КГБ. Работа советских секретных агентов

VII ОПАСНЫЕ МАЛЕНЬКИЕ БРАТЬЯ

На реке Влтаве величавым историческим памятником Праги стоят Рыцари Крестового монастыря. Хотя постройка его началась уже в шестом веке, современное сооружение с его огромным куполом и темным тонко изваянным фасадом было реставрировано в восемнадцатом веке. Сводчатые коридоры, обрамляющие внутренний квадратный двор монастыря, ведут к каменным кельям, где в прошлом размышляли и молились монахи. Самое большое впечатление производит безмятежная в своей красоте куполообразная часовня. Одна из ее стен увешана древними изображениями святых. Когда проникающий сквозь высокие, покрытые витражами окна солнечный луч освещает под определенным углом картины, кажется, что святые улыбаются. Сегодня они наблюдают, как миряне регулярно собираются на свои совещания и, прихлебывая турецкий кофе и пильзенское пиво, замышляют клеветнические и подрывные действия как против отдельных людей, так и против целых народов. Эта часовня является основной комнатой совещаний чехословацкой разведывательной службы, или СТБ,[35] превративший в 1961 году монастырь в свой штаб.

Иногда руководителей СТБ собирают в часовне их "дядья" — прозвище, которым они наделили размещенных в монастыре советников КГБ. По рассказам бывших чешских сотрудников СТБ, в начале 60-х годов персонал КГБ стал вести себя менее навязчиво и более вежливо. Они стараются теперь формулировать свои приказы в форме просьб или предложений; некоторые даже обмениваются с чехами принятым приветствием, которым начинается и кончается день: "Честь работе, товарищ!" Тем не менее советский контроль над СТБ остался таким же несомненным, всесторонним и действенным. Ни одна сколько-нибудь значительная операция не предпринимается чехами без предварительного одобрения старшего советника КГБ; часто случается, что начальники отделов СТБ отдают планы ему на рассмотрение до того, как показывают их своему собственному начальнику Редко Каска. Офицеры КГБ постоянно наблюдают за проводящимися операциями, время от времени вносят в них изменения и меняют конечную цель. Чуть ли не автоматически они просматривают и получают, если желают, копии донесений агентов во всем мире, которые поступают в монастырь. Благоразумный сотрудник СТБ никогда не противоречит советской политической линии и никогда не показывает своего антисоветского настроения, поскольку он знает, что некоторые из его коллег преданы не Чехословакии, а Советскому Союзу. Последние были завербованы в качестве тайных агентов КГБ в тот период, когда проходили обучение в Москве. Более искушенным чешским офицерам известно также, что главные политические директивы и оперативные приказы, исходящие от их собственного правительства, были продиктованы Центральным Комитетом Коммунистической партии в Москве.

Большая часть разработанных в монастыре операций была задумана в интересах Советского Союза, несмотря на то, что чехи несут ответственность за последствия. Чехи оплачивают широкую сеть дипломатических представительств во всем мире и программы помощи, основывающиеся не на нуждах Чехословакии, а на советских пожеланиях. Они также оплачивают содержание агентов СТБ в африканских, азиатских и латиноамериканских странах, с которыми Чехословакия не имеет никаких естественных связей или которые не представляют для нее никакого интереса. За все годы бесценным является вклад зтих агентов в деятельность КГБ, тогда как Чехословакии они приносят мало пользы.

Есть неоспоримые косвенные улики и доказательства того, что в мае 1962 года КГБ обратился к самому ценному из всех чешских агентов с просьбой помочь убить человека. Чехи завербовали высокопоставленного чиновника австрийской службы безопасности. Он считался настолько важным, что лишь небольшое число офицеров СТБ знало о его существовании, и те, кто знали, никогда не упоминали его имени. Если возникала необходимость упомянуть о нем, его называли Агент Семь. Все поставляемые им донесения и отчеты содержались в запертой потайной комнате монастыря, куда имел-доступ один-единственный сотрудник Освальд Готовий.

9 мая 1962 года двадцатичетырехлетний лейтенант венгерской тайной полиции Бела Лапушник бежал в Австрию. Он имел точные сведения о коммунистических операциях против граждан западных стран и венгерских беженцев. Венгры не имели в своем распоряжении никаких средств ликвидировать Лапушника, и, естественно, они понятия не имели о существовании Агента Семь. Но КГБ знал о нем.

Для защиты Лапушника, австрийцы поместили его в считавшейся наиболее безопасной камере штаба полиции в Росаузр Ленде в Вене. Еду ему готовили особо в тюремной кухне, и не смыкая глаз охраняли его круглосуточно. Покушение на его жизнь казалось невозможным. Его мог совершить человек, которому был доверен либо вход в тюрьму, либо сопровождение его на допросы в штаб полиции, таким был Агент Семь.

Несмотря на все предосторожности, Лапушник не раз выказывал опасения, по поводу возможности его убийства и умолял переправить его в Соединенные Штаты. Наконец, по его настоянию, 5 июня были сделаны все приготовления для его полета в Вашингтон, где допросы могли производиться в безопасной обстановке и со знанием дела. Но 2 июня Лапушник внезапно схватился за горло и попросил помощи. В лихорадочном жару, корчась от нестерпимых болей в желудке, он едва выдохнул: "Меня отравили!"

Австрийские врачи предполагали, что он был заражен каким-то смертоносным неизвестным доселе видом бактерии. На протяжении часов боролись они за его жизнь, применяя все известные антидоты, но безрезультатно. 4 июня в 5 часов 45 минут утра, за день до отъезда в спасительную Америку, Бела Лапушник скончался. Австрийские власти установили, что смерть наступила в результате мозгового паралича, возможно вызванного бактериями. Они сказали также, что не обнаружили никаких следов яда. Вполне возможно, что они не нашли этих следов, потому что лаборатория КГБ в Москве и Агент Семь отлично справились со своими заданиями.

Через три года бежавший сотрудник венгерской разведывательной службы Ласло Сабо раскрыл, что чехи отравили Лапушника. Западные разведслужбы с помощью перебежчиков от СТБ и других источников. опознали Агента Семь и установили, что он был в числе тех немногих людей, которым был дозволен доступ в тюрьму тогда, когда был отравлен Лапушник. Однако их источники информации были не из тех, которыми можно пользоваться в суде, и потому австрийцы были лишены возможности преследовать дело судебным порядком. Поэтому они без шума нейтрализовали Агента Семь, переведя его на безобидную работу.

Чешские "подвиги" в области шпионажа, подрывной деятельности и дезинформации в значительной степени обогатили работу КГБ. В 50-х годах СТБ завербовала Альфреда Френцля, члена западногерманского Бундестага, служившего в его оборонной комиссии. Он выдал СТБ военные секреты Федеративной Республики, а СТБ в свою очередь передала их прямо КГБ. Согласно показаниям Ладислава Виттмана, бывшего заместителя директора чешского отдела по дезинформации, чехи подкупили другого члена Бундестага, чтобы он помог в создании новой партии — Германского Союза Мира в качестве советской силы в германской политике. В 1970 году в Англии по обвинению в шпионаже был арестован член Парламента Уильям Оуэн. Он признался, что на протяжении девяти лет получал от офицеров чешской разведки вознаграждения в сумме шести тысяч фунтов стерлингов. Оуэн, худой, седой человек шестидесяти девяти лет, с больным сердцем и слепнущий, отрицал на суде, что когда-либо передал чехам что-нибудь важное. Он был оправдан, хотя его же собственный адвокат охарактеризовал его поведение как "возмутительное, отвратительное и бесчестное".

Во время американской президентской кампании 1964 года СТБ отпечатала десятки тысяч памфлетов с вымышленными цитатами и заявлениями, изображающими Барри Голдуотера ярым расистом. Памфлеты были контрабандным путем завезены в Вашингтон в мешках с дипломатической почтой и потом отправлены гражданам по всем Соединенным Штатам. Чехи распространили эти памфлеты также в Африке и Азии, где они были восприняты как настоящие американские брошюры, выпущенные для политической кампании. Подделки СТБ, якобы "разоблачавшие" зарубежные интриги Министерства Иностранных Дел США, ЦРУ и даже ФБР, вызвали истерические антиамериканские выступления в Латинской Америке, Африке и Азии. Биттман раскрыл, что в 1964 году СТБ послала три фальшивки президенту Танзании Юлиусу К. Нейрере, где описывала американский заговор против его правительства. "И это, — свидетельствовал Биттман, — было началом большой антиамериканской кампании не только в Танзании, но, я бы сказал, по всему африканскому континенту. Президент Нейрера колебался и не хотел верить этим фальшивкам. Он попросил американские власти представить ему доказательства, и вскоре после этого американцы убедили его в том, что эти документы были подделкой. Президент принял это, однако кампания продолжалась, потому что пресса не хотела поверить, что это всего лишь фальшивки".

