Возможно, Кёр надеялся, что с восстановлением мира доходы от этих земель увеличатся. В любом случае, он купил их по дешевке. Всегда стремясь разнообразить свою деятельность, он взял в аренду серебряно-свинцовые рудники Пампайи в Лионне. Его деятельность была поистине международной (каким-то образом он смог преодолевать языковые барьеры). Даже Атлантический мир (Ла-Рошель), даже Северная Европа (Брюгге, Шотландия) не были для него чуждыми. Он явно освоил механизм векселей, что позволило ему избежать дорогостоящего и опасного перевоза денег из одного места в другое. Он разбирался в драгоценных металлах: например, он знал, что из-за разницы в соотношении золота и серебра выгодно продавать серебро на Востоке и ввозить взамен золото, что он и делал без зазрения совести. Все благоприятствовало тому, чтобы он разбогател: рассказывали, что Жан де Бюэй, адмирал Франции, выкупил за 24.000 экю принадлежавшее Аржантье право, на три четверти суммы выкупа за Джорджа Невилла, барона Абергавенни, захваченного в плен во время Нормандской кампании 1449 года, причем последняя четверть принадлежала графу Дюнуа. В ожидании выплаты выкупа пленника держали в Пюи-ан-Веле под присмотром компаньона Жака Кёра. Мы можем говорить о его разносторонности его деятельности в такой степени, которая была неизвестна во Франции до него. Он намного превзошел ту роль, которую итальянские купцы, особенно из Лукки (такие как Дино Рапонди), играли при французском дворе в начале XV века, например, при Иоанне Беррийском или Филиппе Бургундском. Нельзя не поразиться тому устойчивому напору, который он сумел придать своим многочисленным инициативам. Он всегда был открыт для деловых предложений. Одним словом, ему стоит отдать должное за необыкновенную смелость в принятии решений и деловое чутье.

Иногда его предприятия субсидировала государственная казна, так в 1446 году Карл VII выделил Кёру 3.000 турских ливров "как часть более крупной суммы […], чтобы помочь ему в расходах и издержках, которые он согласился понести для поддержания нескольких галер и других fustes [легких, быстроходных судов], которые упомянутый Жак построил за свой счет для пользы и развития торговли" в Лангедоке[563].

Естественно, что Аржантье был заинтересован в хороших отношениях с истеблишментом, включая церковный (его сын Жан стал архиепископом Буржа в 1446 году, в возрасте 21 года, благодаря благосклонности короля и милости Папы). Жерар Маше считал себя его другом, готовым защищать его от любых интриг. Кёр одновременно вел множество дел и похоже обладал исключительной памятью. Он мог найти общий язык с любым человеком. Примером может послужить его встреча в Монпелье в 1447 году, или около того, с известным бургундским рыцарем Жаком де Лаленом (1421–1453), считавшимся величайшим турнирным бойцом своего времени. В анонимном Жизнеописании (Vie) Лалена рассказывается, что возвратившись из Барселоны он был "великолепно чествован" "Аржантье Франции". Последний поспешил показать рыцарю свой "бутик, где было много золота и других роскошных драгоценностей и колец". Жак Кёр, в честь герцога Бургундского, предложил ему взять все, что понравится, но Лален отказался, поскольку по милости своего "суверенного господина" он ни в чем не испытывал недостатка. Аржантье, тем не менее, предложил Лалену свои услуги: "возможно, вы заложили в каком-либо городе дорогую вам вещь, в таком случае я охотно помогу вам ее вернуть, потому что вряд ли есть королевства или провинции, где у меня нет моих деловых партнеров, я им напишу и они доставят вам вашу вещь туда, куда вы пожелаете". Другими словами, Жак Кёр предложил написать, например, купцу в Барселоне, которому Лален мог оставить золотую цепь в качестве залога для получения ссуды, и тот за счет Аржентье, спишет долг с Лалена и вернет его залог. В результате Аржантье становился кредитором Лалена, а тот его должником[564].

Если использовать современную терминологию, то Жак Кёр был одновременно президентом своей компании, ее финансовым директором, коммерческим директором, менеджером по персоналу и связям. У него были партнеры, которые инвестировали в тот же бизнес, что и он, и делили прибыль пропорционально своим инвестициям. У него были слуги, которые оставались верны ему на протяжении всей жизни. Некоторые из них, например, Гийом де Варье, вращались при дворе Людовике XI, что свидетельствует об их деловых способностях. Хотя Кёр умел делегировать полномочия, вся структура замыкалась именно на него. Это сильно отличалось от коллективизма английских компаний Стейпл и Купцов-авантюристов (Merchants adventurers) или немецкого Ганзы; что касается компании Медичи, то она представляет собой гораздо более четко организованную структуру. Тем не менее, мы не можем четко представить себе, как Кёр богател, поскольку в нашем распоряжении есть не более чем фрагменты его коммерческих счетов, которые, возможно, не очень хорошо велись. Точно так же не сохранилось ни одного отчета о его деятельности на посту Великого мэтра серебряных дел, хотя он занимал эту должность более двадцати лет. Известна лишь малая часть его путешествий, в частности из Александрии в Руан через Рим и Лион. Лишь Бертрандон де ла Брокьер в своем рассказе о поездке на Восток с целью шпионажа по поручению Филиппа Доброго сообщает, что познакомился с Кёром в 1432 году в Дамаске, когда тот находился в самом начале своей карьеры. По слова Брокьера, среди французских, венецианских, генуэзских, флорентийских и каталонских купцов был будущий Аржантье, который сообщил ему, что галера из Нарбона должна была выйти из Александрии в Бейрут, чтобы загрузиться пряностями и другими товарами. Именно за таким товаром он и его спутники прибыли в Сирию[565]. Несмотря на то, что документальных свидетельств его деятельности относительно много, их слишком мало в архивах его компании.

Возможно, что именно его жена, Масе де Леодепарт, способствовала его восхождению по ступеням социальной лестницы. Несомненно, что он искренне заботился о социальном и коммерческом успехе своей семьи. Король не только облагодетельствовал Кёра, но и аноблировал сделав своими придворным. На миниатюрах он даже изображен в рыцарских доспехах. За это он постоянно стремился всячески угождать королю, так в 1449–1450 годах он распорядился построить и украсить капеллу рядом с домом главы капитула Буржского собора. Среди прочего, в капелле была изображена личная эмблема Карла VII: на красно-бело-зеленом поле, солнце, белые розы и ирисы, и, конечно же, флер-де-лис. Надпись на латыни приглашала короля продолжить отвоевание его королевства.

Тома Базен считает, что именно Аржантье был первым во Франции, кто снарядил и вооружил галеры, экспортирующие французские товары на Восток и импортирующие "шелковые ткани и всевозможные специи", которые затем продавались во Франции, а также в Каталонии и других странах. До этого, по его словам, эти товары привозили только венецианцы, генуэзцы и каталонцы. Именно эта морская торговля позволила ему сколотить состояние и возвести в Бурже роскошный особняк, достойный короля. Кёр умело распоряжался своим состоянием, поскольку для отвоевания Нормандии, смог одолжить Карлу VII единовременную сумму в 100.000 экю[566].

Из рассказов хронистов, упоминающих Кёра, в связи с судом над ним, тем самым давая историку представление о том, каким его видели некоторые из его современников, следует привести мнение Матье д'Эскуши. Последний характеризует его как "человека незнатного происхождения", который "своим умом, доблестью и хорошими манерами настолько проявил себя, что имел возможность вести несколько крупных дел". Здесь, конечно же, имеется в виду знаменитый девиз Кёра, упомянутый другим хронистом, Жаком Дю Клерком: «Его девиз гласил: "Для храброго сердца нет ничего невозможного"»[567]. Что очень похоже на девиз благородного рыцаря. Матье д'Эскуши продолжает: "У него на службе находились несколько клерков и агентов, которые торговали упомянутым товаром во всех христианских королевствах и даже в Сарацинии. На море он содержал за свой счет несколько больших кораблей, которые ходили в Берберию (Северную Африку) и Вавилон (Египет), чтобы закупать товары", и это с разрешения турок и того, кого называли Вавилонским Султаном (Мамлюкский султан). Таким образом, уплатив все необходимые пошлины, он "привозил из упомянутых стран золотые и шелковые ткани всех видов и цветов, всевозможные сукна, годные как для мужских, так и женских нарядов, а также меха куниц и другие диковинные вещи", которые невозможно приобрести даже за золото или серебро "по эту сторону границ", то есть в Западной Европе. Через его руки проходили экзотические предметы роскоши. "Он поручал своим агентам продавать, как в королевской лавке [магазине серебряных изделий], так и во многих местах королевства [Лионе, Монпелье и т.д.] и за его пределами [Женева], всевозможные товары, о которых только может помыслить человек. И многие люди, вельможи, купцы [две категории, которые, когда пришло время, стали ему врагами] и другие были сильно поражены. Каждый год он зарабатывал больше, чем другие купцы королевства [обида фундаментальная]. Под его началом было триста факторий, которые были разбросаны по нескольким странам, как на суше, так и на море"[568]. О Кёре ходили легенды, так по словам Жака Дю Клерка, "он был настолько богат, что говорили, будто его лошади и мулы были подкованы серебряными подковами"[569].

Тома Базен во второй раз упоминает Жака Кёра, когда обсуждает его арест и осуждение в целой главе своей Истории Карла VII. Из его комментариев приведем только общую оценку: "Он был человеком неграмотным [не знал латыни], но высокого ума, мудрым и искусным в делах"[570].

