КГБ. Работа советских секретных агентов

V КАК ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТИРАНИЕЙ

КГБ прилагает огромные усилия, чтобы нарушить нормальный порядок жизни в зарубежных странах. Еще более неистово он стремится сохранить существующий порядок в Советском Союзе. Имея эту цель, он предпринимает гораздо более многочисленные и жестокие действия против советского народа, чем делает это против какого-либо другого. Это порабощение стало его самой главной задачей, и он добился здесь самых больших достижений. Воистину, ловкость и искусство, которые проявляет КГБ в принуждении такого громадного населения подчиняться своим правителям, достойны создания эпической поэмы. Постичь масштабы этого достижения можно лишь после глубоких размышлений над характером угнетаемого народа и условий, которые вынуждают его терпеть.

Согласно переписи населения 1970 года, из 2463 миллиона советских граждан, русские составляли лишь немногим более половины. Около сотни этнических и национальных меньшинств составляют оставшуюся часть; многие из них борются за сохранение своего языка и культуры, ожесточенно сопротивляясь ассимиляции и "руссификации". Принимая во внимание их более высокую деторождаемость, можно почти с уверенностью заявить, что к 1980 году нерусские национальности составят большинство населения. За последние десять лет имели не раз место волнения и демонстрации с требованием культурной автономии и прав, обещанных советской Конституцией, но не выполняемых на практике. Они повлекли за собой сотни арестов и самых суровых репрессий со стороны КГБ. В 1972 году КГБ потребовалась даже помощь парашютно-десантных войск для подавления националистических демонстраций в Литве. Будучи совершенно обыденным явлением на Западе, такие общественные протесты — событие исключительное в Советском Союзе. Их появление указывает лишь на глубокое напряжение, царящее в советском обществе вследствие национальной проблемы. Неплохим признаком серьезности этой проблемы могут послужить все более громкие официальные утверждения о том, что проблема меньшинств решена.[22]

Являясь государством многих религий, сектантских течений, наций и этнических групп, Советский Союз продолжает последовательную борьбу по полному уничтожению религии. Несмотря на преследование сектантства и на массовую атеистическую пропаганду, миллионы советских граждан продолжают исповедовать свою религию. Известный специалист по религиозному вопросу в Советском Союзе Пауль Андерсон подсчитал, что в 1964 году их насчитывалось по меньшей мере 64 миллиона. Из них, по его мнению, 35 миллионов приверженцев русской ортодоксальной церкви, 15 миллионов мусульман, 5 миллионов староверов, 4 миллиона баптистов, 3,5 миллиона католиков, 900 000 лютеран, 500 000 религиозных евреев, 900 000 кальвинистов и 10 000 протестантов. Известный математик и признанный атеист Александр Есенин-Вольпин заявил после своего прибытия на Запад в 1972 году, что Советский Союз переживает сейчас значительное религиозное возрождение. Более того, возрождение религии особенно чувствуется среди молодежи.

После более, чем пятидесяти лет голода, погромов, лишений и тирании, советский народ сегодня пожинает гораздо меньше плодов своего труда, чем любая другая передовая нация. Вопрос о том, следует ли исходить из материальных достижений при оценке того или иного общества, может показаться спорным. Однако сам Советский Союз избрал материальный критерий для своей оценки, сравнивая себя экономически с Соединенными Штатами. Поэтому будет лишь делом справедливым и полезным применить к Советскому Союзу им же избранные стандарты.

Если беспрекословно принять советскую статистику и пойти на ряд других щедрых попустительств, то при любом объективном сравнении советский жизненный уровень окажется намного ниже жизненного уровня Западной Европы, Северной Америки и Японии. Он ниже жизненного уровня Восточной Германии, Венгрии и Чехословакии. Непомерно неравным оказывается доход сельскохозяйственных и промышленных рабочих, рядовых специалистов и привилегированной партийной верхушки. Сравнения существующих экономических условий оказалось бы достаточно, чтобы вызвать в любой другой промышленной стране политические потрясения, если не открытое восстание.

Советский Союз занимает более одной шестой всей суши земного шара, имеет гораздо больше пригодной для пахоты площади, чем Соединенные Штаты, и располагает гораздо большим количеством природных ресурсов. Однако несмотря на то, что одна треть всей советской рабочей силы занята в сельском хозяйстве, страна постоянно испытывает хронический недостаток в продуктах питания и импортирует зерно в больших количествах. Несмотря на то, что питание остается высококалорийным, оно, однако, страдает однообразием и частым отсутствием мяса, фруктов и овощей. При советской системе средний сельскохозяйственный рабочий производит за год такое количество продуктов, которое достаточно лишь для семи человек. В Соединенных Штатах, где в сельском хозяйстве занято четыре процента всей рабочей силы, средний фермер поставляет на рынок продовольствие, достаточное для сорока восьми человек. Хотя советская система ведения сельского хозяйства доказала свою нелепость и несостоятельность, советские руководители не могут отказаться от нее без того, чтобы допустить далеко идущие общественные и политические изменения, а на этот риск они идти не желают.

Жилищные условия советского народа, вне всякого сомнения, намного хуже, чем граждан любого другого промышленного государства. По меньшей мере около 50 % населения все еще живет в сельской местности, где в большей части домов нет электричества, водопровода и никакого другого отопления, кроме печей, которые топят дровами или кизяком. Большая часть частных городских домов, составляющих около 30 % городских зданий, представляет собой деревянные хижины и лачуги. Даже в городских домах, построенных при советской власти, значительному количеству семей приходится делить между собой кухню и ванную комнату. Советский Союз постоянно терпит провал в своем стремлении создать нужное количество продукции для потребителя. Если даже правительство и сможет выполнить поставленные им к 1975 году задачи в жилищном секторе, 18 % всех "обобществленных" городских строений не будут иметь водопроводной системы, 21 % останется без канализации и 38 % — без ванн.

Несмотря на то, что со времени Второй мировой войны советский жизненный уровень постоянно поднимается, темпы его роста за последние годы не были такими быстрыми, как во Франции, Италии, Швеции, Западной Германии и Соединенных Штатах. Шведский экономист Иован Павлевский высчитал, что только лишь к 1963 году реальная заработная плана советского промышленного рабочего достигла уровня 1913 года. Далее Павлевский обнаружил, что в 1969 году реальный доход советских сельскохозяйственных рабочих — одна треть рабочей силы — был лишь на 1,2 % выше, чем в 1913 году. Заработок, приносимый средним промышленным рабочим домой, составляет одну пятую заработка такого же американского рабочего, а покупательская способность его гораздо ниже. Выбор товаров, не говоря уже о качестве, намного беднее, чем в Японии или западных странах; многие из совершенно обыденных на Западе товаров в СССР вообще недоступны.

Типичным является экономическое положение советского физика Алексея Левина, бежавшего на Запад в 1968 году. После девяти лет обучения в ВУЗе он зарабатывал 150 рублей в месяц. После снятия подоходного налога, налога за бездетность и профсоюзного налога ему оставалось нетто 125 рублей. Его жена, инженер, получала 140 рублей в месяц. Они жили в восемнадцатиметровой комнате, деля удобства с еще пятью соседями. Ежемесячная квартирная плата составляла еще десять рублей. На еду и ограниченные развлечения, которые они себе позволяли, уходило от 160 до 180 рублей в месяц. На костюм для Левина уходил его месячный заработок. Если он мог носить один и тот же костюм ежедневно, то его жене нужны были несколько платьев, а одежда для нее была очень дорогой. У Левиных не было никаких сбережений и не было видов на это в будущем.