Эти несколько эпизодов являются лишь примерами того, как много может сделать для КГБ тайная служба одной маленькой страны. Но ведь кроме Чехословакии на СССР работают тайные службы Восточной Германии, Польши, Венгрии, Болгарии, Румынии и с недавнего времени Кубы. За незначительную для Советского Союза цену они существенно увеличивают оперативные возможности КГБ и иногда позволяют осуществлять такие замыслы, с которыми он сам не смог бы справиться.

Обычно иностранцы опасаются в меньшей степени представителей стран-сателлитов, чем советских агентов, что является следствием их непонимания, что все разведки стран-сателлитов работают на тот же КГБ. Поскольку сотрудники этих стран служат помощниками во многих зарубежных столицах, КГБ имеет возможность простым численным перевесом подавить местные службы безопасности. Бывший глава французской службы безопасности Константин Мельник сказал как-то, что в 1971 году из тысячи представителей стран советского блока, около шестисот были "профессиональными шпионами". Мельник отметил также, Что для обычной слежки за одним обученным шпионом, требуются по меньшей мере десять агентов контрразведки. Таким образом, для наблюдения за шестьюстами офицерами коммунистического блока, о которых было доложено во Франции, потребовалось бы количество в шесть тысяч сотрудников безопасности. В маленьких государствах страны советского блока могут использовать большее число сотрудников разведки, чем местное правительство в состоянии выделить против них.

Тайные службы стран-сателлитов неплохо действуют против своих соотечественников, эмигрировавших на Запад, и используют культурные связи прошлого, какие существуют, например, между Румынией и Францией. В 1969 году французы раскрыли румынскую шпионскую сеть, проникшую в программу по атомной энергии, в Ке д’Орсе, в разведывательную службу и НАТО. В 1969 году в Бельгии был разоблачен другой опасный румынский агент Найт Имре, турок по национальности, бывший финансовым инспектором НАТО. В портфеле Имре, арестованного в Брюсселе, была найдена микропленка с 1440 секретными документами НАТО.

Многие из агентов КГБ были первоначально отобраны какой-либо изсателлитских служб. Генри Хоутон, завербованный поляками британский подданный, был превращен КГБ в ответственного члена целой шпионской сети, которая занималась похищением бесценных технических секретов британского военно-морского исследовательского центра в Портланде. Подобным же образом КГБ использовал восточно-германского агента Гейнца Сеттерлина, отправив его в Бонн и предписав ухаживать и жениться на одной из трех секретарш западногерманского Министерства Иностранных Дел.

С букетом роз Сеттерлин отправился на квартиру к Леоноре Гейнц, приятной, но некрасивой женщине в возрасте тридцати одного года. У Сеттерлина было суровое со шрамом лицо, всегда очаровывавшее женщин; он покорил. и ее, и в январе 1960 года они поженились. Вскоре, из любви к нему и из боязни потерять его, Леонора стала выкрадывать в обеденный перерыв документы Министерства Иностранных Дел, которые выносила в сумочке и отдавала мужу фотографировать. В 1966 году, после того, как Вилли Брандт стал Министром иностранных дел, КГБ потерпел неудачу, поскольку не мог устроить Леонору его секретаршей. Тем не менее она могла получить доступ к сотням документов, раскрывающим всевозможные аспекты политики Западной Германии, которые Советский Союз мог использовать для формирования своей собственной политики.

Сеттерлин и Леонора работали под руководством нелегального агента подполковника Евгения Ранжа, бежавшего в США, в ЦРУ, в 1968 году. КГБ в Москве сообщил ему в свое время, что Леонора за несколько лет снабдила их 2900 документами, из которых 969 считались особо секретными или секретными. "Мы сняли копии с личных дел дипломатов и сотрудников Министерства Иностранных Дел — идеальный отправной пункт для последующего шантажа, — сказал Ранж. — Мы узнавали заранее, назначалось ли в Министерстве расследование против какого-нибудь нашего агента. Мы получали документы до того, как они проходили через Леонору в шифровальную комнату, мы прочитывали отчеты дипкурьеров из-за границы в большинстве случаев до того, как даже сам Министр иностранных дел /Герхард/ Шредер получал их".

Леонора, арестованная после побега Ранжа, пыталась защищать любимого мужа и стойко отрицала все предъявленные ей обвинения. Лишь тогда полиция показала ей признание Сеттерлина, где он заявлял, что женился на ней не по любви, а по приказу КГБ. Леонора повесилась в своей камере.

Начиная с середины 60-х годов КГБ стал позволять службам стран-сателлитов обмениваться информацией и советоваться непосредственно друг с другом по специфическим вопросам, в которых у них есть общий интерес. Тем не менее Центр в Москве решает, каким образом важные разведывательные сведения будут распространены, и координирует все операции советского блока. Французам удалось раскрыть одно дело, которое иллюстрирует, насколько хорошо справляется Центр с этой обязанностью.

В 1959 году французская "Эйр Франс" назначила Жана-Мари Огро, подтянутого холостяка тридцати семи лет с темными усиками на верхней губе, своим главным европейским представителем в Праге. Огро остановился в гостинице "Палас" и вскоре подружился с барменом, Богумилом Павличенком, агентом СТБ. Последний познакомил француза с женщиной-агентом, которая вскоре доложила, что Огро проявляет гомосексуальные наклонности. Бармен познакомил Огрос агентом-гомосексуалистом; последовала целая серия оргий, в которых принимали участие люди молодые и пожилые. Одетый в форму полицейского чех вскоре посетил Огро и показал ему фотографии. "Я пришел к Вам по очень серьезному для Вас делу, — сказал он, удобно располагаясь. — Фотографии эти — результат работы целой группы шантажистов. Вы можете не волноваться, поскольку все они находятся в тюрьме.

Однако перед нами стоит серьезная проблема. Ваша должность не дает Вам дипломатической неприкосновенности. То, чем Вы занимались, а эти фотографии не оставляют никаких сомнений в этом, является в этой стране, также как и у Вас, преступлением. Мне кажется, что во Франции могут присудить за это от пяти до десяти лет. Разразится скандал. Французское посольство будет опозорено, а Вы потеряете свою работу". Таким образом, в декабре 1960 года СТБ завербовала Огро. Он стал поставлять огромное количество информации о французском посольстве, пассажирах "Эйр Франс" и об иностранцах, с которыми встречался в ходе своей работы и бурной светской жизни, которую вел.

В июне 1962 года Огро перевели в Бухарест. Он едва успел ознакомиться со своей новой работой, как его неожиданно посетил "полицейский" из Праги, на сей раз в сопровождении другого мужчины. "Это мой друг Стефанеску, — сказал он. — Ваше досье находится у него, отныне Вы работаете с ним". Итак, представитель "Эйр Франс" поставлял информацию румынам; это длилось до января 1965 года, когда он получил повышение, и его отправили в столицу Камбоджи Пном-Пень. Там он женился на секретаре французского посольства, с которой познакомился в Бухаресте. Вскоре после женитьбы он и его молодая жена были приглашены на прием в югославское посольство в Пном-Пене. Незнакомый ему пресс-атташе подошел к нему и, глядя прямо в глаза, бросил невзначай: "Прага, 1960". На сей раз Огро работал непосредственно на КГБ, который поручал ему, главным образом, шпионить за американцами. Довольные его донесениями русские до того часто стали встречаться с ним, что вызвали подозрение офицеров французской службы безопасности. Последние в феврале 1966 года устроили для Огро временный отзыв в Париж, где после допросов, длившихся три дня, он сознался во всем. Суд приговорил его к семи годам тюремного заключения.

Во время расследования до процесса один особо наблюдательный французский сотрудник обратил внимание на то, что в Париже, в отеле "Георг V" проходило международное соревнование барменов. Он проверил списки участников и, конечно же, нашел среди них имя Бо-гумила Павличека, пражского бармена, заманившего Огро в западню. Агенты безопасности, с истинно галльским апломбом вошли в гостиницу и, соблюдая все формальности, арестовали чеха. 30 сентября 1966 года Государственный Суд Франции приговорил Павличека к трем годам тюрьмы.