Правда, в одном из своих посланий, написанном в 1445 году своему брату Гийому, только что назначенного канцлером Франции, Жан Жувенель гораздо более сдержан. Что касается "пышности приемов в шикарных особняках", то он задает вопросом: откуда берутся деньги на всю эту роскошь? Ответ ясен: из налогов, собранных на войну. Настоящая растрата государственных средств. Вина тем более серьезная, что те, кто занимается поставками всех этих товаров, получают скандальную прибыль, например, продавая королю по 30 или 34 экю части доспехов, которые по рыночной цене стоят всего 15 или 16. То же самое относится и к мехам. Жан Жувенель провел собственное расследование и выяснил, что сотня соболиных спинок стоит в Париже 10 ливров, а "купец" продает их (королю и придворным) по цене от 60 до 80 ливров и это не за целые шкурки. Двойной обман. Жан Жувенель продолжает: "Те кто занимается подобными вещами, являются дурными людьми". Он утверждает, что видел письма, написанные рукой Аржантье, в которых тот оценивает свое состояние в 500.000 или 600.000 экю (но это только на 1445 год) и объясняет такое быстрое обогащение тем, что Кёр "прикарманил все товары в этом королевстве, и везде завел свои лавки, [которые] приносят богатство только одному человеку а не тысячи торговцам". Он не только, как бы мы сказали, монополизировал всю большую торговлю, но и, когда он ссужает деньги в долг королю, то делает это "под грабительские ростовщические проценты". Хуже того, его ссуды частично состояли из "посуды или украшений" (а не денег), что позволяло прибегать к всевозможным махинациям[571]. Говоря словами Жана Жувенеля, обиды накапливались, и это в то время когда Жак Кёр был в полном фаворе у короля (1445 год).

С другой стороны, для Гийома Лезера, кантора Гастона IV, графа де Фуа, Кёр был "разумеется, мудрым человеком", полностью профинансировавшим осаду Дакса в 1442 году[572].

Последнее свидетельство, последовавшее за его осуждением, принадлежит Жоржу Шатлену. В отрывке, в котором хронист оценивает весь период царствования и самого короля, характеризуя его как недоверчивого и завистливого человека, он пишет: Карл VII "стал известен за морем в Леванте благодаря деятельности своего казначея Жака Кёра, самого успешного купца в мире, которого король приказал заключить в тюрьму и конфисковать его товары. После вынесения Кёру смертного приговора, он с помощью какой-то хитрости совершил побег и умер в изгнании"[573]. Тут автор явно намекает на неблаговидное поведение короля. Шатлен возвращается к личности Аржентье в своем трактате Храм Боккаччо (Le Temple de Boccace) (1463–1464), где называет его человеком "благородным из-за его добродетели и славных дел". Другими словами, согласно понятиям того времени, Кёра облагородила сама его добродетель. "Человек трудолюбивый с обширными познаниями, понимающий суть вещей и обладающий большим авторитетом", умеющий ответственно вести дела, какими бы важными они ни были, и все это ради выгоды и славы своего господина, о которых он заставил узнать все народы. Он был ничем, но стал мультимиллионером. "Он дошел своим умом от сотни до ста тысяч и от ста тысяч до нескольких миллионов". Он на своих кораблях объездил весь Левант: "В Восточном море не встречалось ни одного корабля, мачты которого, не были бы украшены иначе, как флер-де-лис", что, конечно же, не соответствует действительности. "Его взор охватывал весь мир, который он стремился покорить"[574].

Но почему же тогда случился жестокий позор, суд и падение этого исключительного человека, посвятившего свой гений славе французской короны? Почему колесо фортуны низвергло его с высот в пропасть? Хронисты Герольд Берри и Марциал Овернский не упомянули судебный процесс над Кёром и словом. Что касается Жана Шартье, то он говорит только о торжественном оглашении приговора канцлером Франции, которое состоялось в Лузиньяне 29 мая 1453 года во время заседания суда под председательством Карла VII. Несмотря на преступления, которые привели Жака Кёра к смертному приговору и конфискации имущества, король, заботясь о справедливости и предпочитая, по образу Божьему, милосердие суровости правосудия и учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого, даровал Аржантье жизнь. При этом тот был приговорен к выплате 100.000 золотых экю в качестве компенсации за неоценимые суммы, которые он вымогал у подданных короля, плюс 300.000 экю за многочисленные преступления, совершенные против них же; что касается остального его имущества, то король конфисковал его, где бы оно ни находилось; Кёр был лишен всех королевских должностей и навсегда изгнан из королевства Франция. Но главная претензия заключалась в его поведении по отношению к неверным. Он продавал им оружие и выдал сарацинам одного христианина, укрывшегося на его галере. Поэтому Жак Кёр был приговорен выкупить его у неверных или, если это окажется невозможным, выкупить вместо него другого (как это делал Орден Мерседариев[575]), и чтобы загладить свою вину за эти два преступления, он должен выл с 10-фунтовой свечой в руках, "просить милости у Бога, короля и правосудия"[576].

Жак Дю Клерк пишет, что после своего побега Жак Кёр, который, как говорили, имел состояние в миллион золотых экю только во Франции, отправился в Рим где имел "много товаров, которые он вывез из королевства". К претензиям, упомянутым Шартье, он добавляет, что Кёр отправил к сарацинам специалистов, которые научили их делать оружие (то, что мы бы назвали передачей технологий врагу).

Заключение Шатлена, как обычно, носит морализаторский характер: Аржантье был ослеплен своим богатством. Тот, чьи сокровища были разбросаны по всему миру, тот, чьи корабли плавали по "чужим морям", тот, кто одолжил королю 400.000 экю на отвоевание Нормандии, закончил свою жизнь в изгнании, вдали от "французского королевства", которому он оказал столько услуг. Хронист представляет его кающимся в том, что он не смог умерить свою жадность.

Матье д'Эскуши, который был достаточно хорошо информирован, представляет ответы Жака Кёра на выдвинутые против него обвинения в таких выражениях: всю свою жизнь он служил королю, "благоразумно и законно" и ничего не поимел за его счет; он "занимался честной торговлей", и именно таким способом приобрел свое состояние; он признается в неведении относительно раба-христианина, который сбежал, а затем вернулся; он вспоминает о личной встрече с Карлом VII, во время которой, признался, что получил большую прибыль в стране неверных благодаря безопасным перевозкам на своих галерах товаров, предоставленных султаном в обмен на пошлины, которые в любом случае был весьма умеренными, но все это делалось ради пользы короля. Рассказывали, что он заявил королю: "Сир, все что мое — Ваше". И именно по этому случаю, король попросил Кёра одолжить ему денег на отвоевание Нормандии, что тот и сделал, за что получил разрешение послать султану, через своего поверенного, в качестве личного подарка доспехи и оружие. Хронист также упоминает о великолепно обставленном особняке Кёра в Бурже, "таком просторном, что его вполне можно было бы назвать королевском". Наконец, Аржантье отверг обвинение в отравлении Агнессы Сорель "и для этого он предоставил все доказательства". Странное признание! Можно предположить, что это обвинение, выдвинутое интриганкой Жанной де Вандом, дамой де Мортань, о котором было сообщено королю, стало тем эмоциональным толчком, который и вызвал судебный процесс, более чем через год после смерти фаворита.

Тома Базен считает, что Жак Кёр стал жертвой злопыхателей и завистников, которые убедили короля в его виновности в смерти Агнессы. Упомянув о неправомерных налоговых поборах с подданных короля в Лангедоке и запрещенной торговле с неверными, он спешит добавить, что эти обвинения были "скорее выдумкой его соперниками, чем правдой (по крайней мере, по мнению многих людей)".

Значит ли это, что осуждение Жака Кёра определенно не является заслугой короля или судей, которые вели процесс? Аржантье совершил лишь мелкие проступки, совершенно несоразмерные с оказанными им услугами. Он стал жертвой неблагодарности Карла VII, конкуренции со стороны купцов Юга, которые не без оснований были недовольны монополизацией Кёром торговли с Востоком, и негодования придворных, с завистью смотревших на его возвышение и богатство. Были также люди, очень желавшие занять его место, среди которых и Отто Кастеллан, сменивший Кёра на посту казначея в 1454 году.

Однако нельзя сказать, что обвинения против Кёра были сплошь вымышленными и малозначимыми. Например дело о выдаче молодого раба-христианина эфиопского происхождения могло сильно шокировать публику, тем более что, вернувшись в Александрию после службы конюхом у архиепископа Тулузского, он отказался вновь принять ислам[577]. Налоговые поборы, совершенные в Лангедоке, были доказаны, а экспорт в Левант серебряных слитков более низкой пробы, чем положено[578], явно подрывал честь короля, поскольку они были помечены клеймом с флер-де-лис.

Конечно, суд над ним нельзя считать образцом беспристрастного правосудия, так как подсудимому не был предоставлен адвоката и ему угрожали применением пыток. Поэтому, как же мы должны относиться к его признаниям?

Поразительно, что при чтении протоколов суда, обнаруженных несколько лет назад[579], в качестве смягчающих обстоятельств Кёр выдвинул желание "возродить навигацию Франции" и тот факт, что он получил разрешение на торговлю с неверными как от Папы, так и от короля. Правда, он вывозил серебро, но взамен привозил золото, не только для своей выгоды, но и для общественного блага всего королевства. На допросе вся его горечь проявляется в ответе: "Он искренне верил, что за оказанные услуги, его отблагодарят совсем иначе"[580].

Говоря современным языком, Жак Кёр совершил три вида правонарушений: незаконное получение процентов по займам, коррупция и злоупотребление служебным положением. Таким образом, он был мошенником[581] и не только, поскольку, судя по всему, он изготовил копию Тайной печати Карла VII, и некоторое время имел в своем распоряжении чистые листы, скрепленные подделанной подписью короля. Должен ли был последний смотреть на все это сквозь пальцы из-за многочисленных талантов Кёра, а также, потому что он слишком долго позволял ему это делать из-за собственной слабости или некомпетентности?