Почти нет надежды, что в недалеком будущем улучшится тяжелое экономическое положение среднего советского гражданина. Некоторые советские источники выражают озабоченность по поводу того, что в некоторых жизненноважных для экономического развития областях, как например, технология счетно-вычислительных машин, автоматизация и нефтехимия, Советский Союз все больше и больше отстает от Запада. Во многих промышленных отраслях устаревшее оборудование сменяется недостаточно быстро для того, чтобы гарантировать будущую здоровую экономику. Председатель Совета Министров Алексей Косыгин заявил, что в 1972 году Советский Союз имел самые низкие показатели промышленного роста за все десятилетие. Согласно высказываниям физика-ядерщика Андрея Сахарова, 40 % национального дохода идет на вооружение — намного больше, чем в любой другой западной стране [23]

Вполне понятно, что очень важной задачей является принуждение 246 миллионов людей терпеть такое существование, лишая их одновременно свободы и всякой надежды на нее в будущем. КГБ большей частью удается исполнять ее, поскольку партия предоставила ему всевозможные контрольные средства, окружающие каждого человека всю его жизнь. Многие из каждодневных обязанностей контроля лежат на милиции или специальных регулирующих отделах; однако всюду имеется рычаг, которым КГБ может всегда воспользоваться, чтобы в интересах партии направить или подавить личность. Наблюдая за действиями этих видов контроля, можно рассмотреть за ними ставшие обыденными репрессии и утонченный механизм современной тирании. Можно видеть, как маленькой правящей верхушке удается терроризировать такое многочисленное население без того, чтобы заниматься массовым избиением людей, как в прошлые времена.

Почти одновременно с появлением на свет советский гражданин попадает в рамки государственных уставов и под контроль КГБ. В Советском Союзе почти в каждом жилом комплексе имеется единственная в своем роде личность, называемая управдомом. Управдом исполняет обязанности стража квартирантов; он в некотором роде шпион, привратник, дворник, сборщик квартплаты и управляющий домом. Обычно он отчитывается перед милицией, чьи услуги и отчеты всегда в распоряжении КГБ. Однако в случае, если КГБ проявляет особый интерес к кому-нибудь из жильцов, управдом докладывает о нем прямо в КГБ. Как милиция, так и КГБ ждут от управдома отчетов о каких-либо неприятных событиях или о жильцах, чье поведение отклоняется от нормы. Если, например, жилец приходит домой после вечеринки в два часа ночи, это может посчитаться нормальным. Но если он приходит в два часа ночи 3–4 раза в месяц, управдом сообщит об этом властям, которые, в свою очередь, будут выяснять, почему этот гражданин стал приходить домой так поздно.

Управдом ведет регистрационную книгу, где записаны все постоянные жильцы и те, которые остаются в гостях более трех суток. Если в доме родился ребенок, он отмечает это событие у себя в книге, на него вслед за этим заводится карточка и он классифицируется в государственной картотеке. Таким образом, домовые книги позволяют КГБ проследить, где живет каждый человек, включая новорожденных младенцев.

Эта начинающаяся с рождения проверка продолжается до самой смерти. КГБ буквально сопровождает людей до самой могилы. КГБ проявляет интерес даже к погребальным обрядам, проникая в среду скорбящих, чтобы убедиться, не нарушаются ли ограничения, наложенные на религию. Известны случаи, когда похороны посещали инспектора из финансового отдела, чтобы проследить, не получают ли священники подарков от скорбящих семей.

Беззащитность перед действиями КГБ сопутствует советскому гражданину с самого первого дня его жизни, в юности и до самой смерти. Вмешивающийся в брачные и семейные отношения советский закон требует от родителей воспитывать детей в духе "Морального кодекса строителя коммунизма". Если по мнению партии или КГБ ослабла верность родителей этому кодексу, государство имеет право лишить их родительских прав. Первоначально этот закон применялся к верующим, в частности баптистам; однако теперь к нему прибегают каждый раз, когда КГБ желает запугать кого-нибудь. И действительно, его единственная цель наделить КГБ еще одним видом тисков для "выпрямления" родителей. Тем не менее дети страдают от этого не меньше, как показывают испытания одной советской семьи.

В апреле 1966 года в белорусской деревне Дубровы двое одетых в штатское людей насильно вытащили из классной комнаты двух сестер в возрасте одиннадцати и девяти лет. Их отец Иван, работавший неподалеку от школьного здания, услышал их крики и бросился к ним на помощь. Двое в штатском оттолкнули его, а когда он уцепился за машину, не давая ей тронуться с места, они стали бить его по рукам до тех пор, пока он не упал. Шофер, на которого сильно действовали крики девочек, дал полный газ, чтобы заглушить их. Как только машина остановилась, одна из девочек выпрыгнула из машины и бросилась бежать по направлению к дому, но один из штатских поймал ее. К тому времени, когда они подъехали к областному городу Витебску, вспоминает шофер, девочки были настолько измучены, что могли только всхлипывать. Оказалось, что эта семья вступила в секту баптистов, и для КГБ это явилось достаточным поводом, чтобы забрать у них и отдать в детский дом двоих старших девочек из пятерых их детей.

В январе 1968 года Галя и Шура сбежали из детдома и вернулись в деревню. Родителям удалось спрятать их от преследователей, однако позже власти обманным путем выманили их из школы и отправили обратно в государственное учреждение.

11 декабря 1968 года их мать была приговорена к четырем годам концентрационного лагеря за религиозную деятельность. Согласно полученным недавно сведениям, власти забрали и троих младших детей Слободы. По-видимому, сознавая свою ранее сделанную ошибку, разрешив Гале и Шуре остаться вместе, они разбросали всех пятерых детей по разным приютам. В заключение КГБ конфисковал радиоприемник Ивана Слободы, по которому он слушал религиозные передачи с Запада.

Похищения детей сегодня, как утверждает один авторитетный советский источник, не являются редкостью. В 1971 году в июльском выпуске журнала "Наука и религия", представляющем партию в делах религии, говорится о том, что большинство детей в советских детских домах находится там не потому, что у них нет родителей, а "по разным причинам". Таким образом, советским отцам и матерям, любящим своих детей, надо быть предельно осторожными в своем поведении, дабы КГБ не истолковало его как нарушение "Морального кодекса строителя коммунизма".

В шестнадцатилетнем возрасте советский гражданин получает паспорт, документ, являющийся одним из самых удобных средств контроля, изобретенного коммунистами. Милиция обставляет выдачу его церемонией, которой придается ритуальная торжественность. Подростки одеваются в лучшие костюмы и являются в ближайшее отделение милиции вместе со своими родителями, где милиционеры, приняв на себя роль жрецов государства, посвящают их в советское гражданство.

Приобретение паспорта становится вехой на жизненном пути. Не имея его, советский гражданин не может путешествовать, тем более переехать на другое постоянное место жительства. Если он нуждается в какой-нибудь общественной услуге, ему необходимо предъявить паспорт; если он находится в каком-нибудь месте более семидесяти двух часов, ему надо зарегистрироваться в местном отделении милиции. Если обнаруживается, что он путешествует без паспорта и пытается купить железнодорожный, автобусный или авиабилет, ему грозят неприятности.