Какими бы ценными для Советского Союза ни были службы стран-сателлитов, самым большим потенциалом для достижения советских целей обладает Генеральное Разведывательное Управление или ДГИ Кубы. Кубинцы, наряду с близким расположением к Соединенным Штатам, имеют возможность проникать в Латинскую Америку и страны Третьего Мира, чего не может ни один народ стран советского блока. На протяжении четырех лет ДГИ удавалось избежать власти КГБ над собой. История о том, как, наконец, КГБ удалось захватить ДГИ, является частью гораздо более длинного повествования о том, как КГБ пытался уничтожить Фиделя Кастро и превратить Кубу в такую же рабскую советскую колонию, как вся Восточная Европа. Кубинский и советский режимы хотели бы по разным причинам скрыть всю сущность этой истории. Она стоит того, чтобы рассказать о ней несколько более подробно.

Как видно из прошлого, русские руководители всегда испытывали недоверие и страх перед всем тем, что не могли контролировать полностью; а в 1961 году они начали сомневаться в своей способности контролировать Кастро. Кремль видел в нем сумасбродного, непостоянного, недисциплинированного и часто доходящего до абсурда человека. Производимые им массовые аресты и казни, бесцельные мародерские набеги на соседние страны и на сотни тысяч кубинцев, пытающихся спастись от его режима, напоминали сталинские времена, а Хрущев пытался избежать этого. Более того, Кастро игнорировал тайные приказы, поступающие из Москвы, и продолжал разрушать кубинскую экономику. Таким образом, в Кремле пришли к заключению, что от Кастро необходимо избавиться и заменить его коммунистом старой закалки, послушным Советскому Союзу.

Осенью 1961 года, после возвращения из Советского Союза одного такого кубинского коммуниста Блас Рока, была предпринята первая попытка опрокинуть Кастро. Просоветские коммунисты под руководством посла Сергея Кудрявцева стали действовать очень быстро Занимая важные государственные и политические должности, они сместили Кастро с поста руководителя движения по важным сельскохозяйственным реформам, а в начале 1962 года осмелились высмеять его открыто.

Но советский план был обречен с самого начала. Дело в том, что КГБ создал для Кастро такую же систему внутренней безопасности, по какой управляется Советский Союз — целая сеть осведомителей, простирающаяся в каждый квартал города, на фабрику, в учреждение и в деревню. Смежные организации, занимающиеся вопросами бдительности, такие, как Комитет по Защите Революции, продолжали слежку за каждым районом острова. Эта, бывшая подарком КГБ, сеть осведомителей, действовала очень эффективно и точно и раскрывала перед Фиделем и его братом Раулем все направленные против них действия СССР.

27 марта 1962 года Фидель выступил по телевидению и разоблачил конспираторов. Во время выступления, длившегося три часа, он обвинил их "в создании ярма, смирительной рубашки… армии домашних дрессированных революционеров". Затем он и Рауль быстро распустили единственную политическую партию, с помощью которой надеялись править сочувствующие Советам коммунисты. Начались широкие чистки, во время которых были изгнаны такие старые коммунисты, как Анибал Эскаланте. И лишь тогда Кудрявцеву велели оставить страну.

Русские были ошеломлены и бессильны. Тайная установка ядер-ных боеголовок на Кубе продвигалась очень успешно, и русским было необходимо содействие Кастро. Была предпринята попытка примирения. Послом был назначен опытный офицер КГБ Александр Шитов, он же Александр Алексеев, личный друг Кастро. Они также попытались повлиять на молодую кубинскую разведывательную службу, предложив братскую помощь. Используя как своих собственных офицеров, так и нескольких агентов из чешской СТБ, КГБ обучал сотрудников ДГИ искусству шпионажа и подрывной деятельности. В 1963 году он начал обучение офицеров ДГИ в Москве, вербуя всех, кого мог, в качестве советских агентов. Среди офицеров КГБ были "нинос" — дети испанских родителей, нашедших убежище в Советском Союзе во время и после гражданской войны в Испании в конце 30-х годов, которые выдавали себя за кубинцев и в конечном итоге присоединились к ДГИ. Однако Советский Союз не смог добиться полного контроля ни над ДГИ, ни над Кастро.

Последователи Хрущева произвели свою собственную оценку положения на Кубе. Их открытия были еще более разочаровывающими, чем те, что вызвали первый антикастровский заговор. Кубинская экономика была все еще развалена, и Советский Союз ежедневно тратил около миллиона долларов на ее поддержание. Партизанские шалости Че Гевары, с одной стороны, возводили его в ранг романтического героя, а с другой — вызывали враждебность к коммунизму в Латинской Америке и вредили подрывным операциям КГБ. Кроме того, Кремль опасался, что какой-нибудь дикий непредвиденный шаг Кастро может втянуть Советский Союз в неблагоприятную для него конфронтацию с Соединенными Штатами. И опять Кремль решил, что Кастро необходимо сместить. На сей раз операция была более решительной и массовой.

Самым авторитетным источником информации о втором советском заговоре против Фиделя является Рауль Кастро. 24 января 1968 года Рауль красочно восстановил всю операцию перед участниками тайного заседания Центрального Комитета Кубинской Коммунистической партии. Каждый присутствовавший член Центрального Комитета получил пронумерованную брошюру с его именем, которую нужно было вернуть в конце заседания. В брошюре был помещен список фильмов, документов, заявлений, фотографий и магнитофонных записей, собранных для предъявления обвинения против Советского Союза и КГБ.

Рауль заявил, что режим Кастро обнаружил уже в середине 1966 года "первые семена конспиративной деятельности". Эти "семена" пустили корни в среде настроенных против Кастро кубинцев, работавших в Министерстве промышленности, в официальной газете "Транма", в Институте по радиопередачам, в Гаванском университете, в Академии Наук, в фруктовой, рыболовной и табачной отраслях промышленности, в Центральном Комитете партии, в Министерстве Внутренних Дел и даже в Министерстве Революционных Вооруженных Сил, под руководством самого Рауля.

Целью этого тайного движения, по мнению Рауля, было смещение Фиделя и установление просоветского режима. Он привел высказывание одного из арестованных заговорщиков о целях заговора; "Мы бы сильно приблизились ко всем направлениям (советской) политики… Группа действовала бы в интересах защиты положения Советского Союза в свете современных событий, таких как, например, недавний конфликт на Ближнем Востоке, а также разъяснение политики СССР в деле мирного сосуществования. Группа постепенно внушила бы народным массам доверие к солидарности Советского Союза с нашей революцией. Она бы заверила народ, что Советский Союз никогда не оставит нас одних перед лицом империалистов".

Названные Раулем кубинские заговорщики были профессиональными революционерами, коммунистами старого времени, бросившими в свое время вызов Фиделю, среди которых был также Анибал Эскаланте, получивший разрешение вернуться в страну. Однако с гораздо большей злостью говорил Рауль о сотрудничавших с анти-кастровской фракцией советских представителях, и он назвал большое число сотрудников КГБ. Среди них выделялись Рудольф Шляпников, второй секретарь советского посольства; Михаил Рой из агентства "Новости"; "журналист" Вадим Лестов; несколько находившихся при ДГИ советников КГБ, которых Рауль назвал лишь по их испанским кодовым кличкам.

Рассказывая о двух кубинских коммунистах, встретившихся с офицером КГБ Роем "на углу одной из улиц Ведадо (западная прибрежная часть Гаваны) и отправившихся с ним на длинную прогулку в автомобиле, принадлежащем советскому "журналисту", Рауль заявил: "Если вы хотите задать кому-нибудь несколько обычных вопросов, вы приглашаете его к себе домой или идете к нему в гости, или заходите к нему в бюро; но если же вы занимаетесь конспиративной деятельностью… применяя при этом классический метод сбора информации, вы назначаете встречу на углу какой-нибудь улицы, вас забирают на машине, вы отправляетесь на длинную медленную прогулку". Бывший тогда главой ДГИ Мануэль Пинейро Досада, выследил Эскаланте, когда последний встречался возле советского посольства с сотрудником КГБ, главным советником ДГИ. Рауль рассказал еще об одной встрече между антикастровскими коммунистами и офицером КГБ, имевшей место на борту советского траулера. Он даже процитировал одного из них, якобы, сказавшего офицеру КГБ: "Все дело в том, что Фидель хочет превратить Кубу в центр вселенной, а сам стать важнее Маркса". Другой из заговорщиков сказал: "Никто не может понять Фиделя; он просто сумасшедший".