С воцарением Людовика XI семья Кёра потребовала его реабилитации. Но напрасно. Члены суда, принимавшие участие в вынесении приговора 1453 года, выступили против этого. Два президента Парламента, Эли де Торретт и Симон де Нантер, пришли к королю и заявили, что если он отменит приговор, "который был справедливым и разумным", это будет означать, что все будущие приговоры, все постановления Большого Совета также могут быть отменены, что "полностью затронет Его Королевское Величество". Одним словом, вся судебная система королевской власти была под угрозой дискредитации. Следует сказать, что согласно интерполяции в Скандальной хронике (Chronique scandaleuse), достоверность которой не вызывает сомнений, истцы предоставили неполный документ, в котором были представлены не все обвинения. Некоторые из статей отсутствовали, о чем свидетельствует сохранившийся протокол секретаря суда. Несмотря на все это, Людовик XI вернул наследникам Аржантье особняк в Бурже и другое имущество, сам же изгнанник умер на острове Хиос 25 ноября 1456 года, участвуя в организованной Папой Каликстом III морской экспедиции против турок[582].

Лишилось ли таким образом королевство предпринимателя обладавшего незаменимым талантом и навыками межличностного общения, который мог бы в течение длительного времени вносить вклад в экономическое восстановление страны? Этого нельзя исключать. Однако, с точки зрения королевской власти, его осуждение не помешало налогам продолжать поступать в государственную казну, а серебряных дел службе нормально функционировать. Что касается "французской" торговли с Востоком, то она не прекратилась, особенно если учесть деятельность марсельских судовладельцев. Карл VII, помиловал и вернул Жану де Виллажу, одному из главных агентов Жака Кёра, титул "капитана галер Франции"[583]. На аукционе со стартовой ценой в 6.000 турских ливров галеры Жака Кёра были приобретены за 9.000 ливров купцом из Монпелье Бертраном де Во. "Плавания" на Восток могли возобновиться, и Карл VII уведомил об этом султана Египта, правителей Туниса, Беджая, Орана и короля Неаполя[584].

Естественно, что продажа имущества Аржантье под руководством добросовестного прокурора Жана Дове отчасти пошла на пользу ловким спекулянтам, поскольку в торгах участвовало не очень много желающих, но купив дом Жака Кёра в Туре за 1.250 экю, знаменитый королевский канонир Жиро де Саман, несомненно, совершил хорошую сделку. Сумма, в конечном итоге взысканная королевской казной, была оценена в 300.000 турских ливров (тогда как 400.000 экю по приговору соответствовали 550.000 турским ливрам). Товары Аржантье перешли к Карлу VII, но его долги так и не были выплачены, в соответствии с принципом "король не выплачивает никаких долгов по товарам, которые достаются ему в результате конфискации". Нет уверенности, что к моменту ареста король закончил выплату значительных сумм, предоставленных Кёром для финансирование кампаний в Нормандии и Гиени, что является еще одной возможной выгодой для короны. Однако для Карла VII главной причиной устранения Кёра, по-видимому, стали не финансовые соображения, а скорее то слишком влиятельное положение, которое Аржантье занял при нем. Он стал слишком могущественным, и король лично повернул колесо фортуны.

Пересмотр приговора Жанне д'Арк

15 февраля 1450 года, вернувшись в Руан после краткого пребывания в аббатстве Жюмьеж с Агнессой Сорель, которая была уже тяжело больна, Карл VII написал своему советнику и доктору богословия Гийому Буйе, письмо по поводу заседания Большого Совета. В письме говорилось о Деве Жанне, которую схватили наши "враги и противники англичане" (роль бургундцев не упоминалась) и привезли в Руан. Она стала предметом судебного разбирательства со стороны "определенных лиц", которых они наняли для этой цели. В результате этого суда и из-за большой ненависти, которую они испытывали к ней, они жестоко, "беззаконно и вопреки разуму", предали ее смерти. Однако король желает знать правду об этом деле и поэтому просит своего советника все выяснить. Как только сведения будут собраны, он должен будет отправить их в запечатанном виде королю и его Большому Совету. В то же время Буйе назначался ответственным за изъятие, при необходимости с помощью принуждения, у их владельцев "документов процесса или других вещей, касающихся данного вопроса" и за передачу всего этого королю. Юстициариев, офицеров и подданных короля просили подчиняться предписаниям советника[585]. Это распоряжение стало началом процесса по пересмотру приговора Жанны д'Арк, который завершился лишь шесть лет спустя. Но, начиная с этого первого шага, для короля дело было решенным ― Жанна стала жертвой ненависти своих врагов, а ее осуждение на казнь было несправедливым.

Значит ли это, что Карл VII так всегда и считал, и, что ему потребовалось двадцать лет, чтобы признать это официально? На самом деле, с 1430 по 1450 год ничего не известно о том, что чувствовал король к героине. В частности, не исключено, что он был убежден рассказом о ее суде и казни, изложенным в хитроумно составленных письмах, написанных от имени Генриха VI в июне 1431 года, которые были предназначены для широкого распространения и о которых он должен был знать. Точно так же король, несомненно, знал о похождениях Лже-Жанны д'Арк, поскольку та стремилась приблизиться к нему и в 1440 году была вызвана в Париж Парламентом и Университетом. Во дворе королевского дворца ее показали народу, который, возможно, видел в ней истинную Деву, чудесным образом избежавшую костра, чтобы убедить собравшихся ее самозванстве[586].

Не исключено, что именно отвоевание Руана в ноябре 1449 года привело к изменению отношения короля к Жанне. Если бы он сомневался в собственном поведении, он мог бы обратиться за сведениями к тем судьям на процессе 1431 года, которые теперь перешли на его сторону, и в частности к Тома де Курселю, который, сыграл решающую роль в составлении обвинительного приговора и, возможно, хранил копию этого документа. Но Карл VII не пошел на этот шаг, и никто его к этому не побуждал. В конце 1449 и первые недели 1450 года, теперь, когда Руан был "освобожден", стали усиленно распространяться слухи о суде над Жанной и обстоятельствах ее смерти, к тому же появилась возможность ознакомиться с той или иной из шести копий судебного решения (один оригинал и пять заверенных копий). Находилась ли эта предполагаемая копия в архиве в замка Руана, или во владении одного из клерков, или инквизитора Жана Ле Мэтра, который все еще был жив? Это узнать невозможно. Не исключено, что королевское письмо от 15 февраля 1450 года только придало официальный статус начинанию, которое Гийом Буйе уже начал самостоятельно. Церковная карьера Буйе подтверждает его компетентность: выходец из епархии Суассона, он учился в колледже Дорман-Бове Сорбонны, с 1445 или 1446 года был деканом кафедрального собора в Нуайоне, епископ которого Жан де Майи, все еще занимавший свой пост в 1450 году, был в свое время твердым сторонником англичан.

Возможно, королю сообщили, что во время суда Жанна проявила по отношению к нему образцовую преданность. Разве она не сказала, что дала имя Карл, "в честь своего короля", мальчикам, когда ее просили стать их крестной матерью?[587] И разве в момент отречения она не заявила, что к предпринятым по ее инициативе действиям никто не причастен, ни ее король, ни кого-либо другой? Если и существует какая-то вина, то только ее[588]. Ни малейшего упрека в адрес Карла VII.

Для того чтобы начать пересмотр дела Жанны, результатом которого могла быть только реабилитация, необходимо было преодолеть главное препятствие, а именно убедить короля проявить к этому интерес, когда, возможно, он хотел бы перевернуть эту страницу и забыть о тяжелых годах.

Важную роль следует отвести меморандуму, который Буйе представил королю, возможно, в конце 1449 или в первые несколько недель 1450 года[589]. В самом начале этого документа он настаивает: "Честь христианнейшего короля Франции требует, чтобы беззаконный и скандальный приговор, умаляющий славу королевской короны, вынесенный этим епископом Бове [Пьером Кошоном], противником короля, не был похоронен в тишине. То, что замалчивание этого беззаконного осуждение, унижает честь короля, очевидно, поскольку именно на службе у короля Дева был осужден как еретичка и вызыватель демонов". Какое пятно ляжет на королевский трон, если впоследствии наши противники станут напоминать людям, что король Франции принял в свою армию женщину, которая была еретичкой и вызывала демонов. Не следует пренебрегать своей репутацией, особенно если она касается целого королевства или народа. "Король-победитель" обязан "возвеличить" невиновность Девы и добиться того, чтобы несправедливый суд над ней был всячески рассмотрен учеными теологами и юристами. "Если будет установлено, что она непорочна как по форме так и по содержанию […], пусть приговор в отношении нее будет пересмотрен как беззаконный", "чтобы заставить замолчать тех, кто выступает против, и чтобы приверженность королевского дома [истинной вере] осталась нерушимой". Разве единственной целью Девы не было "вырвать королевство из рук врагов"? Для этого "она пробудила ленивых и трусливых", и после ее вмешательства "мужество и сила изумленных противников не переставали слабеть". В оставшейся части своего меморандума Буйе, который, очевидно, внимательно изучил документы судебного процесса, взялся опровергнуть три основные обвинения, выдвинутые Кошоном, касающиеся откровений виденных Жанной, ношения ей мужской одежды и ее отказа покаяться перед Церковью. В частности, судьи на процессе 1431 года должны были прекратить ее допрос с того момента, как она заявила: "Отправьте меня к Папе", потому что "только Папа должен был решить, от какого духа исходят ее видения" — доброго или злого. Наконец, Буйе посвящает целое эссе тому, чтобы показать, что при составлении двенадцати статей, представленных в Парижский Университет, были упущены многие моменты, а многие другие искажены, что к тому же оправдывает его коллег и они никоим образом не несут ответственности за смерть Жанны[590].