КГБ может заставить внести в паспорт ограничения, запрещающие его обладателю посещение некоторых определенных территорий или же требующие от него проживания только в одной определенной зоне. КГБ, внося ограничения в паспорт или отнимая его вообще, может направлять советского гражданина туда, куда ему угодно. Более того, никому не дозволено менять одно место жительства на другое без того, чтобы местное отделение милиции поставило в его паспорте печать о "выписке". КГБ достаточно лишь дать милиции указание не "выписывать" подавшего прошение, чтобы последний оставался там, где нужно.

Хотя паспорт совершенно необходим для передвижения внутри страны, он сам по себе не дает права переехать в крупный город. Гражданину, желающему узаконить пребывание в одном из крупных городов СССР, требуется доказать, что в том городе у него имеется работа. Чтобы получить работу в таком городе, ему нужно доказать, что у него есть там квартира. Однако чтобы получить квартиру, он должен доказать, что у него есть работа. Таким образом, если ему не обеспечен государственный перевод, обычный гражданин не может попасть в большой город без влияния какого-нибудь важного лица — в партии, в служебном аппарате или КГБ — могущего оказать ему содействие в одновременном получении работы и квартиры.[24]

В законе о паспортном режиме нет пунктов о порядке выдачи паспортов сельскому населению, составляющему 40 % всех граждан. Дело в том, что, за некоторым исключением, колхозники не имеют паспортов. Таким образом, партия вынуждает миллионы граждан оставаться в таких районах, которые они бы давно оставили, если бы могли, а также проблемы урбанизации, столь занимающие передовые страны, регулируются в СССР с легкостью. Брак, военная служба могут помочь вырваться в город; то же касается партийной деятельности, личного влияния или же службы в КГБ. Государство иногда в собственных интересах выдает паспорта сельским жителям, когда ему необходимо переселить людей, например, в новый промышленный район или же по какой-нибудь другой причине. Член зажиточного колхоза может получить разрешение поехать на один день в близлежащую деревню либо совершить "более длительное путешествие" на похороны близкого родственника. Однако из-за отсутствия у них паспортов большая часть колхозников прикована к земле, как это было с крепостными крестьянами в прошлом веке.

Паспорт служит также средством всесторонней проверки каждого человека. На его четырнадцати страницах размещается подробное личное дело, дающее возможность сотруднику КГБ, милиционеру или любому другому представителю власти быстро выяснить множество данных о личности предъявителя. Например, графа под номером 5 говорит об этническом происхождении обладателя паспорта — русский, украинец, армянин, еврей и т. д. По другим графам можно узнать о принадлежности к той или иной общественной группе; выяснить всю рабочую биографию; некоторые детали о семейном положении, рождении и смерти близких родственников; отношение к воинской службе, а также место рождения. Графа, содержащая некоторое подобие внутренних виз, позволяет выяснить все места, где обладатель паспорта жил когда-либо или находился более трех дней.

Обычно советский юноша в восемнадцатилетнем возрасте подлежит мобилизации, которую власти применяют иногда в качестве карательной меры против тех, кто вызвал их недовольство. Согласно размерам нынешних военных наборов, у 40 % физически годных молодых людей есть все шансы отслужить от двух до трех лет в каком-нибудь роде войск, таких, как пограничные войска КГБ, внутренние отряды МВД. Тем не менее каждый мужчина вплоть до 55 лет подлежит мобилизации в любое время. В мае 1972 года десятки русских, которых КГБ определило как диссидентов, были призваны внезапно в армию. Это было сделано с целью лишить их возможности участвовать в демонстрациях и писать петиции во время визита Президента Никсона. Некоторые из евреев, в возрасте довольно престарелом, были мобилизованы после подачи заявления на выезд в Израиль.

Предприятие или учреждение открывает на имя каждого советского гражданина, поступающего на свою первую гражданскую работу трудовую книжку, являющуюся еще одним средством управления его жизнью. Любая более или менее значительная деталь регистрируется в трудовой книжке — зарплата, занимаемые должности, повышения, переводы, понижения в должности, благодарности, выговоры и другие дисциплинарные взыскания. Каждая запись сопровождается датой и "порядковым номером" работодателя. КГБ, пользуясь услугами своего представителя, негласно работающего в отделе кадров, может очень серьезным образом ограничить возможности получения работы в будущем, если впишет в трудовую книжку неблагоприятные замечания, касающиеся политической благонадежности или профессиональной квалификации. По закону служащий не может менять место работы без предъявления своему будущему работодателю трудовой книжки, которая находится в отделе кадров того предприятия, где он работает. В настоящее время советские заводы и учреждения не препятствуют обычно людям оставлять прежнее место работы, как это было во времена Сталина, когда отказывали в выдаче трудовых книжек. Тем не менее постоянная угроза внесения в трудовую книжку губительного замечания может убедить рабочего не покидать места работы вопреки его же желанию. Трудовая книжка сопровождает человека с первого до последнего места работы и является еще одной возможностью КГБ следить за жизнью человека. Иногда, в тех случаях, когда КГБ занимается усмирением инакомыслящих или просто непокорных личностей, он использует закон о тунеядстве. Согласно этому закону любой работоспособный человек, не работающий по собственному желанию более тридцати дней подряд, объявляется "тунеядцем" и как таковой подлежит либо ссылке, либо заключению в трудовой лагерь. КГБ может организовать увольнение работника, записав в его трудовую книжку такие замечания, с которыми ему очень трудно потом найти работу, а по прошествии тридцати дней выслать его как тунеядца.

Русский молодой человек рассказал английскому журналисту Джону Моргану следующее: "Предположим, что они рассердились на вас и уволили; вы не можете найти работу по вашей специальности, скажем, в области искусства. Вам не хочется просто сидеть и гнить, однако в течение месяца вы не работаете, даже если у вас имеются кое-какие средства, чтобы прожить. Они могут объявить вас "бездельником" и запретить жить в Москве… Въезд в Москву строго запрещен, город как бы окружен невидимой стеной, невидимым занавесом, и людям из других городов не разрешено жить там. Вас высылают в другой город, несмотря на то, что вы не совершили никакого преступления. На это имеется особый закон".

Закон о тунеядцах, между прочим, очень эффективно препятствует развитию движений бродяг и хиппи, схожих с теми, которые распространились среди молодежи Запада в 60-х годах.

Возможно, что основным правом, предоставляемым любым обществом его члену, является право уйти, уехать. Однако советские руководители рассматривают каждого гражданина в качестве государственной собственности, вещи, которую ни в коем случае нельзя потерять.

Обыкновенно, никому из советских граждан нельзя выехать из страны, за исключением тех случаев, когда поездка является платой за оказанные государству услуги или же когда его присутствие за границей необходимо для государственных целей.[25] Желающий путешествовать за границей гражданин подает прошение в Отдел Виз и Регистраций (ОВИР). Это бюрократическое учреждение в течение последующих шести-девяти месяцев обрабатывает горы документов, прежде чем дается разрешение или отказ. Однако в любом случае КГБ производит всю оценку и выносит окончательный приговор.