Возможной причиной такого обилия деталей, сообщенных Раулем партийным руководителям, являлась суровость наказания, которому собирался подвергнуть заговорщиков Кастро. Эскаланте, ветеран Кубинской Коммунистической партии с 1932 года, был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения; тридцать четыре других видных коммуниста получили от двух до двенадцати лет. Приговоры сопровождались новыми чистками в рядах заподозренных в неверности Фиделю кубинцев. И опять Кастро и его действенная внутренняя шпионская система расстроила планы Советского Союза. Еще никогда с момента захвата власти Кастро советско-кубинские отношения не были так натянуты.

Неожиданно весной 1968 года Советский Союз сократил экспорт советской нефти на Кубу. Из-за нехватки горючего остановились заводы по обработке сахара, фабрики и транспорт вообще; остров был охвачен экономическим кризисом. В почти безумной попытке оживить гражданскую экономику Рауль отдал ей треть военных запасов нефти. Русские прекратили и другие поставки. Стали закрываться заводы, рабочих были вынуждены посылать на сельскохозяйственные работы. Кремль, подождав достаточное время, чтобы дать возможность Фиделю и Раулю увидеть надвигающуюся полную экономическую разруху, предложил сделку.

СССР предлагал возобновление снабжения, улучшение качества экспортируемого сырья, увеличение ввоза сельскохозяйственных машин, увеличение импорта кубинской продукции и установку на Кубе атомных электростанций. Взамен русские требовали, чтобы Кастро навсегда прекратил какую бы то ни было критику Советского Союза, чтобы он разрешил присутствие пяти тысяч, по меньшей мере, советских специалистов для руководства всеми отраслями экономики, а также чтобы он полностью подчинил ДГИ КГБ. Их самое главное требование лишь подразумевалось: Кастро должен делать то, что ему говорят.

В августе 1968 года, когда зарубежные коммунистические лидеры во всем мире, от Китая до Чили, осудили вторжение в Чехословакию, Фидель Кастро, этот ярый враг империализма, встал на его защиту. "Советский Союз, — сказал он, — прав, пытаясь предупредить "тем или иным путем" развал социалистической страны". Начиная с того времени и по сей день он послушно следует советской линии. В 1970 году в напечатанном в "Известиях" интервью, Рауль Кастро сказал: "Мы многому научились в прошлом. Мы повзрослели. Поэтому мы уверены, что возможности дружбы и сотрудничества между Кубой и Советским Союзом стали сейчас гораздо более определенными". Со времени кубинской капитуляции в 1968 году брат Кастро служит самым сильным связующим звеном между Москвой и Гаваной.

Медленно, но верно овладевал Советский Союз своим новым приобретением — ДГИ — вводя туда все те виды контроля, которые он использует в других разведывательных службах стран-сателлитов. Дабы послушание сотрудников ДГИ было более приемлемым для них самих, все основные приказы Москвы, касающиеся политики правительства, реорганизаций и новых операций, передаются через Рауля Кастро. Чтобы удостовериться в выполнении приказов, КГБ усилил вербовку сотрудников ДГИ в качестве советских агентов и поместил генерала Виктора Семенова в кабинете рядом с комнатой шефа ДГИ. Семенов должен санкционировать годовые оперативные планы всех отделов ДГИ. Вместе со своими подчиненными из КГБ он контролирует все операции, когда дело касается какого-либо важного агента ДГИ. С помощью Рауля КГБ избавился от Мануэля Пинейро Досада ("Красная Борода"), этого антисоветски настроенного директора ДГИ, и вместо него ввел туда Жозе Мендеза Коминчеса в качестве фактического руководителя. Теоретически ДГИ подчиняется Пинейро — первому заместителю Министра внутренних дел, однако на практике ему позволяется только руководить политикой кубинской поддержки "освободительных войн"; Мендез же делает все возможное, чтобы держать его в неведении относительно операций ДГИ.

Весной 1970 года Рауль вернулся из Москвы со множеством приказов, целью которых была полная реорганизация ДГИ и другие значительные перемены. По требованию СССР численность кубинской армии была сокращена, а высвободившиеся средства переданы секретной службе. ДГИ стала расширяться, и число ее штатных сотрудников достигало двух тысяч, в дополнение к четыремстам агентам, занимающимся под руководством Пинейро поддержкой террористических организаций и разжиганием партизанских войн. Оставив без внимания возражения Министерства Иностранных Дел, ДГИ захватила дополнительно около 130–140 дипломатических постов в кубинских посольствах во всем мире. Впервые кубинцы стали назначать сотрудников разведки на должности послов в неафриканских странах. В 1971 году восемь из десяти сотрудников кубинского посольства в Лондоне были офицерами ДГИ. В том же году на пост посла Кубы в Японии был назначен сотрудник ДГИ Рикардо Кабисас Руиз. Такие дипломаты постоянно вооружены, а кубинские посольства похожи на арсеналы с козлами для автоматов, ручными гранатами и советской взрывчаткой, которые провозятся в мешках с дипломатической почтой.

ЦК КПСС заставил ДГИ выполнить целый ряд особо рискованных или политически опасных операций, которые могли быть полезны только лишь Советскому Союзу. Несмотря на то, что Кастро относился весьма благосклонно к Фронту Освобождения Квебека и другим канадским сепаратистам, он не хотел поддерживать их открыто, не желая ухудшать дипломатические отношения с Канадой. Однако по приказу Советов в 1969 году ДГИ начала тайные связи с канадскими террористами и после визита Рауля в 1970 году даже расширила их. Офицер ДГИ Жоакин Гарсиа Алонсо по кличке Камило несет ответственность за обучение и поддержку членов Фронта Квебека. Лидеры Фронта прилетают теперь в Гавану, пользуясь при атом фальшивыми документами и проводят там свои тайные собрания в полной безопасности.

Составленный под руководством КГБ оперативный план ДГИ на 1972 год предусматривал обучение кубинцами членов Ирландской Республиканской Армии тактике ведения террористической и партизанской войны. Сотрудники ДГИ осуществляют с ИРА связь через британских коммунистов в Лондоне. Вне всякого сомнения, Кубу совершенно не интересуют ирландские дела. Ее готовность заниматься тайной интервенцией в Ирландии с риском навлечь на себя гнев Британии является еще одним проявлением ее послушания Советскому Союзу.

ДГИ готовилась также к более утонченным операциям против Соединенных Штатов. До сих пор она занималась шпионажем и подрывной деятельностью, большей частью используя для этого кубинских представителей в Организации Объединенных Наций. В 1962 году DBP арестовало трех кубинских "дипломатов", работавших в ООН, и захватило тайник с взрывчаткой, которой они собирались взрывать универмаги и отдельные части нью-йоркского метро. И еще два кубинца, подвизавшиеся при ООН, были изгнаны США за то, что управляли и финансировали террористическую организацию чернокожих экстремистов. В августе 1969 года был вынужден покинуть США третий секретарь кубинской делегации при ООН Лазаро Эдди Эспиза Бонст. Он пытался раздобыть фотографии, планы этажей и подробности о мерах безопасности, предпринимаемых в доме Президента Никсона и Кей Бискайн и информацию о поездке Никсона на отдых во Флориду.

В конце 1970 года ДГИ организовала Центр нелегальных агентов для обучения штатных сотрудников саботажу и шпионажу в Соединенных Штатах. Планирующаяся инфильтрация профессиональных нелегальных агентов являет собой новое и зловещее направление в тактике ДГИ. Это создает Кастро гораздо более серьезные возможности для разжигания подрывной деятельности в Северной Америке. Эффективность и техника ДГИ остаются пока на более низком уровне, чем опытные службы стран-сателлитов. Офицеры ДГИ очень отличаются друг от друга по своим достоинствам, поскольку многих набрали в начале 60-х годов, основываясь гораздо больше на их политических взглядах, чем на личных качествах. Возраст большинства ниже тридцати пяти лет, у многих отсутствует как образование, так и опыт. Однако под управлением и контролем КГЬ все эти недостатки быстро ликвидируются. К тому же у кубинцев есть одно большое преимущество, с каким не может сравниться ни одна из служб стран советского блока. Тогда как нигде, ни один советский представитель не считается ни романтической личностью, ни героем, кубинцы для большинства молодежи во всем мире все еще остаются героями. Молодые демонстранты в Соединенных Штатах выходят на парады с портретами Че, а не Брежнева, а девицы падают в обморок при упоминании имени Фиделя, а не Косыгина. Перед нами история одной милой южноафриканской девушки, которая может послужить примером того, как ценна может быть привлекательность кубинцев в области подрывной деятельности и шпионажа.