В соответствии с указаниями короля, 5 марта 1450 года Гийом Буйе взялся собрать показания семи человек, которые присутствовали или участвовали в суде над Жанной д'Арк и были свидетелями последних минуты ее жизни. Можно предположить, что впоследствии Карл VII был проинформирован о содержании этих свидетельств. Возможно, его задело одно из возражений, выдвинутых нормандским священником Жаном Ложье, о котором вспоминает секретарь суда Гийом Маншон: по мнению Ложье, суд был недействительным, поскольку затрагивал честь короля Франции, на чьей стороне была Жанна, а он сам даже не был вызван в суд, как и его представители. Короля мог заинтересовать и другой эпизод. Это была проповедь Гийома Эрара на кладбище Сент-Уэн 24 мая 1431 года, о чем поведал Жан Массье. Говорили, что он во всеуслышанье заявил обвиняемой: "Над Францией, которая была самой христианской страной, просто издеваются. А Карл, который называет себя королем и вашим правителем, ведет себя, как еретик и схизматик, каковым он и является, поскольку пользуется услугами, опороченной, обесчещенной и бесполезной женщины". И это относилось не только королю, но и к поддерживавшим его клирикам, поскольку те не распознали в этой женщине еретичку, хотя, ее и допрашивали. По словам Массье, Гийом Эрар два или три раза возвращался к обвинению, а затем, указывая пальцем на обвиняемую, сказал: "Это я говорю тебе, Жанна, я обращаюсь к тебе, и повторяю, что твой король — еретик и схизматик". На что Жанна ответила: "Клянусь моей верой и утверждаю даже ценой моей жизни, что наш благословенный государь является благороднейшим христианином из всех христиан, больше всего любящим христианскую веру и Церковь, а не таков, как ты говоришь"[591]. Прочитав такой ответ Девы Карл VII мог бы прослезиться, ведь Жанна д'Арк, несмотря на все выпавшие на ее долю испытания, осталась ему до конца верна.

Согласия короля на подход Буйе к этому делу и заверения в том, что Парижский Университет не будет опорочен, было все-таки недостаточно. Для отмены приговора 1431 года нельзя было полагаться только на комиссию клириков. Нужны нужен был процесс происходящий в настоящем трибунале, который по своему статусу был бы бесспорно выше того, который когда-то возглавлял Кошон. Решающий шаг в этом направлении был сделан в 1452 году, кардиналом Гийомом д'Эстутевилем, папским легатом во Франции, Дофине и Савойском герцогстве. Кардинал был значительным политическим деятелем, прослужившим в папской Курии двадцать лет, но не забывавшем о своем французском происхождении и нормандских корнях. Он был назначен легатом буллой от 13 августа 1451 года, и написал об этом королю из Рима 28 августа. В своем письме Эстутевиль напомнил, что является "душой и слугой" короля, и охарактеризовал свою миссию так: "Заключить мир между Вами и Вашим племянником из Англии […], чтобы умиротворить оба королевства". Возможно, что в его намерения также входило выяснить, можно ли отменить или хотя бы смягчить Прагматическую санкцию. Но это дело было еще более сложным, чем в 1438 году, поскольку на Соборе Церкви Франции в Шартре в 1450 году был предъявлен прецедент, а именно знаменитая Прагматическая санкция Людовика IX Святого. И эта подделка была убедительной, по крайней мере, для Тома Базена, который утверждал, что видел ее "написанной и запечатанной". Известно также, что, оказавшись в Париже, Эстутевиль приступил к реформированию Парижского Университета[592].

Сначала Карл VII негативно отреагировал на известие о прибытии легата, а затем просто позволил этому случиться. 27 февраля 1452 года Гийом д'Эстутевиль смог написать Франческо Сфорца, герцогу Милана, что он получил теплый прием у короля находившегося в Туре. После этой встречи, содержание которой неизвестно, кардинал, по собственной инициативе или по настоянию Буйе, отправился в Руан в сопровождении "второго инквизитора еретических извращений в королевстве Франция, делегированного апостольской властью", доминиканца Жана Бреаля. Оба прибыли в Руан 1 мая и были с почестями приняты муниципалитетом. На следующий день были допрошены свидетели по списку из 12 статей. Двенадцатая статья заканчивалась следующими словами: "Осуждение упомянутой Жанны, вызванное ненавистью и необузданной страстью судей, было и остается публичным и печально известным в городе и епархии Руана и во всем королевстве Франции". Поэтому разве не следовало создать настоящий трибунал? Был даже назначен защитник в лице Гийома Превото, выпускника юридического факультета, который впоследствии стал главным адвокатом семьи Девы во время реабилитационного процесса. Один из свидетелей, богослов Пьер Миге, на заданный ему вопрос ответил, что ему кажется очевидным, что англичане действовали так, как действовали, потому что они "стремились доказать, что Дева была еретичкой, чтобы опорочить короля Франции", и это было "их очевидным намерением". Возвращаясь к эпизоду с Гийомом Эраром, другой свидетель "считает, что тем двигало, помимо прочего, желание опорочить Его Королевское Величество". Третий свидетель показал, что: "Ими всеми двигало, помимо всего прочего, желание опорочить короля Франции как приютившего женщину которая была еретичкой и колдуньей. Если бы она не воевала с англичанами, они бы не возбудили против нее такого дела".

6 мая, вынужденный покинуть Нормандию, кардинал д'Эстутевиль попросил Филиппа де Ла Роза, казначея и каноника Руанского собора, продолжить допрос свидетелей. Филипп был сыном королевского секретаря и нотариуса, получил степень по каноническому праву и в 1448 году служил в Палате прошений королевского двора[593]. Организованные им допросы продолжались до 10 мая, и по-прежнему проходили в присутствии инквизитора Жана Бреаля. На этот раз опросный лист содержал 27 статей. Двадцать шестая статья гласила, что Жанна поддерживала партию христианнейшего короля Франции. 22 мая Гийом д'Эстутевиль объявил Карлу VII, что к нему прибудут Жан Бреаль и Гийом Буйе, которые объяснят "все, что было сделано на суде над Жанной Девой", и добавил, что сам принял это дело близко к сердцу, потому что оно "сильно" затрагивает честь короля. Однако, только в начале июля легат, возможно в сопровождении Буйе и Бреаля, смог встретиться с королем и более полно, чем в предыдущем году, проинформировать его об обстоятельствах судебного процесса по осуждению Девы. Два человека из окружения Гийома д'Эстутевиля, его секретарь Паоло Понтано и аудитор Теодоро де Леллис[594], получили задание написать для Николая V полный отчет по этому делу. В то же время Бреаль получил от короля 127 турских ливров двумя частями, чтобы покрыть все расходы "на изучение дела Жанны Девы". 31 декабря того же года, находясь в Лионе, он написал одному монаху-доминиканцу из монастыря в Вене (Австрия), что король принял это дело близко к сердцу, потому что чувствовал себя "очень сильно оскорбленным своими врагами англичанами", которые сожгли Жанну, чтобы обесчестить его и его королевство. Вопрос приобрел статус государственного дела. Что касается легата, то он, 3 января 1453 года, вернулся в Рим. Благодаря отчетам двух приближенных кардинала, Николай V, если предположить, что он с ними ознакомился, уже мог принять решение по этому делу, тем более, что Папа не мог не знать, что Карл VII просит его санкционировать пересмотр приговора Жанны. Но смог ли он выполнить просьбу короля, и если да, то в какой форме?

Дело в том, что Николай V умер 25 марта 1455 года, а его преемник, Каликст III, был избран 8 апреля и коронован 20 апреля. Возможно, что этот выдающийся юрист, сам был убежден в беззаконии суда 1431 года, а также хотел угодить христианнейшему королю, поскольку надеялся заручиться его поддержкой в организации великого крестового похода против турок, для чего 15 мая 1455 года издал соответствующую буллу. Отправление экспедиции было назначено на 1 марта 1456 года и для получения согласия и поддержки европейских государей в разные страны были назначены специальные легаты, в том числе для Франции — кардинал Ален де Коэтиви.

Согласно сочинению поэта начала XVI века Валерана де ла Варана, Карл VII написал письмо Каликсту III "с целью получить рескрипт, послуживший основой для дела"[595]. Это возможно, но документальных доказательств этому нет. Но зато сохранился текст рескрипта, публично оглашенного секретарем епископального суда Парижа Жаном де Крузи в соборе Нотр-Дам 17 ноября 1455 года. Датированный 11 июня 1455 года, он был адресован архиепископу Реймса (Жану Жувенелю дез Юрсену), епископу Парижа (Гийому Шартье) и епископу Кутанса (Ришару Оливье де Лонгею). В первой части рескрипта говорится о прошении, которое исходило не от короля (в конце концов, он был лишь мирянином), а от матери и братьев Жанны д'Арк и их семей. В этом прошении, которое тщательно обходило политический аспект дела, Жан д'Эстиве, организатор процесса, был объявлен главным виновником, поскольку именно он предоставил ложный отчет Пьеру Кошону и Жану Ле Мэтру, после того как "вероятно, подстрекал некоторых противников Жанны, ее братьев и матери". Целью прошения было восстановление "чести Жанны", а не Карла VII. Поэтому во второй части рескрипта Папа поручил трем названным выше прелатам "решить, справедливо ли будет принять к рассмотрению эти апелляции". В решении этого вопроса должен был участвовать "инквизитор по ереси в королевстве Франция" (очевидно, это был Бреаль) и даже, чего не произошло, субинквизитор и по уголовным делам в епархии Бове. Три уполномоченных судьи по пересмотру приговора могли быть назначены только с его согласия или даже по его предложению. Нельзя сказать, что в меморандумах, подготовленных несколькими богословами и канонистами, политическая ситуация 1429–1431 годов была полностью опущена. Тем не менее, в окончательном приговоре, зачитанном и оглашенном тремя уполномоченными судьями 7 июля 1456 года в большом зале архиепископского дворца в Руане, "в месте, где обычно заседает суд по делам такого рода", англичане ни разу не упоминаются, а только "восхитительное освобождение города Орлеана, поход на город Реймс и коронация короля". С другой стороны, в меморандумах говорится, что Жанна "очень настоятельно и часто" просила, чтобы ее дела и слова были переданы и представлены Святому Престолу. Речь шла о том, чтобы признать недействительным и аннулировать приговор 1431 года, очистить имя Жанны и оправдать. Приговор о недействительности предыдущего должен был быть опубликован немедленно после его вынесения, а затем должна была состояться процессия и проповедь в двух местах Руана: в Сент-Уэн, где Жанна была осуждена и на площади Старого рынка. В последнем месте, где Дева погибла в жестоком и ужасном огне, должен был быть воздвигнут крест в ее вечную память, "чтобы молить Бога о спасении ее души и других усопших". Было даже предусмотрено, что по воле судей этот приговор будет обнародован "в самых важных местах и городах этого королевства".