Проситель должен предъявить справки с места работы, из милиции, военкомата, суда, секретаря парткома, районной поликлиники и даже от жены или мужа. Он должен доказать, что никогда не имел судимостей, не имел конфликтов с партией; что он психически здоров; что жена или муж понимают и одобряют предполагаемую поездку. (Одинокие люди не получают выездных виз, если не имеют родственников, которых могут оставить заложниками). В том случае, когда власти, наконец, решают дать кому-либо разрешение, можно быть уверенным, что КГБ нанесет ему лично тайный визит. Бывшие советские граждане снова и снова рассказали обо всей этой не меняющейся в основе своей процедуре, и что происходит, когда приходит сотрудник КГБ.

Сбежавший в Великобританию в 1969 году советский писатель Анатолий Кузнецов вспоминает, как его посетили два сотрудника КГБ накануне его отъезда во Францию в 1951 году:

"Вы, конечно, понимаете, в чем причина нашего прихода. Один из наших сотрудников, как водится, будет сопровождать вашу делегацию. Однако ему одному будет трудно справиться со всем. Поэтому Вы поможете ему. Вам надо будет следить за тем, чтобы никто не ускользнул и не остался за границей; за тем, кто с кем разговаривает, как люди ведут себя".

"Нет, я не хочу".

"Вы обязаны".

"Пусть кто-нибудь другой займется этим".

"Другие тоже будут делать это".

"Я не хочу делать этого".

"Что ж, тогда мы должны будем передумать. В таком случае, что за польза от Вашей поездки?"

Кузнецов в конце концов неохотно согласился, заплатив этим моральную цену, которую КГБ взыскивает с каждого гражданина, которого соглашается выпустить. Однако он оказался настолько плохим осведомителем, что КГБ отклонял все его последующие прошения на поездки за границу. Он смог выбраться лишь восемнадцать лет спустя, сфабриковав заговор и убедив этим КГБ, что он был хорошим советским гражданином.

КГБ держит в поле своего зрения жизнь каждого гражданина при помощи различных учреждений. Там он занимает главенствующее положение. Хотя тактические методы сотрудников КГБ меняются, путь, которым достигается это главенствующее положение, остается тем же. Он отчетливо виден в том, как КГБ управляет организованной церковью.

Уже само существование церкви в коммунистическом обществе является аномалией. Русские всеми силами стремятся ввести в заблуждение иностранцев относительно настоящего положения религии в Советском Союзе. Коммунисты никогда не отказывались от своего открытого стремления к окончательному искоренению религии. К тому же их одобрение ленинской декларации остается неизменным. Ленин писал в ней, что любое религиозное понятие, любое упоминание Господа Бога, даже шутливое, является невыразимой мерзостью. То, что принимается демократической буржуазией с особой терпимостью, даже доброжелательно, она именно по этой причине самая опасная мерзость, самая отвратительная зараза. За последние годы партия усилила свои антирелигиозные мероприятия. Некоторые из них проводятся обществом "Знание", число членов которого, по его данным, доходит до миллиона. [26]

Вполне возможно, что только Вторая мировая война спасла от уничтожения организованную религию. В конце 20-х годов коммунисты, считая церковь контрреволюционным учреждением и по идеологическим соображениям, начали искоренять ее. Арестовывали священнослужителей, закрывали церкви, конфисковывали церковное имущество, уничтожали религиозные памятники и реликвии. Выдающийся западный ученый Уильям Флетчер, специалист по религиозным вопросам в Советском Союзе, писал, что "к 1939 году русская ортодоксальная церковь была на грани полного распада, а как общественное учреждение практически не существовало вообще". Сталин, видя тяжелое военное положение, пришел к выводу, что религия сможет помочь в сплочении народа для защиты матушки-России. 4 сентября 1943 года к Сталину на частный прием явились три высокопоставленных предводителя русской ортодоксальной церкви, с которыми он заключил договор, определяющий по сей день отношения между церковью и государством. "По существу, — отмечает Флетчер, — государство гарантировало церкви минимальные уступки, едва достаточные, чтобы обеспечить ей существование в стране, получив взамен несгибаемую поддержку церкви в политической деятельности".

Партия, стремясь обеспечить контроль над церковью и следить за тем, чтобы последняя не нарушала соглашения, создала Совет по делам русской ортодоксальной церкви и Совет по делам религиозных сект, ответственный за все другие вероисповедания. В 1966 году оба совета слились в один Совет по делам религии. Первым председателем Совета по делам русской ортодоксальной церкви был генерал НКВД Г. Г. Карпов. С того времени эти Советы руководились КГБ. Когда у него возникает необходимость, чтобы Совет приказал сделать что-либо церкви, он может не сомневаться в исполнении приказа.

В Советском Союзе без разрешения местного представителя Совета никто не может стать священником. Разрешение действительно лишь для богослужения в определенном приходе и должно периодически возобновляться. Церковная иерархия не имеет права повысить в должности или назначить нового священника или пастора без того, чтобы Совет санкционировал новое назначение. Совет издал множество всевозможных ограничений, запрещающих священникам молиться, совершать причастия и крещения, посещать людей на дому или в больницах. Совет на свое усмотрение может отобрать данное им разрешение или же отказаться возобновить его такому священнику, который либо нарушил эти правила, либо по той или иной причине впал в немилость. Таким образом, КГБ, действуя через Совет, властен решить, кто будет служить церкви, а также наложить вето на любые назначения на должности церковных служителей.

Совет не имеет права официально заставить церковную иерархию повысить или назначить священника на определенную должность. Поэтому КГБ вербует членов иерархии в качестве как осведомителей, так и внутреннего эквивалента влиятельных агентов, внедренных в иностранных учреждениях. С их помощью КГБ обычно назначает желающих сотрудничать с ним священников и пасторов на такие места, где они лучше всего могут защищать интересы партии.

Советская наука подвергается еще более строгому контролю, чем религия. Партия нуждается в ученых и боится их. Дабы страна могла развиваться дальше, им необходимо дать возможность заниматься объективными научными исследованиями; однако она не осмеливается позволить им применять методы научного исследования к политическим, экономическим и общественным наукам. Она допускает их к данным западных исследований, но предостерегает от влияния западных идей. Партия вынуждена предоставить ученым достаточно свободы с тем, чтобы они занимались творческой работой, однако она должна остерегаться и не давать слишком много свободы и прочного положения, что побуждает их выступать публично, как это было с известным физиком Сахаровым. Для проведения в жизнь приемлемых решений этой дилеммы, партия, как обычно, опирается на КГБ.

Регулированием и координацией основных научных исследований в гармонии с направляющими директивами Центрального Комитета занимается сильно укомплектованный сотрудниками КГБ Государственный комитет по науке и технике. Этот комитет с помощью КГБ определяет очередность научных исследований и распределение научных ресурсов. Он же решает, какие из нужд можно удовлетворить с помощью настоящего исследования, а какие — с помощью научного и технического шпионажа в Северной Америке и Европе.

КГБ лично следит за всеми научными учреждениями, начиная от Академии Наук и дальше вниз, дабы быть уверенным в том, что они управляются приемлемыми с идеологической точки зрения людьми и что люди эти исполняют директивы партии. Ученый, уклонившийся от партийной идеологии и партийного курса, осознает, что возможности продолжения работы и продвижения резко сокращаются. Иронией судьбы является тот факт, что чем больше знаменит советский ученый, тем меньше есть шансов на то, что КГБ позволит ему обмениваться мыслями с иностранцами, будь то в Советском Союзе или вне его.