Ей было двадцать шесть лет; она была высокой красивой блондинкой и сложена настолько пропорционально, что всего лишь один взгляд на нее выводил из равновесия. Достаточно ей было захотеть, как ее голубые глаза и застенчивая улыбка говорили то, в чем не может ошибиться ни один мужчина. Она могла оценить мужчину мгновенно, почти инстинктивно; затем придумать какой-нибудь индивидуальный подход, предполагавший, что она не в состоянии противиться ему. Она оставляла каждого из своих любовников под впечатлением, что он был самым чудесным; каждого она убеждала в своей сдержанности.

Несмотря на многочисленные любовные связи, ее речь и манеры оставались изысканными, и она создавала вокруг себя ореол невинности и уязвимости. Никому в голову не приходило опасаться ее, и каждый хотел только помочь ей. Женщины любили ее почти также, как и мужчины, а те, которые думали, что знают ее лучше других, любили ее больше всех. Рядом со словом "красивая" употреблялись для ее характеристики такие слова, как "милая", "тактичная". Она была превосходным и исполнительным работником и обладала огромным запасом энергии. Иногда, ложась спать в четыре часа утра, она являлась на работу до девяти часов, свежая и подтянутая. Она избегала дорогой одежды и косметики, совершенно не нуждаясь в них. Все в ней казалось естественным и здоровым.

К лету 1970 года она стала восходящей сверкающей звездой на небосводе официального Вашингтона. Время от времени заезжали за ней правительственные лимузины; сенаторы, члены палаты представителей, послы и правительственные чиновники здоровались с ней, встречая ее на дипломатических приемах и на встречах в Министерстве Иностранных Дел. Тем не менее она была недовольна. Ее конечной целью было получить доступ во внутреннее общество Белого Дома или "особый круг", как она называла его. Для достижения этой цели она была готова пойти на все, на любую жертву. Она была шпионкой, посвятившей всю жизнь достижению своей миссии.

Дженнифер Майлз выросла в Южной Африке, в Кимберли, центре алмазных приисков; она была третьим ребенком в счастливой семье среднего достатка. Наследие южноафриканских пионеров и домашнее воспитание привили ей рабочую этику, бережливость, уверенность в своих силах, смелость и любовь к приключениям. Окончив среднюю школу, она пошла работать служащей, а по вечерам часто пела в хоре местных театральных спектаклей. В июле 1964 года, когда ей минуло двадцать лет, она вместе с двумя подругами и со всеми своими сбережениями отправилась обследовать мир. Из Кейптауна они доехали на пароходе до Англии, потом объездили Европу. В январе 1965 года Дженнифер вместе с одной из подруг продолжила свой путь из Европы в Канаду, где нашла работу секретаря на маклерской бирже в Торонто. Она проявила себя умелой работницей и стала пользоваться большой популярностью. Посещая вечернюю школу, она стала квалифицированным биржевым маклером. Вскоре директор биржи назначил ее своим личным секретарем. На протяжении некоторого времени она жила с одним молодым иммигрантом из Южной Африки. Она настояла на том, чтобы вносить свою долю в расходы по хозяйству и никогда не приняла ни гроша ни от одного мужчины.

В апреле 1967 года Дженнифер заболела желтухой в тяжелой форме. Болезнь требовала длительного лечения, во время которого она не могла заниматься ничем другим, кроме чтения. Напечатанные в канадской прессе статьи о Кубе и подвигах Че Гевары в Боливии произвели на нее столь сильное впечатление, что она увлеклась изучением кубинской революции. Читая купленные и одолженные книги, Куба представлялась ей в виде романтического, залитого солнцем острова, который превращался в утопию в руках лихих и смелых людей, умевших смотреть вперед. Она воображала себя рядом с Че в джунглях, ободряла его и ухаживала за ним, делила с ним все опасности и идеалы. Когда в октябре Че был схвачен, а затем казнен, ее восхищение превратилось в наваждение. Она знала теперь, каков ее удел. Она должна стать революционеркой и посвятить себя целиком созданию того нового мира, за который погиб Че и борется Фидель. Для осуществления своих духовных стремлений. чтобы вступить в ряды революционеров, ей необходимо было поехать на Кубу.

Чтобы убедить кубинцев в своей искренности, она вызвалась добровольно работать на ярмарке для Кубинского Комитета в Канаде. Она работала с таким энтузиазмом, что с легкостью получила в декабре въездную визу. Однако в то время единственный маршрут на Кубу пролегал через Мексику. Встревоженные кубинским терроризмом, мексиканцы отказались выдать ей транзитную визу, необходимую для въезда на Кубу. Но как это часто случалось и прежде, Дженнифер нашла мужчину, который помог ей. Некий итальянец, с которым она познакомилась в своем отеле в Мексико Сити, порекомендовал ей выдать себя за антрополога, изучающего индейское племя, известное занятиями колдовством. Он научил ее нескольким терминам, достаточным для того, чтобы сойти за антрополога, и разыгранная роль удалась. Дженнифер не знала, где ей остановиться в Гаване, но американец, которого она очаровала в самолете, отвез ее в отель Верадеро. Он сказал несколько слов директору, и в ее распоряжение была предоставлена комната.

Она считала Фиделя мужественным и великолепным. 1 января 1968 года она стояла в толпе кубинцев, восторженная и очарованная, слушая обращение Кастро по случаю девятой годовщины революции. Она не поняла большую часть речи и отнесла это за счет своей политической безграмотности. Позже ей рассказали, что снимавшие это событие телевизионные камеры часто сосредоточивались на ней; она чувствовала себя польщенной. Ее расположение и преданность Кубе, были настолько сильны, что искажали смысл очевидных вещей. Не функционировавший общественный транспорт, бездействующие лифты и система вентиляции в гостинице, очереди перед почти пустыми магазинами, облупившаяся краска и полуразрушенные здания были свидетельством не недостатков экономической системы, а просто всеобщей заботой о более высоких ценностях. Путаница в полицейских и бюрократических предписаниях, вносящих ограничения в повседневную жизнь, были свидетельством не тоталитарного режима, а готовностью народа подчинить свои личные интересы общественному благосостоянию. В конце каждой недели правительство сгоняло граждан работать на полях в отчаянном и не приносящим результатов усилии избегнуть сельскохозяйственного бедствия. Для Дженнифер же это означало, что народ предан революции, а не то, что сельскохозяйственная политика потерпела провал.

Доказывая свою верность, Дженнифер тоже пошла работать в поле. Она работала по двенадцать часов в день и спала в сарае. Тяжелая работа и спартанские условия принесли ей благодатное чувство солидарности с общим делом. И на самом деле, она чувствовала себя настолько неотделимой от всего, что расплакалась, когда однажды утром она увидела, что ночная гроза примяла всходы табака.

Путешествуя по острову в сопровождении правительственного эскорта, она заявляла всем и каждому о своей любви к Кубе и о своем решении стать настоящей революционеркой и посвятить себя службе стране. Вне всякого сомнения, ДГИ скептически следила за каждым ее шагом; она казалась слишком искренней, чтобы вызывать доверие. Будь она менее заметной, кубинцы, вероятно, без промедления выслали бы ее из страны, поскольку в своем рвении она напоминала засланного для встречной вербовки агента. Но ее возможности были настолько явными и большими, что ДГИ решила подыграть ей на случай, если окажется, что подозрения их лишены оснований.

Когда в конце января 1968 года Дженнифер вернулась из поездки на Сосновый Остров, сопровождавший ее гид, которого она называла Бернадо, сообщил ей, что ее переводят в отель "Ривьера", как правительственную гостью. "Ривьера" — лучший из всех гаванских отелей для наблюдения за иностранцами, поскольку он оборудован микрофонами, односторонними зеркалами и телевизионными камерами. Вскоре Бернадо познакомил ее с сотрудником ДГИ, назвавшимся Джордж Санчез. Получив задание быть ее гидом и сопровождать ее по вечерам, он через несколько часов знакомства стал и ее любовником.