Согласно упоминанию в одном из воспоминаний о реабилитационном суде в Руане, "всеобщие процессии и проповеди, которые проходили с большой торжественностью и преданностью, открыли всему народу мерзость и беззаконие первого суда"[596]. Однако, нет никаких свидетельств того, что был воздвигнут какой-либо крест, хотя монах-августинец Филипп ди Бергамо, в опубликованном в Италии в 1497 году, сочинении пишет: "Через много лет [после сожжения] этот Карл, несомненно, очень добрый король, отвоевал город Руан, и на том самом месте, где была зверски сожжена Жанна Дева, в качестве памятника ее славе, приказал воздвигнуть очень высокий позолоченный крест их бронзы"[597]. Что касается обнародования оправдательного приговора в других местах, то о нем есть свидетельства только в Орлеане, где согласно городским отчетам, 21 июля в церкви Сен-Самсон, "по приказу […] епископа Кутанса и инквизитора веры", состоялась процессия "в честь Жанны Девы"[598].

Другими словами, это было далеко не все, что требовал, 18 декабря 1455 года, адвокат истцов Гийом Превото, а именно, возведение статуй с эпитафиями в Руане и других местах (в дополнение к крестам) и включение текста оправдательного приговора в хроники Франции[599]. Следует отметить, что Жан Шартье, историограф Карла VII, ничего не говорит о приговоре 1456 года, когда упоминает о суде над Жаком Кёром (1453) и герцогом Алансонским (1458). Не было и речи о строительстве часовни на месте казни Жанны, как предлагал Превото, да и кто бы за это бы заплатил?

Тем не менее, ничто из того, что было все-таки сделано, не могло быть сделано без одобрения короля. Без него скромная семья Жанны д'Арк вряд ли смогла бы добиться снятия с нее всех обвинений в ереси. Все оплатила королевская казна, причем она раскошелилась на весьма приличную сумму. Так, в 1457–1458 годах Роберт де Молен, один из королевских финансовых чиновников, выплатил довольно крупные суммы трем судьям, инквизитору, Гийому Буйе, инициатору дела Симону Шапито и даже адвокату семьи д'Арк Пьеру Модье. Что касается двух нотариусов, Дени Ле Комта и Франсуа Ферребука, то они получили 300 турских ливров за "составление и копирование в шести томов" судебных актов. Две копии предназначались для короля, остальные — для судей и инквизитора Жана Бреаля. По крайней мере, в нескольких архивах и "книжных хранилищах", память о реабилитации Жанны была сохранена. Именно король профинансировал поездку Жана Бреаля и двух других доминиканцев в Рим, чтобы сообщить Папе о результатах судебного процесса.

Таким образом, операция по реабилитации героини прошла успешно. Но Карл VII не был заинтересован в том, чтобы поступить так, как это сделал Генрих VI, который по окончании первого процесса, чтобы оправдать себя, потребовал сообщить всему христианскому миру о приговоре. В то же время мы вынуждены констатировать, что незнаем, что король думал о Жанне д'Арк спустя четверть века после того, как она вошла в его жизнь. Была ли у него возможность прочитать показания свидетелей о ней, собранные в 1450, 1452 и 1456 годах? Его самого не допрашивали, хотя ему было бы что рассказать, хотя бы об их первой таинственной встрече. Это не было юридически невозможным, поскольку несколькими годами ранее, проконсультировавшись с президентом Парламента, Жаном Рабато, король посчитал для себя возможным дать показания в суде по делу об убийстве Пьера де Жиака. Но в случае с Жанной д'Арк он решил иначе. По крайней мере, в отсутствие его реакции, у нас есть показания Жана, графа де Дюнуа и де Лонгвиль, королевского генерал-лейтенанта, которые были даны в Орлеане, 2 февраля 1456 года, Гийому Буйе в присутствии инквизитора, и которые тем более интересны, потому что граф в 1455–1456 годах, был в большом фаворе у короля. В письме от 5 марта 1455 года миланский посол смог написать своему господину Франческо Сфорца: "В настоящее время никто особенно не оказывает на короля Франции большого влияния, и тот, кто в настоящее время пользуется у короля наивысшим авторитетом, похоже, является монсеньором Орлеанским бастардом"[600]. Последнему вскоре предстояло выполнить деликатную задачу по аресту герцога Алансонского в 1456 году в Париже, через несколько дней после того, как последний также дал показания на оправдательном процессе Жанны. Орлеанский бастард был единственным, кто поведал о том, что у Жанны д'Арк были видения Святых королей Карла Великого и Людовика IX (покровителей королевского дома Франции). Дюнуа настаивал, что "Дева всегда считала, что необходимо отправиться в Реймс и короновать короля", потому что, по ее словам, "как только король будет коронован и помазан на царство", сила его врагов будет уменьшаться. Также сохранился отрывок, где граф повествует о разговоре произошедшем между ним и Жанной по дороге из Ла Ферте-Милон в Крепи-ан-Валуа (10 или 11 августа 1429 года). На вопрос Рено де Шартра, который также при этом присутствовал, она ответила, что хотела бы, если Богу будет угодно, отказаться от участия в военных действиях и удалиться в свою деревню. Это означает, что для Жанны ее миссия завершилась коронацией в Реймсе. Дюнуа возвращается к этому вопросу и в конце своих показаний, заявив, что когда Жанна серьезно говорила о войне и своем "призвании", "она никогда не утверждала ничего другого, кроме того, что ее послали снять осаду Орлеана, чтобы помочь страдающим людям в этом городе и в соседних местах и привести короля в Реймс для коронации"[601]. Здесь важно понимать, что, не удалившись после коронации, она превысила свои полномочия, а ее дальнейшие действия были просто личной инициативой — отсюда и неудачи. Мы знаем, что, вплоть до XIX века, это была официальная, "католическая и королевская", интерпретация произошедших событий[602]. Поскольку Жанна д'Арк с определенного момента делала только то, что хотела сама, короля нельзя было обвинить в неблагодарности по отношению к ней. Богословское и политическое объяснение, каким бы умозрительным оно ни было, все же не лишено логики.

Суд над герцогом Алансонским: король и пэры Франции

31 мая или 1 июня 1456 года, когда король находился в Бурбонне, наблюдая за действиями Дофина, Жан де Дюнуа в сопровождении парижского прево, Роберта д'Эстутевиля, отправился в особняк Иоанна Алансонского, чтобы арестовать его и его сообщников. Нет никаких свидетельств того, что все эти люди подозревали о грядущем аресте. Конечно, можно предположить, что Карл VII отдал приказ заранее. Новость быстро распространилась по Франции и даже за ее пределами. Томмазо Тебальди, посол Франческо Сфорца при дворе Карла VII, упомянул об этом в депеше своему господину от 19 июня: "Герцог Алансонский, который, как говорят, имел дело с англичанами, был арестован королем, и считается, что некоторые другие сеньоры этого королевства были вовлечены в это дело, как и герцог Бургундский и граф Арманьяк[603], который является шурином герцога Алансонского". Другая депеша того же посла, отправленная из Ганна в Бурбонне 12 июля 1456 года, была более информативной: "Об англичанах, которых в данный момент не слишком опасаются, говорят мало. В середине этого месяца принцы королевской крови соберутся, чтобы решить, что делать с герцогом Алансонским и считается, что он будет приговорен к вечному заключению. Во всех его замках и крепостях будут размещены королевские гарнизоны. Не установлено, что герцог Бургундский или какой-либо другой принц знал что-либо об этом деле и, похоже, что герцог Алансонский один осуществил это дело с целью получить от англичан герцогство Нормандия, 200.000 дукатов и заключить двойной брачный союз с сыном и дочерью герцога Йорка[604]. Герцог оправдывается тем, что король его не ценит, и что все это искушение дьявола"[605]. В нескольких словах была раскрыта вся подоплека этого дела и даже предсказан приговор, который Карл VII должен был вынести своему родственнику — не смерть, а заключение в тюрьму. В результате предварительного дознания не было выявлено никаких следов малейшего сговора между герцогами Алансонским и Бургундским, поэтому король распорядился решительно пресекать слухи, которые могли затронуть честь Филиппа Доброго. Именно с этой целью Карл VII приказал "обнародовать и огласить по всему своему королевству приговор и объявить, что ни никто не должен осмеливаться [под угрозой повешения], что-либо говорить в ущерб чести нашего дорогого кузена, герцога Бургундского или обвинять его в соучастии этом деле"[606].

Уже 2 июня 1456 года Карл VII сообщил Артуру де Ришмону, который в то время еще не был герцогом Бретонским[607], что Иоанн Алансонский вступил в переговоры с англичанами, "чтобы они пришли и установили свою власть" в королевстве, добавив, что раскрыт заговор, целью которого было передать врагу замок Сен-Мало[608].

Герцог Алансонский был заключен в замок Лош, где условия его содержания были весьма строгими, несмотря на протесты членов Ордена Золотого руна, действовавших, конечно, с подачи герцога Бургундского[609].