Еще одним орудием контроля, влияющим на все советские учреждения и на всех советских граждан, является всеобщая цензура. В Главлите работает целая армия разбросанных по всей стране цензоров. Их около 70 000. В 1972 году в "Литературной газете" за 7 июня была помещена заметка о том, что Главлит устроил в Октябрьском зале в Москве (место сталинских показательных процессов) праздничное собрание по случаю пятнадцатой годовщины существования цензуры. Днем раньше "Советская Россия" заявила, что присутствовавшие на собрании представители Союза писателей с "большим энтузиазмом" приветствовали своих цензоров.

Власть Главлита над всем легально отпечатанным или переданным в эфир в Советском Союзе является всеобъемлющей. Все отпечатанное, даже автобусный билет, должно иметь кодовый знак цензора, состоящий обычно из одной буквы и пяти цифр, указывающих на то, что дано разрешение на официальную публикацию. В редакции каждой советской газеты и любом издательстве есть дверь, с надписью "Вход за которой сидит цензор. Цензоры имеют право конфисковать материал или вносить изменения в книги, уже находящиеся в обращении; они же определяют, что именно из иностранной литературы дойдет до советских читателей.

Главлит в первую очередь занимается не военными секретами, а материалами идеологического и политического содержания. Цензура постоянно консультируется с КГБ, чьим главным специалистом по литературным вопросам является генерал Михаил Петрович Светличный. По более же важным вопросам, касающимся истолкований политического курса, цензура обращается в Центральный Комитет для получения окончательного решения. С момента получения решения, советский издатель, каким бы нелепым и глупым он его не считал, может менять его лишь на свой собственный риск. Леонид Финкельштейн, бывший редактор ведущего советского научного журнала, получил как-то указание не публиковать данных о диаметре Земли. "Как, это тоже стало секретом?" — спросил он.

"Да, имеется директива не публиковать точного размера планеты", — ответил цензор.

Поскольку партия столь досконально контролирует печатное ело-во, советские граждане научились находить во всем напечатанном скрытый смысл, указывающий на перемены. "Наш народ такой, — заметил Хрущев, — только моргни, и он уже понимает". Колоссальное влияние и последствия имеет опубликованное литературное произведение, порывающее круто и откровенно с существующей ортодоксальностью, как это было с "Одним днем Ивана (Денисовича" Солженицына. У относительно небольшого числа советских семей не было хотя бы одного родственника, не заключенного в концентрационный лагерь. Многие стыдились родства с "врагом народа". Молодая русская женщина, рассказавшая свою биографию автору этой книги, говоря о своем отце, умершем в лагере, опустила глаза и, как бы признаваясь в каком-то своем грехе, сказала: "Вы понимаете, я дочь врага народа".

Опубликованный с разрешения Хрущева в ноябре 1962 года горький роман Солженицына был первым изданным литературным откровением о жизни в концентрационных лагерях. Население восприняло его как официальную реабилитацию, как знак того, что каждый желающий может говорить о пережитых ужасах. Художники и писатели истолковали его публикацию как провозглашение новой интеллектуальной свободы, и в издательства стал поступать поток рукописей, подробно описывающий ужасы сталинизма и несправедливости коммунистического общества. Такая реакция была для советского руководства пугающим подтверждением того, что идеи могут быть смертоноснее оружия. С того времени КГБ постоянно расширяет свою власть и полномочия там, где это касается мятежных писателей, которых нужно заставить замолчать.

В 1966 году Андрей Синявский и Юлий Даниэль были заключены в концентрационные лагеря за то, что без разрешения опубликовали свои произведения за границей. Поэт Владимир Бачев был обвинен в том, что "занимался так называемой литературной деятельностью, не будучи членом Союза писателей". 16 декабря 1966 года Президиум Верховного Суда, оказывая содействие КГБ в подавлении интеллигенции, обнародовал Статью 190-1 советского свода законов, по которой распространение "лживых утверждений, подрывающих основы советского государства и порочащих советский государственный и общественный строй" является преступлением. На практике, под этой статьей подразумевается все, что КГБ хочет, чтобы подразумевалось.

Советские граждане, принадлежащие литературе, искусству, науке, религии, работающие на заводах или являющиеся членами колхозов — все те из них, кто поддается такому контролю во всех его видах и тайно помогает КГБ усиливать его, вознаграждаются. Вознаграждение бывает в форме продвижения по служебной лестнице, наград и почестей, особых привилегий, позволяющих путешествовать и общаться с иностранцами, а также денежных платежей. КГБ еще обещает защиту от превратностей советской жизни и обычно сдерживает свое обещание.

В конце 50-х годов талантливым поэтом с большим будущим считался молодой Роберт Рождественский, которого ставили рядом с Евгением Евтушенко. Однако он оказался далеким от того, чтобы оправдать возлагаемые на него надежды; вместо этого он стал осведомителем КГБ, предавая иностранцев и своих друзей — деятелей советского искусства. Теперь — это богатый человек, и его очень посредственные произведения печатаются в Советском Союзе большим тиражом. В середине 50-х годов в московском мире искусства появился Илья Сергеевич Глазунов, художник, чьи работы напоминали смутную старую русскую иконописную школу. Его искусство в достаточной мере отличалось от общепринятого в стране, чтобы завоевать ему популярность среди молодой интеллигенции, которая истолковывала любое новаторство как свидетельство честности и мужества. Странным был тот факт, что он получил необыкновенно большую квартиру, ставшую местом встреч поэтов, писателей и художников. Еще более странным было то, что Глазунову со временем позволили показать свои работы за границей, хотя это не было ему позволено делать открыто в Советском Союзе; ему позволялось свободно вращаться среди иностранных дипломатов, особенно их жен. Является совсем неудивительным тот факт, что Глазунов зарабатывает все свои привилегии, донося на представителей советской интеллигенции и на иностранцев.

КГБ защищает и помогает продвигаться своим тайным сотрудникам и союзникам в области искусства. Пожалуй, лучшим примером советского литератора, выгадавшего от покровительственного отношения хозяев, которым он в открытую и столь рабски служит, является писатель Михаил Шолохов. Фактически, Шолохов обязан целиком своей репутацией защите, предоставленной ему КГБ и партией.

Его репутация основывается на одном романе "Тихий Дон", занимательном произведении, описывающим русскую гражданскую войну с точки зрения офицера белой армии. Роман отличается глубоким и сочувственным пониманием человеческой натуры, неослабным действием и живыми сценами. Роман вызывает еще большее восхищение, если принять во внимание факт, что ко времени его первого опубликования в 1928 году Шолохову было всего двадцать три года[27].

Из последующих работ Шолохова нет ни одной, где бы проявились гениальность и понимание "Тихого Дона". Действительно, они столь незначительны, что их мог написать любой из литературных поденщиков, вымучивающих из себя подобострастную советскую пропаганду. [28] На деле, он получил Нобелевскую премию именно за это произведение. Ввиду столь ярко выраженной разницы между его единственным значительным романом и всей остальной литературной продукцией Шолохова, представители советской интеллигенции не раз задавали вопрос: является ли он автором "Тихого Дона". Дочь Сталина, Светлана Аллилуева в своих воспоминаниях о жизни в Москве пишет: "Это было общеизвестно. Каждый понимал, что он просто украл рукопись у погибшего русского белого офицера и включил ее в свою книгу. Люди шутили, что единственно стоящим из всего написанного им, было то, что он украл". К мнению Светланы присоединяется и Наталья Белинкова, вдова ученого Аркадия Белинкова.