Санчез водил Дженнифер в ночные клубы и всячески развлекал ее, одновременно изучая и проверяя ее. Он издевался над ее революционными стремлениями, а когда она попросила дать ей какое-нибудь партизанское задание в Латинской Америке, чтобы она могла соперничать или превзойти Че, он громко рассмеялся. "Ты преуспеешь гораздо лучше, если останешься здесь и будешь преподавать, — сказал он. — Найди хорошего человека и рожай нам красивых белокурых детей". Однако, в конце концов, Санчез сдался. Дженнифер одержала верх. Как-то вечером в середине февраля, провожая ее в комнату, он признался: "Ты убедила меня в своей искренности. В отчете, который я написал сегодня, я сказал, что ты действительно поддерживаешь Фиделя".

Прошло два-три дня; мужчина, позвонивший ей в гостиницу, наотрез отказался назвать себя. Он говорил по-английски, короткими отрывистыми фразами, прерываемыми мучительными паузами. "Если Вы хотите помочь нам, то слушайте внимательно, — начал он. — Вы хотите ехать в Латинскую Америку. Это глупо. Кроме того, Вы не можете принести нам особой пользы в Канаде. Самос лучшее, что Вы могли бы сделать — это поехать в Соединенные Штаты, в Вашингтон. Подумайте об этом". Он повесил трубку, оставив Дженнифер разочарованной и обиженной. Она ждала какой-то особой церемонии по вербовке, возможно, в каком-нибудь заброшенном саду таинственной виллы, в окружении смуглых усатых мужчин, не могущих скрыть свое восхищение ею. Она чувствовала себя обманутой и возмущенной тем, что ее лишили официального крещения, означавшего переход в новую веру. Тем не менее вскоре она пришла, поразмыслив, к выводу, что в кубинских методах кроется какой-нибудь тайный умысел, который она, по своей наивности, не может понять.

"Дух", как прозвала Дженнифер своего анонимного собеседника, позвонил на следующий день. "Вы уже решили?" — спросил он.

"Да, я готова ехать, но Вы должны объяснить мне, что я должна буду делать", — ответила она.

"Первым делом, Вы должны будете встречаться с людьми. Знакомьтесь как можно с большим количеством важных людей в правительственных кругах США, — сказал ей сотрудник ДГИ. — Инструкции Вы будете получать время от времени, по мере надобности. Готовьтесь сейчас вернуться в Торонто. Уничтожьте все следы Вашего интереса к Кубе. Не говорите о ней больше. Не занимайтесь Комитетом (Ярмарка в пользу Кубы). В Вашем паспорте есть отметка о Вашем пребывании здесь. Уничтожьте его, скажите, что Вы потеряли его. Это даст Вам возможность получить новый. Подождите шесть месяцев, а затем начинайте искать работу в Вашингтоне. Вначале обратитесь в Ваше посольство и такие международные организации, которые нанимают на работу иностранцев. Ни с кем не обсуждайте наших бесед. Я позвоню Вам". И не успела Дженнифер задать ему хотя бы один вопрос, как он снова повесил трубку.

На протяжении последующих двух недель анонимный сотрудник ДГИ звонил ей раз или два в день, каждый раз подчеркивая необходимость вести спокойный обычный образ жизни в Канаде и советуя, каким образом лучше всего знакомиться с людьми в Вашингтоне. "Станьте членом Союза говорящих по-английски. Ходите на посольские приемы в День Независимости. Там нет необходимости показывать приглашение". В последних его звонках речь шла о мсстонахож_г дснии в Канаде тайников для передачи добытой информации. ДГИ наказала ей оставить донесение в октябре в Монреале, в каменной стене переулка, находящегося на расстоянии двух кварталов от Университета Мак-Гилл. Второе донесение должно было быть в декабре и оставить его нужно было в углублении стены, окружающей пригородный дом в Монреале.

"Как Вы хотите, чтобы мы Вас называли?" — спросил ее "Дух" в начале марта, за день до ее отъезда из Гаваны в Мексико Сити.

"Зовите меня Мэри", — сказала Дженнифер.

"А как насчет нашего представителя? Для него у Вас тоже есть имя?"

"Давайте назовем его Жозе", — сказала Дженнифер.

"Ладно, — сказал сотрудник ДГИ. — Когда бы Жозе к Вам ни обратился, Вы должны подчиняться ему". Кубинцы никогда не предлагали ей денег ни в качестве зарплаты, ни для расходов, и Дженнифер никогда не просила ничего.

В первую субботу октября 1968 года Дженнифер оставила записку в стене переулка возле Университета Мак-Гилл; в ней сообщалось, что она не смогла пока найти работу в Вашингтоне. Однако в своем декабрьском донесении она сообщала, что в конце месяца она уезжает, чтобы начать работать в южноафриканском посольстве, где ей предложили временную работу. Дул холодный встречный ветер; Дженнифер шла вдоль одной из пригородных улиц города, направляясь к месту очередного тайника. Поравнявшись с ним, она произнесла лишь: "Проклятье!" Дыра была замазана. Она решила оставить донесение в тайнике в переулке возле университета.

Едва лишь начав работать в южноафриканском посольстве в Вашингтоне, Дженнифер подкупила всех своим обаянием и прилежанием. Сотрудники соперничали друг с другом, пытаясь заполучить ее как няню, потому что ей можно было доверить детей, которые в свою очередь просто обожали ее. В апреле 1969 года освободилось место служащей-машинистки, и посольство охотно предоставило ей это постоянное место работы. Лишь теперь Дженнифер начала действовать.

Она сняла привлекательную квартиру с красивым окном, выходящим на леса за верхней Висконсин Авеню, красочно меблировала ее и приготовила большой запас безналоговых алкогольных напитков, взятых из посольства. Став членом Союза говорящих по-английски, она знакомилась с молодыми дипломатами, приглашавшими ее на посольские приемы, где она могла встретить много американцев. К большинству молодых людей, назначавших ей свидания, она относилась как к ступенькам лестницы, по которой ей, по заданию ДГИ, необходимо было взобраться; тем не менее некоторые вызывали у нее ответные чувства. Обычно ее не привлекали так называемые "прямые американцы" — аккуратно подстриженные, в консервативных костюмах, с резко выраженными чертами. Она предпочитала смуглых мужчин с длинными волосами и, возможно, усами — мужчин, отвечавших ее представлению о кубинцах. Один дипломат из Латинской Америки настойчиво предлагал ей выйти замуж за него, а один из американцев стал слишком уж ревновать к ней всех и каждого, но она мило избавилась от обоих.

В конце апреля ДГИ впервые дала знать о себе, связавшись с ней по телефону, номер которого они получили, позвонив в южноафриканское посольство. "Жозс", говорящий по-английски с сильным акцентом, описал ей, как выглядит новый тайник в Нью-Йорке, где она должна была отныне оставлять донесения. Это просто была еще одна дыра в еще одной стене, только на сей раз, расположенная рядом с жилым домом на 82-й улице в Джексон Найте, Куинз. В мае Дженнифер отправила донесение о своих первоначальных успехах, все сошло благополучно. В конце июля она получила по телефону инструкции от Жозе, согласно которым должна была оставить следующее донесение в первую субботу июля. Дженнифер обернула свое донесение в полиэтилен, завернула пакет в черную материю и перевязала черной лентой; донесение получилось цилиндрической формы размером с рукоятку отвертки. Во второй половине дня 5 июля она вылетела в Нью-Йорк; в сумерках уже наступившего раннего вечера она положила пакет в щель в самом низу стены, прилегающей к жилому дому.

Вскоре после ухода Дженнифер дворник решил кончить подстригать цветы, растущие на верху стены. Нагнувшись, чтобы поднять упавшие ножницы, он увидел маленький черный пакет, который и можно-то было увидеть, лишь нагнувшись низко к земле. Он поднял его из любопытства, взял в свою рабочую комнату и нашел письмо. Оно показалось ему очень странным.

В письме, адресованном "дорогим друзьям" и подписанном "Мэри", перечислялись посещения разных посольств, упоминались имена вашингтонских журналистов, дипломатов и коммерсантов. Дальше говорилось:

"Через Союз говорящих по-английски я была приглашена в Клуб Салгрейв, где был устроен прием в честь нового британского посла. Я познакомилась с ним; никого из других важных личностей там не было.