Поскольку король не мог помиловать герцога из-за серьезности дела, которое можно было приравнять к заговору с целью убийства, судебный процесс стал неизбежным. Проведенное в период с августа по октябрь 1456 года дознание, в ходе которого допрашивались (иногда под пытками) соучастники и пособники герцога, выявило следующие факты. Иоанн Алансонский, тайно в неустановленное время (первые месяцы 1456 года?), вступил в контакт с высокопоставленными англичанами не только в Кале, но и в Лондоне и Вестминстере, через посредничество не слишком умных эмиссаров. Его целью было пригласить и подстрекнуть англичан предпринять новое крупное вторжение (от 30.000 до 40.000 человек, в основном лучников) одновременно в Гиень, Пикардию из Кале, Верхнюю и Нижнюю Нормандию (через Гранвиль), поскольку, по его словам, жители этой провинции устали от французского правления, особенно из-за высоких налогов. Более того, в этот момент армия короля была разделена на три части: одна направлена в Дофине, другая — в Гиень, третья — в Арманьяк. Герцог посоветовал англичанам, высадившись в Нормандии, где было всего 400 копий, не тратить время на долгие и дорогостоящие осады, а быстро направиться к Анжеру. Герцог обещал сдать англичанам все свои замки и крепости, и передать в их распоряжение свою внушительную артиллерию, состоящую, по его словам, из сотен бомбард, пушек, кулеврин и серпентин. В определенный момент король Англии или его представитель должен был вызвать его для принесения оммажа за свое герцогство, он просил бы помощи у Карла VII, и не получив ее, мог бы перейти на сторону захватчика, не уронив своей чести. Взамен Иоанн требовал сохранения всего своего герцогства в составе новой английской Нормандии, выплаты значительных сумм, либо всех сразу, либо в виде ежегодной пенсии, двойного брака его дочери и сына с сыном и дочерью Ричарда, герцога Йорка, а также, на всякий случай, если дело пойдет не так, важное герцогство в Англии. Он советовал будущим захватчикам, как только они высадятся, "объявить по всей стране, чтобы никто не дерзал брать что-либо у крестьян, не заплатив под страхом наказания […] и, чтобы каждый мог спокойно оставаться на своей земле и заниматься своим делом". В теории все было задумано не так уж плохо.

На самом деле, эти предложения были довольно несвоевременными с учетом политической ситуации по ту сторону Ла-Манша. Это можно резюмировать следующим образом. Потеря Нормандии и Гиени в 1449–1451 годах, по мнению англичан, была результатом не изменения баланса сил, на этот раз благоприятного для Карла VII и его новой армии, а безответственности Генриха VI, на которого дурно влияла его жена Маргарита Анжуйская (француженка!), и властолюбия, граничащего с изменой, его правительства. Затем в 1452 году, неожиданно, город Бордо и большая часть Гиени были отвоеваны, что было воспринято как прелюдия к новому походу в Нормандию. Некогда пацифист, кардинал Джон Кемп теперь выступал за "справедливую войну" против на редкость вероломного противника. В то же время Уильям Вустер, секретарь Джона Фастольфа, призывал короля и англичан действовать так, как когда-то Генрих V. Возможно, Генрих VI так и хотел. Но 17 июля 1453 года произошел разгром при Кастильоне и печальная гибель старого Толбота. Вероятно, что узнав эту новость, король впал в глубокую депрессию, которая продолжалась с 1 августа 1453 года по 30 декабря 1454 года. В результате Ричард, герцог Йорк, имевший репутацию оппозиционера, как и Хамфри, герцог Глостер, в прошлом, вернулся на передний план, получив, 27 марта 1454 года, титул Протектора и Защитника Королевства. Однако успех его партии был лишь временным, поскольку с начала 1455 года Генрих VI, придя в себя, вновь взял дело в свои руки. Однако ситуация оставалась шаткой и 22 мая 1455 года после первой битве при Сент-Олбанс в Хартфордшире, выигранной Йорком и его союзниками, король хоть и остался на свободе, но потерял возможность править самостоятельно[610]. Депрессия продолжалась до февраля 1456 года, когда Йорка лишили титула протектора, хотя он и сохранил свое политическое влияние. Это означало, что в первой половине 1456 года как в Англии, так и за ее пределами было неясно, кто на самом деле обладает реальной властью и предложения Иоанна Алансонского были по меньшей мере неуместными[611].

У Иоанна была возможность посвятить в свои планы Генри Холланда, графа Хантингдона и герцога Эксетера, который приезжал с ним повидаться. Главным посредником в этом деле был священник Эмонд Галле, родившийся в Париже, но большую часть жизни проживший в Аррасе. Этот человек, находившийся в то время в возрасте около тридцати лет, был сыном бывшего парижского эшевена, Луи Галле, игравшего заметную роль во времена двуединой монархии и вынужденного эмигрировать в Англию[612]. Пользуясь заслугами своего отца, Эмонд Галле смог, почти официально, наладить контакты с герцогами Йорком, Эксетером (Генри Холландом) и Бекингемом (Хамфри Стаффордом), графом Уориком (Ричардом Невиллом), казначеем Англии графом Эссексом (Генри Буршье) и архиепископом Кентерберийским Томасом Буршье. Эти влиятельные люди, внимательно следившие друг за другом, вежливо выслушали Галле, как ранее выслушали Пуансе, эмиссара герцога Алансонского, но сослались на то, что этот серьезный вопрос нельзя решить без обсуждения в Парламенте. Эмонд Галле даже был удостоен аудиенции у Генриха VI. Согласно его показаниям, в феврале 1456 года король Англии вызвал нескольких своих баронов "в Палату Общин Парламента, которая в то время заседала в упомянутом местечке Вассемайстр [Вестминстер], чтобы узнать, согласны ли они предоставить то, о чем он просил их и раньше, то есть 5.000 лучников на один год службы". Когда парламентарии поинтересовались, кто будет возглавлять эту экспедицию, то Генрих ответил, что это будет он сам, "в сопровождении величайших представителей своей крови"[613]. Реакция присутствующих была или должна была быть восторженной. Вторжение можно было бы организовать в августе или сентябре 1456 года, после сбора урожая, что позволило бы легко обеспечить армию провизией на месте, как и предлагал герцог Алансонский. Но во время второй аудиенции по этому вопросу предложения короля были не столь однозначны. С одной стороны, он предлагал предварительно примирить герцога Алансонского и Карла, графа дю Мэн, и это при том, что первый был яростным врагом второго, чьему фавору у Карла VII он завидовал, и кто был его bête noire (больной мозолью)[614]. С другой стороны, Генрих VI заявил, что если ему когда-нибудь придется вести войну, то не против своего "дорогого дяди", короля Франции, с которым он хотел бы заключить "добрый мир" и от которого ожидал помощи в восстановлении мира внутри страны, а против герцога Бургундского, который, несмотря на свою клятву, бросил его без всякой причины (намек на разрыв англо-бургундского союза после Аррасского мира в 1435 году). Во время третьей аудиенции, почти накануне ареста герцога Алансонского, король Англии заявил Эмонду Галле, что он "очень рад, что принц Франции имеет такое большое желание […] угодить своему королю", добавив, что "в конце концов" англичане сделают то же самое по отношению к нему[615].

Из всего этого следует, что ловко сформулированные "махинации" герцога Алансонского гладко выглядели лишь на бумаге. Помимо его политической изоляции и серьезных оговорок с английской стороны, его главной слабостью было то, что он мог действовать только в тайне, не только для того, чтобы не спровоцировать реакцию короля, но и, возможно, прежде всего потому, что, каковы бы ни были претензии французов к Карлу VII, очень немногие, в том числе и в Нормандии, были бы рады новому английскому вторжению, даже если оно будет сопровождаться добрыми заверениями и цивилизованным поведением солдат. Англофобия — инстинктивная англофобия — была тогда самым распространенным явлением в среди подданных короля Валуа. Поэтому герцог Алансонский мог действовать только как заговорщик, клятвопреступник и предатель.

Информация, полученная Карлом VII относительно намерений англичан, могла лишь усилить его опасения. В апреле 1455 года перед Большим Советом, собравшимся в Бурже, предстал греческий рыцарь Николай Агало, рассказавший, что в сентябре предыдущего года он побывал в Англии с целью получить помощью против турок. Из встреч с различными магнатами у него сложилось впечатление, что никто в Англии не желает мира с Францией: "Они хотят собрать армию, чтобы отомстить французам, которые отняли у них их много земель". Однако он добавил, что их не следует сильно опасаться, поскольку у них сильные разногласия и нехватка денег[616].

Но какой орган судебной власти должен был судить герцога Алансонского? В апреле 1457 года Карл VII задал ряд вопросов Парижскому Парламенту, на которые были даны следующие ответы: 1. Поскольку герцог был пэром Франции, его должен был судить суд, в котором заседали бы не только "древние" пэры (шесть церковных и шесть светских, но в то время, принимая во внимание последовательное поглощение королевским доменом большинства светских пэрств, оставался только один пэр, а именно герцог Бургундский и он же граф Фландрский, который иногда претендовал и на третье пэрство по своему графству Артуа), но и новые люди, "имеющие пэрское звание"; 2. Пэры должны быть вызваны, и если они явятся, то должны лично присутствовать в суде, а если не приедут, то король не обязан из-за этого откладывать суд, если же они пришлют своего представителя, то этот человек не должен быть "принят", поскольку пэр обязан присутствовать лично; 3. Можно ли вести процесс без личного присутствия короля, ведь если бы это было признано необходимым, не означало бы это поставить его и его преемников "в зависимое положение" и подорвать его авторитет? Ответ на этот вопрос таков: прецеденты свидетельствуют о присутствии короля в суде, но не во время предварительных заседаний, а при "принятии промежуточных или окончательных решений", поэтому при суде над герцогом Алансонском это было бы "весьма целесообразно, уместно и разумно", но если король не сможет лично присутствовать по причине, связанной с государственными делами, то лучше отложить суд, чем назначить кого-то другого вместо него[617].

Таким образом, независимо от своего желания, Карл VII был практически вынужден судить герцога Алансонского судом пэров, причем он должен был присутствовать на нем лично, по крайней мере, в решающие моменты процесса. Можно предположить, что король хотел бы получить иной ответ, который позволил бы ему избежать этого торжественного, но в то же время обременительного проявления королевского величия, а также дал бы ему больше свободы в принятии окончательного решения. Он мог ожидать, что, используя все формальности, пэры Франции, в силу личной солидарности, не колеблясь, заявят свои "протесты", в смысле помилования, конечно.