Известный литературный критик Виктор Виноградов, чье квалифицированное свидетельство было использовано для обвинения Синявского, выразил как-то философу Алексею Якушеву свою уверенность в том, что Шолохов не является автором "Тихого Дона". В 1968 году, незадолго до его побега на Запад, Якушев слышал от издателей литературного журнала "Новый мир" подробное объяснение тому как Шолохов мог украсть материал для романа. История эта такова.

В начале 1968 года редакция получила длинное, написанное от руки письмо от одной женщины из Ленинграда. Она заявляла, что ее брат[29], офицер белой армии написал повесть о своих испытаниях во время Гражданской войны. Арестованный коммунистами в начале 20-х годов и подлежащий расстрелу этот брат, опасаясь, что с его смертью произведение будет потеряно, раскрыл местонахождение рукописи находящемуся вместе с ним в заключении священнику.

Во время ареста брата сестра его бежала из донбасской деревни, где они жили прежде. Позже, вернувшись туда, она узнала о существовании рукописи и о священнике из записки, которую накануне казни написал брат. От соседей ей стало известно, что следователем ОГПУ, допрашивавшим священника, был не кто иной, как Михаил Шолохов.

Женщина не нашла рукописи, о которой говорил ее брат. Однако она нашла более ранний черновик рукописи вместе с многочисленными записями, которыми он пользовался при написании романа; она сохранила их все. Она писала в своем письме, что за исключением небольших изменений, в основном в именах и диалогах, черновик, хранящийся у нее, соответствует варианту "Тихого Дона", опубликованному под именем Шолохова. Преодолев, наконец, чувство страха и желая заговорить об этом вопросе публично перед тем, как она тоже умрет, женщина обращалась за помощью к "Новому миру", прося организовать официальное дознание и установить настоящее авторство.

Александр Твардовский, председатель редакционной коллегии, немедленно ответил на письмо, убеждая его автора начать формальное судопроизводство, представив на рассмотрение прокурора города Ленинграда рукопись вместе с ее объяснением. По прошествии короткого времени Твардовский навестил эту женщину. Она подтвердила, что написала письмо, но сказала также, что по его совету, отнесла рукопись и записи прокурору. Она была, по-видимому, чем-то сильно испугана и сказала ему, что не может далее обсуждать с ним этого дела. Твардовский сам пошел к прокурору и попросил рукописи для просмотра. Прокурор сообщил ему, что дело закрыто и его вообще не касается. Позднее друзья рассказали Твардовскому, что за несколько дней до этого прокурора навестил сам Шолохов, находившийся "в высшей стадии возбуждения". Так и закончилось это дело.

Профессору Якушеву, чья честность и репутация были вне всякого сомнения, эта история была рассказана первым заместителем Твардовского А.М. Марьямовым, а затем и самим Твардовским, который показал ему копию написанного женщиной письма. По общему мнению, история, обладателями которой они стали вместе с Якушевым, ввиду отсутствия независимого расследования, не составляет доказательства плагиата. Как бы то ни было, она находится в полном соответствии с широко распространенным среди советской интеллигенции мнением об авторстве "Тихого Дона" и может служить оправданием для объективного, научного расследования законности обладания Шолоховым Нобелевской премии, а также его литературной репутации.

Следует добавить, что Шолохов, которого не терпят порядочные советские писатели, не одинок. Члены советского Союза писателей находятся под непрекращающимся давлением КГБ, и некоторые из них сотрудничают с последним. Какой другой "союз" писателей в мире пошлет своих представителей произносить хвалебные речи в честь своих цензоров? Какой другой "союз" писателей будет в рабском молчании наблюдать, как сажают в тюрьмы его коллег и преследуют крупнейшего в стране современного писателя?

Уже тот факт, что большинство советского населения послушно подчиняется контролю, свидетельствует об эффективности и мастерстве КГБ. Некоторые из граждан пытаются открыто протестовать. КГБ арестовывает их и посылает либо в концентрационные лагеря, либо в больницы для душевнобольных. По последним сведениям, начиная с 1972 года в тюрьму были заключены около двух миллионов людей, и бесчисленное множество граждан живет в вынужденной ссылке. Естественно, что многие из заключенных являются обычными преступниками согласно нормам любого общества, но невозможно установить, сколько среди них политических заключенных. Вне всякого сомнения лишь то, что процент политических узников довольно высок.

Рассмотрим некоторые преступления и приговоры, вынесенные людям, которых арестовал КГБ после 1969 года:

Ю.М.СУСЛЕНСКИЙ, сорок два года, учитель английского языка, семь лет тюрьмы за протест против советских действий, включая вторжение в Чехословакию.

М.У. МАКАРЕНКО, сорок один год, директор художественной галереи, восемь лет каторги и конфискация имущества за "антисоветскую агитацию".

УОЗАС ЗДЕБСКИС, возраст неизвестен, священник, год каторги за подготовку детей к причастию.

НАТАЛЬЯ ГОРБАНЕВСКАЯ, тридцать пять лет, поэтесса, бессрочное заключение в больницу для душевнобольных за демонстрацию против вторжения в Чехословакию и репортажи о процессах диссидентов.

Г.АЛТУНЯН, возраст неизвестен, офицер армии, приговорен к трем годам за распространение "лживых утверждений, подрывающих советский государственный и общественный строй".

ОЛЬГА ЙОФФЕ, девятнадцать лет, студентка, бессрочное заключение в сумасшедший дом за выступление против празднования дня рождения Сталина.

И.ЯХИМОВИЧ, сорок лет, бывший председатель колхоза,"принудительное лечение" в больнице для душевнобольных за антисоветскую деятельность, как например, протест против вторжения в Чехословакию.

A. Е.ЛЕВИТИН, пятьдесят пять лет, религиозный писатель, три года заключения за нарушение положения "об отделении церкви от государства".

ВАЛЕНТИН МОРОЗ, тридцать пять лет, профессор истории, шесть лет тюрьмы, три года концлагеря и пять лет ссылки за то, что написал в одной из своих работ, что некоторые из числа тех самых людей, которые руководили концентрационными лагерями во времена Сталина, продолжают оставаться на своих местах во время правления Брежнева.

ЛЕВ У БОЖКО, возраст неизвестен, студент, три года концлагеря за хранение работ Амальрика, Андрея Сахарова, Солженицына и "Хроники".

СИМАС КУ ДИРКА, тридцать восемь лет, моряк, три года тюрьмы за попытку бегства из Советского Союза.

НИКОЛАЙ БОГАЧ, двадцать восемь лет, студент, три года тюрьмы за попытку создания "организации борьбы за социальную справедливость".

ВЛАДИМИР ГЕРШУНИ, каменщик, заключение в психиатрическую больницу на неопределенный срок за распространение "лживых утверждений о Советском Союзе и общественном строе".