Я была также на приеме в новозеландском посольстве, где познакомилась с барбадосским послом…

На данном этапе, мне кажется, нет никого, кто мог бы мне пригодиться. Я продолжаю выходить — я принимаю каждое приглашение, которое, по моим расчетам, может дать мне возможность познакомиться с каким-нибудь важным человеком. Но в Вашингтоне сплошь снобы, и я никак не могу проникнуть в этот "особый Kpyi "людей…

Кое-что я все же могу вам сообщить; это связано с моей работой и может вам пригодиться. Я могу сообщить вам имена американских дипкурьеров. Однако только те из них, которые обращаются к нам за визами, но может вас это интересует…

Еще я могу сообщить вам имена владельцев служебных и дипломатических паспортов, проходящих через мои руки. У нас имеется картотека последних двух-трех лет…

Я все еще собираюсь стать членом Уотергейтского Клуба. Я коплю деньги для годового взноса — 300 долларов. Я надеюсь, что в виде компенсации мне удастся познакомиться с некоторыми сенаторами!"

Дворник колебался; он не хотел делать из себя посмешище, но тем не менее письмо беспокоило его. Все эти разговоры о желании знакомиться с важными людьми могли быть совершенно безвредными, но было что-то зловещее в упоминании возможности передавать имена дипкурьеров. Он колебался примерно с час, но преодолел свою нерешительность и позвонил в ФБР.

В воскресенье утром 6 июля 1969 года ФБР в районе Вашингтона предприняло первые попытки установить личность агента Мэри. Из письма легко можно было догадаться, что это была сравнительно молодая незамужняя женщина, член Союза говорящих по-английски, служащая Британской империи или одной из бывших ее колоний. В списке Министерства Иностранных Дел значилось, что одной из стран, требующих визы для дипкурьеров, была Южная Африка. В понедельник утром следователи узнали, что из членов Союза говорящих по-английски на приеме в Клубе Салгрейв в честь британского посла в мае была некая Дженнифер Майлз, служащая южноафриканского посольства. Некоторые распросы подтвердили, что один из упомянутых в письме людей назначал свидания Дженнифер Майлз. В понедельник днем ФБР было практически уверено, что Дженнифер — это Мэри, но у него не было доказательств. Не было также известно, с кем поддерживает она эти тайные отношения.

В понедельник вечером за Дженнифер началась слежка. Сведения, полученные ФБР в течение лета, вызвали все возрастающее беспокойство. Она встречалась и приглашала на свои вечеринки с полдюжины правительственных чиновников, имевших доступ к таким секретам, которыми хотелось бы обладать любому врагу. У ФБР не было никакого повода подозревать их в невольном сообщении какой-либо информации, тем более в измене. Однако поскольку Дженнифер очаровывала людей все более и более важных, ясно было, и ФБР с тревогой думало об этом, куда направлены ее стремления. Вполне понятно, что если она была контролируемым агентом врага, то она несла с собой всякие неприятности и представляла серьезную опасность.

Все еще имевшиеся у ФБР сомнения кончились в конце сентября, когда следившие за ней агенты последовали за Дженнифер в Нью-Йорк, где у нее была тайная встреча. 26 сентября, взволнованная своим предстоящим первым личным свиданием, Дженнифер вылетела из Вашингтона сразу после работы. Зарегистрировавшись в нью-йоркском отеле, она поехала на такси в Куинз; в восемь часов вечера она стояла на перекрестке 56-й улицы и Вудсайд Авеню и гадала, как будет выглядеть Жозе. От каждого проходящего мужчины она ждала пароля: "Добрый вечер, Мэри". Прошло пятнадцать минут, больше этого времени ей не положено было ждать; Жозе не появился. Из большого желания все-таки дождаться его, она задержалась еще на двадцать минут, перед тем, как оставить всякую надежду и попытаться встретиться через неделю, 3 октября — данная ей ранее запасная дата.

В следующую субботу она прибыла на перекресток в 7 часов 59 минут вечера и услышала, как сзади произнесли: "Добрый вечер, Мэри". Рогелио Родригез Лопез, человек, которого она увидела, был советником кубинской делегации при Организации Объединенных Наций и нисколько не был похож на того тайного агента, которого она себе рисовала. Это был невысокого роста плотный мужчина. Он немного изменил свою внешность перед свиданием: одел темные роговые очки и гладко зачесал назад волосы, которые обычно рассыпались в полном беспорядке. Жизнь и работа в Нью-Йорке держали его в сильном напряжении, и он производил впечатление постоянно нервничающего и потеющего человека, для которого каждый шаг был борьбой. Дни он проводил в ООН, ночи посвящал агентам, а в выходные дни искал тайники и места для встреч. Он мог свободно передвигаться в радиусе двадцати пяти миль от ООН. Это усложняло и без того существовавшие трудности, а семья его страдала от чувства клаустрофобии. Он и его жена все время боялись антикастровских кубинских эмигрантов, которые, не колеблясь, избили бы его при встрече.

"Я — Жозе. Разрешите предложить Вам коктейль", — сказал Родригес, введя Дженнифер в ближайший бар. Он стал расспрашивать о ее жизни в Вашингтоне и обо всех знакомых мужчинах. Записывая, он прерывал ее лишь для того, чтобы уточнить написание упоминаемых ею имен. "Я в ужасно подавленном состоянии, — сказала Дженнифер в заключение. — Я нахожусь в Штатах уже девять месяцев и не вижу, чтобы я что-нибудь сделала".

"Мэри, Вы великолепны, — заверил ее Родригес. — У Вас есть теперь база, очень крепкая база. Нельзя ожидать чудес, свершающихся за одну ночь. Мы уже волновались за Вас. Почему Вы не отправили донесения в июле, как было договорено?"

"Жозе! Я отправила!" — воскликнула Дженнифер.

"Мэри, Вы уверены?" — спросил Ридригес, глядя ей в лицо. Почти скороговоркой и очень выразительно рассказала Дженнифер о том, как написала, завернула и положила в условленном месте донесение: "Я не лгу Вам!"

Родригес жестом попросил говорить ее тише. "Я верю Вам, но мы не нашли его. Может, пакет смыло дождем; может, какое-нибудь животное стащило его, не знаю. Во всяком случае, то, что Вы можете сделать, настолько важно, что мы решили не рисковать. Слишком опасно встречаться с Вами на территории Соединенных Штатов. С этого дня мы будем поддерживать связь вне США. Постарайтесь провести отпуск в Испании. 28 декабря будьте в отеле "Авенида" в Мадриде. Жозе позвонит Вам и даст новые инструкции".

Сама встреча и похвалы были радостным вознаграждением для Дженнифер. Она пришла к выводу, что кубинцы проявили удивительную сметливость в выборе шпиона, который вовсе не был похож на тот образ тайного агента, который она себе представляла. Дженнифер вернулась в Вашингтон, еще более ощущая важность выполняемой ею миссии. Осенью она познакомилась с первым конгрессменом и начала любовные романы с американским дипкурьером и сотрудником Министерства Иностранных Дел. На Рождество, купив на свои средства билет, она вылетела в Испанию с гордым чувством того, что она может доложить о конкретных результатах своей работы.

Назвавший себя Жозе агент ДГИ позвонил ей в отель 28 декабря в 15 часов и велел прийти на свидание в кафе в 17 часов. Однако он так плохо говорил по-английски, что Дженнифер не поняла его и пошла по неверному адресу. Рано вечером агент позвонил опять, повторил правильный адрес и перенес встречу на 8 часов 30 минут вечера. Дженнифер просидела в кафе больше часу, попивая сангрию. Несколько испанцев пытались втянуть ее в разговор, но никто из них не назвал ее Мэри, а себя Жозе.

Не успела Дженнифер вернуться в отель, как телефон зазвонил в третий раз. "Грозит опасность. Вы должны выехать немедленно. Вылетайте завтра утром первым рейсом "Иберии" в Париж".

"Что я должна делать в Париже?" — с тревогой спросила Дженнифер взволнованно.

"Садитесь на первый рейс "Иберии", — приказал кубинский агент. Он повесил трубку, не объяснив больше ничего.

Дженнифер послушно села в самолет, изумленная полученными приказами, встревоженная неизвестной "опасностью" и боясь того, что может произойти дальше. Она не имела никакого понятия, куда идти в Париже или как связаться с кубинцами опять. Переполненный самолет трясло, все время плакал грудной ребенок; Дженнифер чувствовала себя несчастной. В Париже, после приземления, когда Дженнифер уже стояла в проходе, готовясь сойти, какая-то испанка средних лет дотронулась до ее руки. Дженнифер посмотрела вниз, и женщина молча передала ей кусок бумаги, сложенный в маленький тугой квадрат. Она получила инструкцию в полдень 30 декабря быть в кафе напротив Эйфелевой башни.