Существует несколько версий, с небольшими расхождениями, относительно "формы и основ суда Парламента", который состоялся в Вандоме 28 августа 1458 года. Любопытно, что наиболее полный и достоверный список присутствовавших, содержащий 131 имя, содержится в отчете, предназначенном для ветерана франко-английских войн, Джона Фастольфа[618]. Надо сказать, что мероприятие приняло международный масштаб. Это число почти совпадает с числом 133 персонажей, изображенных на знаменитой миниатюре Жана Фуке или художника его школы, которая изображена на фронтисписе книги Джованни Боккаччо О несчастиях знаменитых людей (De casibus virorum et feminarum illustrium) в переводе Лоренцо де Премьфорте[619]. Подавляющее большинство этих персонажей были, так или иначе, чиновниками короны и советниками Парламента, поскольку не могло быть и речи о том, чтобы они уклонились от вызова, если это было угодно их государю. Что касается церковных пэров, то на суд явились все шесть (архиепископ Реймса, епископы Лаона, Лангра, Бове, Шалона и Нуайона), но только четыре епископа представляли другие епархии, хотя тогда во Франции их насчитывалось девяносто четыре[620]. Из принцев и великих сеньоров, находившихся рядом с Карлом VII восседавшем "на своем королевском троне" украшенном в флер-де-лис[621], упоминаются, одиннадцатилетний младший сын короля Карл Французски, два герцога (Орлеанский и Бурбонский) и восемь графов (Ангулемский, Мэнский, Э, Ла Марш, Фуа, Вандомский, Лаваль и Дюнуа). Среди этих десяти герцоги Орлеанский, Бурбонский, графы Ангулемский и дю Мэн уже были пэрами, а Карл д'Артуа, граф д'Э, и Гастон IV, граф де Фуа[622], были возведены в достоинство пэров именно по этому случаю. В то время во Франции формально насчитывалось восемнадцать герцогов, включая трех церковных (архиепископ Реймса, епископы Лаона и Лангра), и восемьдесят шесть графов, включая трех церковных (епископы Бове, Нуайона и Шалона), которые были должны "по особому дарованному королем праву присутствовать на коронации в городе Реймс, так и в других местах при необходимости"[623]. Так что собрание знати в 1458 году представляло далеко не полную картину феодальной и епископальной Франции. Например, король Рене, находившийся в то время в Провансе, пэр Франции по своему герцогству Анжуйскому, на заседаниях суда не присутствовал, хотя его должным образом вызвали[624].

Благодаря рассказу Жоржа Шатлена, мы достаточно хорошо осведомлены о реакции на вызов в суд трижды пэра Филиппа Доброго. Сначала он получил повестку от простого советника Парламента, которую, по понятным причинам, проигнорировал. Но в конце концов герцог отправил ответ состоящий из четырех пунктов: 1. Аррасский договор формально освобождал его от обязанности присутствовать в суде; 2. Дата заседания была назначена слишком скоропалительно, не оставляя времени для подготовки; 3. Тем не менее, из чистой вежливости он согласен удовлетворить просьбу короля; 4. Но он прибудет в окружении большой вооруженной свиты и во главе целой армии (как пообещал Черный Принц, когда Карл V в 1368 году вызвал его в суд). И он уже, в качестве меры предосторожности, назначил сбор своих войск на 24 июня, как это сделал Карл VII 1 июня. Что касается, графа де Шароле (будущего Карла Смелого), то он заявил, что готов в любом случае явиться в Парижа, даже если для этого ему придется пересечь все королевство из одного конца в другой. В результате напряжение между двумя государями возросло. Люди задавались вопросом, собирается ли король идти против англичан или против Филиппа Доброго, поскольку герцог приютил у себя беглого Дофина. Однако после после переговоров с гербовым королем Ордена Золотого руна Карл VII смирился и решил, что разумнее обойтись без личного присутствия герцога и достаточно будет представляющей его делегации.

Интересна также случай с Ришмоном, который оставался коннетаблем Франции, но после смерти своего брата Пьера II (22 сентября 1457 года) стал герцогом Бретонским, Артуром III. Через своего секретаря Бертрана Брисонне, Карл VII послал ему в Нант "уведомление" явиться на суд. Герцог проконсультировался со своим Советом и 11 мая 1458 года дал следующий ответ: 1. Он считает, что Бретань не является герцогством-пэрством, поэтому он не обязан подчиняться; 2. Как коннетабль Франции, он должен подчиняться приказам короля относительно командования армией, но сейчас не тот случай; 3. Его герцогство зависело от королевского правосудия в целом и Парижского Парламента в частности только в двух случаях: невозможность осуществления правосудия его судами (отсутствие закона) или отказ в осуществлении правосудия, и опять же это не тот случай[625].

Если верить Шатлену, судебный процесс, который первоначально планировали провести в королевском замке Монтаржи, предназначался не только для "суда пэров" над герцогом, но и для того, чтобы "вершить правосудие над всеми, как великими, так и малыми, и выслушивать все жалобы и претензии своего королевства". Возможно, так оно и было, поскольку, согласно тому же источнику, весной 1458 года король задумал убить двух зайцев одним выстрелом: предать суду и герцога Алансонского, и графа Арманьяка за его частные проступки. Возможно, Карл VII нацелился и на самого Филиппа Доброго, так как, по словам Шатлена, он "хотел напугать герцога Бургундского, который предоставил убежище его непокорному сыну. По этому вопросу, представленному собранию пэров, он надеялся получить правовой совет, и если бы упомянутый герцог Бургундский был признан виновным вместе с герцогом Алансонским, он воспользовался бы своим правом вершить правосудие, чтобы осудить и его". По правде говоря, программа была обширной.

Бургундские послы, Жан де Крой, Симон де Лален, магистр Жан Л'Орфевр, известный как президент Совета Люксембурга, а также гербовый король Ордена Золотого руна (Жан Лефевр), ждали в Париже решения короля. Но ничего не приходило. Один из них писал: "Некоторым казалось, что король все еще колеблется по поводу того, проводить или не проводить суд, а также по поводу места и дня заседания". В то же время стало известно о контактах между Филиппом Добрым и графом Уориком, что могло серьезно обеспокоить Карла VII, поскольку английский граф "больше склонялся к Бургундии, чем к Франции, и придерживался нелестного мнения о королеве [Англии]", Маргарите Анжуйской. Можно представить, как королевский Совет тщательно взвешивает все "за" и "против". Тогда же находившийся на смертном одре епископ Мо, Жан Ле Мёнье (он умер 22 июня 1458 года), который, "был приглашен королем для допроса герцога Алансонского", для успокоения своей совести послал за Жаном Л'Орфевром и поведал ему, что десять или двенадцать слуг герцога были напрасно обвинены в участии в заговоре между ним, Дофином и герцогом Бургундским.

Это означает, что судебный процесс потерял большую часть задуманной повестки, поскольку вопрос о совместном осуждении королем герцога Алансонского, герцога Бургундского, графа Арманьяка и Дофина отпал. Но несмотря ни на что, было принято решение вернуться этому, но позже и в другом месте. Замок Монтаржи, хотя в нем находился прекрасный зал (одно из главных сооружений Карла V, которое Карл VII восстановил[626]), был заменен весьма скромным городком Вандом, принадлежащим Жану де Бурбону, графу Вандомскому. Конечно следовало бы провести столь значимый судебный процесс в Париже, но между Карлом VII и парижанами существовали старые и горькие обиды. Город Тур также был исключен. Причины, для переноса места суда, были следующими: небольшие размеры Монтаржи (города и замка) не позволяли разместить всех тех, чье прибытие ожидалось, к тому же там как и в Орлеане и Сюлли-сюр-Луар бушевала эпидемия; что касается Вандома, то из этого городка, в случае необходимости (высадки англичан), можно было быстро добраться до Нормандии, Бретани или Пуату.

Карл VII вступив в Вандом 21 августа 1458 года, во главе пышной процессии и с армией за спиной[627], остановился в командорстве ордена госпитальеров (бывшем приорстве ордена тамплиеров). Торжественное открытие заседания суда в зале, украшенном гобеленами цветов короля с флер-де-лис, состоялось 28 августа (миниатюра Жана Фуке передает сцену, когда обвиняемый был представлен суду и усажен на отведенную ему скамью).

Все заняли свои места, каждый в соответствии со своим статусом и рангом. Отсутствующие были оглашены поименно. Хронист Жак Дю Клерк упоминает четырех отсутствующих: герцогов Бургундского, Анжуйского, Бурбонского и графа де Ла Марш. Фактически, лично отсутствовали только герцоги Бургундский и Анжуйский, хотя они и были представлены послами, которых, правда, не допустили к дебатам. По словам Шатлена, "что касается двух рыцарей [Кроя и Лалена], которые были посланы туда герцогом Бургундским и могли представить его персону как дважды пэра и первого из пэров Франции по старшинству и по статусу своих владений, а не по милости короля и не по случайному исполнению должности, как это было с другими[628], то они не были призваны участвовать в процессе каким-либо образом". Им только заявили, что если они прибудут, то им предоставят место в зале суда, "но они так и не явились из-за недоверия к суду и потому, что герцог Алансонский, которого в тот день судили, был рыцарем Ордена Золотого руна". И это было очень горько, ведь "с незапамятных времен членство в Ордене Золотого руна полагалось только самым достойным и благородным рыцарям, которые были очень известны и к которым было меньше всего упреков в их истинной приверженности к христианской религии"[629]. В этом несколько запутанном тексте очевидны две темы затрагивающие Филиппа Доброго: с одной стороны, он был единственным подлинным светским пэром Франции, поэтому в его отсутствие речь могла идти только о пародии на судебный процесс, но, с другой стороны, герцог Алансонский был виновен, и обвинения, справедливо ему предъявленные, отражались на чести Ордена Золотого руна, к которому он принадлежал.