B. Н.НИКИТЕНКО, сорок три года, врач, "принудительное лечение" в психиатрической больнице особого типа за посещение посольства Соединенных Штатов и выяснение возможности эмиграции.

В. МАРКМАН, тридцать четыре года, три года каторжных работ за "клевету на советское государство" во время переговоров с друзьями, находящимися за границей.

В. НОВОДВОРСКАЯ, девятнадцать лет, студентка, заключение в особое учреждение для душевнобольных за "антисоветскую агитацию и пропаганду".

В.ВЕЛИЧКОВСКИЙ, католический епископ, три года тюрьмы за "проповедование среди верующих ненависти ко всему советскому".

А.СТАТКЯВИЧЮС, тридцать пять лет, государственный чиновник, принудительное лечение в психиатрической больнице за "антисоветские произведения".

Д. Ф. МИХЕЕВ, тридцать один год, студент физического факультета ВУЗа, восемь лет в концентрационном лагере за попытку бежать из Советского Союза нелегальным путем и просьбу о предоставлении политического убежища за границей.

А.КЕКИЛОВА, поэтесса, взятая силой в психиатрическую больницу за то, что написала письмо, адресованное XXIV съезду партии, протестуя против местных условий и отказываясь от своего советского гражданства; признана нормальной, однако есть приказ не выпускать ее из больницы до тех пор, пока не подпишет заявления о том, что писала петицию, "находясь в состоянии нервного возбуждения".

М.БАРТОШУК, предводитель баптистов, пять лет тюрьмы за обучение детей религии.

А.СЕЙТМУРАТОВА, учительница истории, три года тюрьмы за "сочинение и распространение клеветы против советской общественной и политической системы".

И. ИБРАГИМОВ, учитель, два года тюрьмы за "сочинение и распространение клеветы против советской общественной и политической системы".

П.БУБНИС, священник, год в концентрационном лагере за "организованное преподавание религии детям".

ЕНВЕР ОДАБАШЕВ, шестьдесят лет, учитель истории, два года тюрьмы за "незаконный захват и пользование землей колхоза" — он увеличил размеры своего огорода.

ВДРЕМЛЮГА, возраст неизвестен, три года концлагеря за распространение "лживых утверждений, подрывающих советскую государственную и общественную систему" — он выступил в защиту свободы слова.

Совершенно ясно, что эти приговоры гораздо мягче и более гуманны, по сравнению со сталинской эрой, когда таких людей просто расстреливали. Тем не менее во время Брежнева КГБ было позволено применять новую удобную форму наказания, не менее жестокого, чем наказания времен Сталина: "принудительное лечение" в больницах для душевнобольных. Практика заключения инакомыслящих в сумасшедшие дома устраняет нужду даже притворяться в соблюдении формальных судебных процедур. Все правила, касающиеся сроков досудебного содержания под арестом, допросов, публичных процессов и других "законностей" можно попросту отбросить. Объявив мятежника невменяемым, КГБ вносит какую-то малую толику сомнения в достоверность его или ее жалоб. Подвергая в больницах некоторых политических диссидентов наркотическим пыткам, нанося им непоправимые психические или физические увечья, КГБ, вне всякого сомнения, расхолаживает мятежные настроения.

Если бы свидетельства о терроре КГБ в стенах этих особых заведений для душевнобольных сводились лишь к рассказам нескольких людей или же достигли бы нас, исходя из небольшого количества источников, можно было бы подвергнуть их сомнению. Однако свидетельства исходят из источников самых разнообразных и многочисленных: поэты и генерал, никому неизвестные учителя и знаменитые ученые, есть свидетели молодые и старые, заключенные в разные времена и в разные заведения. Их рассказы отличаются подробностями, однако по сущности своей они все схожи и их внутренняя логическая последовательность делает их потрясающе правдоподобными.

Выдающийся канадский психиатр Норман Б. Герт в течение года интервьюировал бывших пациентов больниц КГБ, а также бывших советских психиатров, находящихся сейчас в Израиле. Он опубликовал большую часть добытых им сведений, которые собирается издать отдельной книгой. Сорок четыре психиатра Великобритании изучали диагнозы, поставленные шести политическим диссидентам психиатрами, находящимися под контролем КГБ. Они постановили, что все диагнозы были поставлены "целиком и полностью вследствие действий, при которых узники пытались воспользоваться правом человека на основные свободы". В октябре 1971 года в Москве сорок восемь ведущих советских представителей науки и искусства послали в Министерство здравоохранения петицию, основанную на их собственных открытиях и в которой просили заставить КГБ прекратить злоупотребление психиатрией. Президент канадской Ассоциации психиатров д-р Эльдвин Стокс заявил: "Мы считаем, что сведения о злоупотреблении психиатрией в психиатрических больницах Советского Союза являются очень серьезными. Постольку, поскольку перед нами нет всей картины полностью, нет ни малейшего сомнения в том, что эти злоупотребления продолжаются".

Знаменитый советский биохимик Жорес Медведев вместе со своим братом Роем написал книгу "Дело о безумии", появившейся сейчас на Западе, где он пишет о "лечении" его от "параноидных заблуждений относительно изменения общества". Комиссия настоящих советских врачей-психиатров постановила, что генерал Петр Григорьевич Григоренко совершенно нормален. Затем он был передан в руки врачей КГБ и в течение первого года своего заключения вел дневник, где писал о переживаемых им муках. Дневник этот был опубликован на Западе. Диссидент-демократ Владимир Буковский вывез контрабандным путем документы и письма, адресованные Международному Комитету Защиты Прав Человека в Париже.

В донесении Ассошиейтед Пресс из Москвы от 20 января 1972 года говорилось, что "сотни умственно нормальных рабочих, студентов, деятелей искусства и ученых" были посажены в заведения для душевнобольных, принадлежащих КГБ "за несогласие с официальной доктриной". Сомнительно, чтобы кто-либо на Западе знал точное число "пациентов", интернированных КГБ. Однако в дополнение к Институту им. Сербского в Москве, о котором писалось в первой главе, западные источники сообщают о специальных больницах КГБ в Ленинграде, Казани, Черняховске, Минске, Днепропетровске, Орле, Полтаве и Киеве. Более того, пятнадцать психиатрических больниц, не подверженные якобы контролю КГБ, располагают специальным отделением для "политических" пациентов, как это водится в тюремных больницах. Касаясь судьбы пациентов этих заведений, Солженицын говорит: "Заключение свободно мыслящих людей в психиатрические больницы является духовным убийством; это просто другая версия душегубок, только еще более жестокая: страдания убиваемых более болезненны и более продолжительны".

Методы КГБ стали действенными благодаря стандартизации. Опергруппа, приходящая арестовывать, состоит из двух или четырех офицеров и одного или двух "врачей", которые могут и не иметь ничего общего с медициной; они являются ночью, когда жертва бывает дома. В случае, если арестовываемый оказывает сопротивление, сотрудники КГБ заламывают ему руки назад, просто вытаскивают из квартиры и доставляют в Институт им. Сербского, если арест производится в Москве или Московской области. Там полковник Лунц ставит диагноз, который, обычно, оказывается какой-либо формой "шизофрении". В одном случае полковник-доктор открыл новый вид шизофрении, "не имеющий четких симптомов". В другом случае, рассказывают, он сказал узникам: "Когда я говорю, что человек — шизофреник, он — шизофреник; если бы я сказал, что пепельница — шизофреник, то и она была бы шизофреником".