Когда на следующий день она вошла в кафе, ей навстречу поднялся красивый, хорошо одетый, испанского типа мужчина, которому было лет за тридцать, обнял ее и сказал на прекрасном английском: "Добрый день, Мэри. Как чудесно видеть тебя". После того, как официант усадил их за столик, испанец шепнул ей: "Успокойтесь и старайтесь выглядеть счастливой. Окружающие должны думать, что Вы встретились со старым другом".

"Я ничего не понимаю и просто боюсь, — сказала Дженнифер. — Что случилось?"

"Нам кажется, что в Мадриде за Вами следили, — ответил кубинец. — Уверенности у нас нет. Любой мужчина может последовать за Вами по совершенно невинному поводу. — Сотрудник ДГИ рассмеялся. — Я имею в виду, без дурных помыслов. Как бы там ни было, сам факт, что кто-то следил за Вами, может явиться своего рода предупреждением. Точно так же, как исчезновение Вашего донесения".

Мгновенно сообразив, Дженнифер сказала: "Если американцам все известно, то после возвращения я буду арестована".

"За что? Что за преступление Вы совершили? — спросил кубинец. — Нет, Вы действуете слишком удачно, чтобы прекратить все сейчас. Возвращайтесь и продолжайте все, как раньше. Мы просто должны быть более осторожными и не связываться с Вами приблизительно на протяжении года. Вполне возможно, что мы волнуемся зря".

Вернувшись в Вашингтон, Дженнифер постепенно вернула себе свое прежнее спокойствие. Ничто в поведении сотрудников посольства не указывало на то, что ее положение стало менее прочным или спокойным, чем было раньше. Ее американские знакомые по-прежнему относились к ней как к очаровательной желанной молодой женщине. Наоборот, поток приглашений от американцев и посольств даже увеличился, и она решила, что если бы власти подозревали ее, то они не позволили бы ей так беспрепятственно общаться с этими людьми.

В феврале 1970 года один чилийский дипломат представил Дженнифер американца, который сразу привлек ее внимание как своим положением, так и внешностью. Это был Саэд А. Хан, заместитель начальника протокольного отдела Министерства Иностранных Дел США. Уроженец Пакистана, Хан был высоким учтивым дипломатом, сорока двух лет, сохранивший свои внушительные усы еще с тех дней, когда он был капитаном Шестого полка Бенгальских уланов. Он стал гражданином США, женился. У него было пятеро детей, когда он разошелся с женой. Хан взволновал Дженнифер как мужчина. Еще больше он понравился ей тем, что в качестве сотрудника Министерства Иностранных Дел он по долгу службы вращался в самых высоких общественных сферах Вашингтона. Дженнифер тоже привлекла Хана как по личным, так и по профессиональным причинам. Кроме ее сексопильности, она была бы украшением любого дипломатического приема, которые он посещал почти каждый вечер.

Вскоре Дженнифер стала сопровождать Хана на все официальные приемы в иностранных посольствах. 10 апреля она была на приеме в честь западногерманского канцлера Вилли Брандта, состоявшегося в Блер Хаузе, президентской резиденции для его гостей. Прошло меньше двух недель, как она опять была среди приглашенных гостей на приеме в честь заместителя премьер-министра Национального Китая. На приеме, данном в честь Президента Финляндии Урхо Кекконена, ее южноафриканский босс был поражен, увидев ее разговаривавшей запросто с гостящим Президентом. Утром следующего дня он заговорил с ней о приеме, она ответила: "0, я чудесно провела время. После приема я пошла обедать в Блер Хауз. Я всегда там бываю".

"Боже мой! — воскликнул южноафриканский дипломат. — Я уже здесь шесть лет, и еще ни разу не обедал там".

В качестве гостьи высокопоставленного сотрудника Министерства Иностранных Дел, она была представлена сотрудникам правительственного кабинета, сенаторам и другим важным правительственным чиновникам. Часто, когда они знакомились с ней, их внимание и осторожность были ослаблены усталостью целого дня напряженной работы и несколькими бокалами алкоголя. А перед ними была свежая привлекательная молодая женщина, тонко льстящая, манящая. Не один раз беседа, следовавшая за знакомством, кончалась тем, что Дженнифер давала свой номер телефона и взамен получала обещание позвонить.

Дженнифер никогда не пыталась выпытывать государственные секреты, и, насколько это известно, никто никогда не выдавал ей секретов. Весной 1970 года ее целью все еще оставалась задача проникнуть в этот "особый круг" вашингтонских чиновников. Потом любовные связи или замужество дадут ей нужную информацию, а пока у нее есть время. Она уже начала собирать интимные подробности об эксцентричных чертах характера, слабостях и извращениях, составляющих сущность всех досье по вербовке. Способность поставлять такие интимные подробности, которые КГБ с особым интересом собирает, изучает и использует, делала ее исключительно ценным агентом.

ФБР продолжало следить за Дженнифер в надежде, что она в конце концов приведет их к каким-нибудь важным кубинским или даже советским агентам. Тем не менее в мае ФБР нашло нужным осторожно предупредить о ней сотрудников во всех правительственных отделах. В то время, как она ловко маневрировала между знаменитостями, ФБР взвешивало на одной чаше весов преимущества в перспективе, а на другой — все растущую опасность, которую представляла собой Дженнифер в том случае, если ей будет позволено продолжать действовать.

Когда осенью 1969 года ФБР стало доподлинно известно, что Дженнифер кубинский агент, южноафриканская разведка была поставлена об этом в известность. Южноафриканцы искусно сотрудничали в ведущемся расследовании и слежке. 3 октября 1970 года утром ФБР передало срочное донесение южноафриканскому посольству в Вашингтоне: Дженнифер из потенциальной угрозы превратилась в настоящую явную угрозу. Необходимо было положить конец ее деятельности.

На следующий день некий южноафриканский дипломат попросил Дженнифер зайти к нему в кабинет. "Мисс Майлз, у меня здесь имеется важный пакет, который необходимо вручить лично", — заявил он, вручая ей конверт. Он попросил ее доставить это в одну из комнат в вашингтонском отеле.

Дженнифер постучалась в дверь гостиничного номера; ее приветствовал подтянутый, строго одетый "прямой американец". "Войдите, пожалуйста, мисс Майлз". В комнате оказался еще один мужчина, поднявшийся ей навстречу. Оба показали удостоверения ФБР.

С очаровательной храбростью Дженнифер отрицала тот факт, что она является кубинским агентом. "Все это звучит очень захватывающе, — сказала она. — Но боюсь, что меня перепутали с кем-то".

"Вы узнаете это?" — спросил ее агент, показывая ей письмо, которое она спрятала в нью-йоркском тайнике в июле 1969 года. Не дав ей ответить, он показал ей фотографии, на которых она была сфотографирована вместе с Родригесом на перекрестке у Куинз и возле бара. "Есть необходимость показывать дальше?"

Уже почти плача, Дженнифер сказала: "Я не сделаю ничего, что может повредить Кубе".

ФБР позволило ей уйти, в надежде, что ее реакция на разоблачение может привести их к ее связному. Однако вечером 5 октября Дженнифер неожиданно появилась в вашингтонском филиале ФБР и добровольно призналась во всех подробностях ее отношений с кубинцами и обо всех своих приключениях. Ей позволили вернуться в Южную Африку и не преследовали в судебном порядке. Что касается Хана, то поскольку он не преступил ни правил безопасности, ни закона, он оставил Министерство Иностранных Дел, когда истек срок контракта. Соединенные Штаты выслали из Организации Объединенных Наций Родригеса и его босса от ДГИ Орландо Прендес Гутиерес. Представитель Министерства Иностранных Дел сделал загадочное заявление, обвинив их в том, что они получили информацию от "довольно привлекательной и представительной" сотрудницы зарубежного посольства в Вашингтоне.

Уже будучи в Южной Африке, Дженнифер публично заявила, что никогда не была кубинской шпионкой. Она написала или позволила написать от своего имени романтическую статью о Кубе и ее визите туда. Статья, как и сама Дженнифер, была мила и тактична.