Развязка наступила 10 октября 1458 года: "Иоанн, герцог Алансонский, пэр Франции", обвиненный в "заключении нескольких договоров и соглашений с нашими врагами и противниками англичанами", на "суде под Нашим председательством в присутствии лиц являющихся свидетелями обвинения и давшими показания", был объявлен "виновным в оскорблении величества" и как таковой "лишён всех должностей и владений во Франции"[630]. Основная часть его имущества была конфискована, он остался в тюрьме (в замке Лош) на неопределенное время (фактически до смерти короля), но его семья была помилована и избежала жестокого обращения[631], но самое главное герцог сохранил свою жизнь.

Но перед этим приговором, который подразумевался с самого начала и который в некотором смысле облегчил для всех ситуацию, под контролем или по инициативе канцлера Франции Гийома Жувенеля был проведен опрос всех участников участников судебного процесс. В конце концов, каждый имел право, так или иначе, вмещаться в дело. Но нам известны "мнения" или "предложения" только трех пэров: Филиппа Бургундского, Жана Жувенеля дез Юрсена, первого церковного пэра как архиепископа-герцога Реймса, и Карла Орлеанского. Эти, тщательно составленные, "предложения", были широко распространены по стране и даже внесены в повествования того или иного хрониста. Так, Жак Дю Клерк говорит о "предложении" герцога Бургундского, обнародованного Жаном Л'Орфевром в начале сентября 1456 года[632]: "Этого предложения я лично не слышал, но был ознакомлен с ним в письменном виде. И я полагаю, что упомянутый мэтр Жан Л'Орфевр представил его в суд, после чего оно было скопировано и дошло до меня в копии"[633].

Было бы утомительно повторять все подробности аргументов, представленных этими лицами или от их имени, которые склоняли короля к проявлению милосердия. Герцог Бургундский просил короля о снисхождении, приводя множество аргументов и ссылаясь на величие короля, которому должно быть свойственно проявлять милосердие, учитывая семейное положение обвиняемого, оказанные им ранее услуги, а также его "простоту". От имени короля герцогу ответил Ришар Оливье, епископ Кутанса, который был важным посредником в отношениях между Карлом VII и Филиппом Добрым, а также, как мы уже видели, одним из судей в деле о реабилитации Жанны д'Арк. Епископ заявил, что короли и принцы должны быть также и судьями, иначе их власть, по словам Святого Августина, будет только фикцией, а верное служение короне предшественников герцога Иоанна является скорее отягчающим обстоятельством; конечно, он не обладает необходимой для принца крови мудростью, но его тщательно спланированные интриги показывают, что он не так уж "прост"; к тому же писаный закон существует для того, чтобы пресекать преступные действия и накладывать серьезные наказания[634].

8 октября, когда решение, возможно, уже было приято и готовилось к оглашению, Жан Жувенель дез Юрсен изложил свое "объявление". Он отметил, что на протяжении всего процесса только и разговоров было, что об ужасном законе Юлия Цезаря "О измене". Но, как известно, король является императором в своем королевстве, и "не подчиняется римским законам". Герцог Алансонский "сильно провинился", поэтому, только король как император в своем королевстве, является тем, кто может даровать ему помилование даже если несколько принцев и баронов пытаются присвоить себе это право. Именно эта монополия на помилование обязует короля использовать ее, как "наместника Бога", так же, как он однажды поступили с парижанами, которым было дано "всеобщее прощение". Так что то, что король сделал для простых подданных, которые долгое время носили красный крест англичан, следует сделать и для своего родственника, который так хорошо служил ему, в том числе и при Жанне Деве. Тем более что герцог показал себя скорее опрометчивым, чем сознательно вероломным: "И его поступок, похоже, был лишь делом рук обуянного страстями человека, стремившегося отомстить кого-нибудь другому, и не подумавшего хорошенько о последствиях, которые могут воспоследовать"[635].

Две сохранившиеся копии мнения Карла, герцога Орлеанского отсылают нас к религиозному аспекту этого дела. Сначала герцог постулирует, что король — его "суверен", и тут же задается вопросом, что означает "суверен"? Далее следует объяснение, что король это тоже человек из плоти и крови, подверженный, как и все люди, невзгодам. И пережитые им в юности невзгоды, являются доказательством того, что Бог его любит, поскольку: "Кто по-настоящему любит, тот и наказывает по-настоящему". Но теперь король победил и процветает: "В прошлом ни один из Ваших предшественников не держал королевство в своих руках настолько твердо, как вы". Слово "суверен" первоначально относится к Богу, Который "властвует над всеми". И если короля теперь называют христианнейшим, то это значит, что он является наместником или представителем Бога в королевстве Франция (формулировка, от которой и Жанна д'Арк не отказалась бы!) и поэтому все должны служить ему, слушаться его и, советоваться с ним. Поэтому дело о измене герцога Алансонского, является исключительно серьезным и болезненным, а для герцога Орлеанского, даже более болезненным, чем убийство его отца в 1407 году, и, чем его пленение, потому что оно стало последствием того, что он выполнил свой долг и знал, что может рассчитывать на помощь Франции. Ведь Карл Орлеанский даже выдал замуж за Иоанна II свою единственную дочь, а тот в свою очередь поклялся в истинном уважении к тестю (странное уважение, учитывая, что происки Иоанна грозили Карлу потерей 10.000 ливров дохода).

Затем Карл приводит первую притчу. У Бога было два суда, один из которых назывался "Правосудие", а другой — "Милосердие". Как-то прибыл на суд один бедный грешник. Прокурор суда "Правосудия" выступил за его осуждение, грешник же не желая быть осужденным обратился к суду "Милосердия". Адвокат "Милосердия", защищавший грешника, использовал в качестве аргумента цитату о том, что Бог не только склонен, но и вынужден быть милосердным. Поскольку король во Франции является наместником Бога, он тоже обязан проявить милосердие: "Итак, если Милосердие может сдержать гнев Господа нашего, то оно должно умилостивить сердце христианнейшего короля Франции?".

Вторая притча. Мария была матерью Христа, Которому Отец передал суд над людьми. Первый почетный титул, который Мария получила из уст архангела Гавриила во время Благовещения, был титул Матери милосердия и благодати. Поэтому она вправе заступаться перед своим Сыном за грешников и просить для них милосердия. "Если вы, французы, считающие меня своей защитницей и покровительницей, не проявите милосердия, которое является моим правом", как я могу вступаться за вас, если вы сами отнимаете его у меня?

Следующий пункт: предать герцога Иоанна смерти означало бы лишить его возможности покаяться, что привело бы его душу к проклятию; мы должны дать ему возможность "исправиться". Более того, опыт нахождения в плену показал герцогу Орлеанскому, что тюрьма — более суровое наказание, чем смерть. При этом следует позаботиться о том, чтобы он больше не мог причинять вреда, а потому необходимо лишить его всех должностей, но достойно обращаться с его женой и детьми, которые, когда придет время, будут верно служить королю, своему благодетелю[636].

В целом, судебный процесс создает впечатление хорошо поставленного спектакля, в котором каждый актер сыграл свою роль.

Только один хронист, нормандец Тома Базен, не присутствовавший на заседании суда, упрекнул короля в излишней снисходительности: "В отношении некоторых великих преступников он проявлял чрезмерную мягкость и милосердие, и часто прощал преступления больше, чем того требовали общественные интересы. Герцогу Алансонскому, который по его собственному признанию предлагал нескольким английским принцам и великим лордам напасть на Нормандию и обещал им передать крепости и замки в своих владениях, он даровал жизнь. Однако этот герцог был признан виновным в клятвопреступлении на торжественном заседании, созванном для этой цели в Вандоме, пэрами Франции и другими лицами, собравшимися там в большом количестве"[637]. Видно, что Базен, как никто другой, знал на собственном опыте, что такое иностранное вторжение и оккупация.

Преступление герцога Алансонского и суд над ним вскрывают несколько основных аспектов политической жизни Франции времен Карла VII. Римское право было использовано королевской властью для введения в практику правосудия такого понятия как преступление "оскорбления величества", которое теперь стало обычным и даже систематическим (хотя такие принцы, как герцоги Бретонский и Бургундский, тоже могли к нему прибегать). Однако рыцарский дух еще не угас и герцог Алансонский бывший рыцарем Ордена Золотого руна (его не лишили этого звания даже после осуждения), считался "духовным отцом" Карла VII, поскольку посвятил его в рыцари во время коронации. Иоанн, несомненно, был принцем, наделенным огромными привилегиями, и как пишет Шатлен, являлся "истинным лилейным принцем королевской крови", что делало его несчастную, хотя и справедливую судьбу еще более жестокой. Он был пэром Франции и крупным землевладельцем, а не просто получал пенсию. Здесь следуем вновь привести слова Шатлена, который называет его обеспеченным "своими подданными и вассалами и всем своим народом", "наделенным многими землями и владениями переданными по его управление". Поэтому герцог считал, что имеет право на определенную самостоятельность в своей семейной и брачной политике, дипломатии и ведении войны. Тем не менее, он как и другие пэры осознавал, что находится в зависимости от королевской власти, и был вынужден это признавать. В заключении можно сказать, что судебный процесс над герцогом Алансонским показал, что середина XV века была не только временем ложных клятв, недобросовестности в политике и других подобных "практик" (если воспользоваться термином Филиппа де Коммин, хотя и не им изобретенным), но и временем проявления милосердия, пусть и в пропагандистских целях. Карл VII, исходя из личных убеждений и прагматизма, благоразумно принял во внимание все существующие аспекты и можно сказать, что в данном случае он очень ловко провернул весьма щекотливое дело. Людовик XI на его месте поступил бы более жестоко, но не более эффективно.