5 декабря 1969 года, перед началом оперного спектакля в Кремлевском Дворце Съездов, девятнадцатилетняя девушка Валерия Новодворская раздавала листовки с написанным ею стихотворением:

Психиатры в Институте им. Сербского пришли к заключению, что Валерия страдает от "шизофрении с параноидным развитием характера". Единственными симптомами были "сильные эмоции", проявляемые ею во время ответа на их вопросы. Приговор: "принудительное лечение".

На суде предъявляются результаты медицинских освидетельствований, иногда сопровождаемые исследованиями группы, занимающейся "идеологической диагностикой". Подсудимый, будучи явно невменяемым, не допускается на суд; часто случается, что он даже не знает, что суд вершится. Его родственникам может посчастливиться, и они найдут адвоката, который будет представлять его в суде, и адвокат, возможно, постарается как только сможет защитить его. Однако адвокату почти не позволяется задавать вопросов представителям КГБ и предъявлять суду медицинское психиатрическое свидетельство, противоречащее существующему. "Принудительное лечение" — это стандартный приговор.

Узнику ясно сообщают, почему его арестовали и что он должен делать, чтобы добиться освобождения. Виктор Файнберг был объявлен невменяемым после того, как протестовал против вторжения в Чехословакию; ему было заявлено: "Ваша болезнь это мятежное мышление". Чтобы преодолеть свою "болезнь", узнику следует только раскаяться в своих убеждениях и подтвердить, что приговор был правильным, т. е. что он действительно был невменяем в то время, когда совершил свое идеологическое преступление, столь возмутившее КГБ.

Первоначальное лечение начинается с того, что узника заключают в палату с другими несчастными, которые по-настоящему и опасно больны. Ему отказано в контакте с его родственниками; во время этого периода он предоставлен сам себе и размышлениям о своем тяжелом положении и мучительным мыслям о дорогих ему людях, от которых он хочет получить весточку и которые, возможно, уже отказались от него. Некоторые из узников утверждают, что их избивали и подвергали другим физическим унижениям. Некоторые из свидетелей рассказывали д-ру Герту, что полковник-доктор Лунц требовал от "женщин-пациенток" стоять перед ним голыми, в то время, как он втыкал им иголки в грудь для проверки "чрезмерной чувствительности" и таким образом устанавливал "патологические симптомы".

Время от времени узнику представляется возможность отказаться от своих убеждений и подтвердить свое безумие. Если он продолжает упорствовать, начинается лечение наркотиками. Применяется множество препаратов, чаще всего используется аминазин, сульфазин и резерпин. Аминазин вызывает крайнюю депрессию и шоковую реакцию. Использование его продолжительное время или инъекции в больших дозах могут привести к истощающему коллапсу, мучительным кожным заболеваниям, разрушению памяти, спазмам и потере контроля над двигательным аппаратом, а иногда к злокачественным опухолям.

После того, как каменщик Владимир Гершуни подверг критике режим, Лунц с помощниками и "группа по идеологической диагностике" нашли, что он страдает "хронической шизофренией". Гершуни описывает действие аминазина следующим образом: "Ты только ложишься, а тебе хочется встать опять. Ты еще не успел сделать и одного шага, а тебе хочется сесть опять. А если ты сел, ты хочешь ходить опять, а ходить негде". Сульфазин поднимает температуру до 104 градусов по Фарингейту, каждое движение тела неописуемо мучительно и болезненно по прошествии 72 часов после инъекции. Посмертные вскрытия, произведенные на жертвах резерпиновых инъекций, показывают сильные мозговые повреждения.

В той же степени, как сталинские чистки уничтожали коммунистов-идеалистов, отдавших партии всю свою жизнь, так психиатрические больницы КГБ убивают таких людей, которые бескорыстно служили партии и заслужили самые высокие награды. Один из них — Иван Якимович. Будучи идеалистом, он посчитал своим социалистическим долгом оставить удобную преподавательскую работу в области философии и пойти работать в колхоз. Назначенный председатс-лем колхоза в Латвии, он настоял, чтобы самая низкая заработная плата составляла тридцать рублей в месяц. Он стал всеми признанный руководитель, для которого колхозники не жалели сил; колхоз стал так процветать, что Хрущев публично выделил председателя в качестве прототипа "нового советского человека". Его альтруизм и преданность привели к тому, что 30 октября 1964 года в газете "Комсомольская правда" была опубликована хвалебная статья, рисовавшая его образцом для каждою коммуниста.

Именно потому, что он был коммунистом-идеалистом, он был потрясен в 1968 году процессом над молодыми интеллигентами, арестованными за их убеждения. Он написал члену Политбюро Михаилу Суслову письмо, в котором осуждал тех, кто считает, что идеи можно "убить пулями, тюрьмами и ссылкой". В том же году в августе он осудил вторжение в Чехословакию. Он потерял работу, прописку, что сделало невозможным найти другую работу и, наконец, 24 марта он был арестован. В обвинении говорилось о клевете на "советское государство и социальную систему". Большое количество друзей сплотились, чтобы давать показания о его патриотизме, его характере, его чувстве чести и справедливости. Но КГБ нашел одного свидетеля против него, крестьянина, помнившего, что Якимович являлся на колхозные собрания в грязной одежде и был чрезмерно знерги-чен. Стали созывать психиатрические комиссии и стало ясно, что Якимович был "шизофреником". Суд приговорил его к заключению в психиатрической больнице в Риге.

До сих пор международная известность Солженицына и Андрея Сахарова оберегали их от сумасшедшего дома. Однако у огромного числа не столь важных советских граждан нет такого иммунитета. Через письма, переправленные контрабандным путем за границу родственниками или "раскаявшимися" пациентами, они пытаются рассказать о себе и о своем положении. Перед вами письмо В. И. Чернышова:

"Если ты похоронен, тебе тяжело доказать, что ты жив — разве что произойдет чудо, и кто-нибудь откопает твою могилу до того, как ты умрешь навсегда. Трудно из глубины психиатрической больницы доказать, что ты находишься в здравом уме.

Я окончил механико-математический факультет ЛГУ (Ленинградский Государственный Университет), потом работал ассистентом на кафедре математики в ленинградском филиале одного московского института. Я увлекался коллекционированием книг и пластинок, писал стихотворения для самого себя, новеллы и философские эссе. Я отпечатал все свои работы и переплел их в три записные книжки: стихотворения и афоризмы, новеллы и абстрактные диссертации, философские эссе и свои идеи антикоммунистического характера. За пять лет, во время которых я писал свои философские произведения, я давал их читать только двум людям. В марте 1970 года я был арестован за "антисоветскую пропаганду". Один из читателей моих работ раскаялся немедленно и был освобожден. Другой, выпускник Академии Искусств В. Попов, чья вина состояла в том, что нарисовал экслибрис в моей книжке, был арестован.

В тюрьме меня исследовали 30 минут, и был поставлен диагноз: хроническая шизофрения параноидного типа. Адвоката я не видел, на процессе не присутствовал и на протяжении полутора месяцев не знал ничего ни о диагнозе, ни о процессе. Моя жена рассказала мне об этом во время посещения уже после процесса. Тот же самый диагноз был поставлен Попову…

В Америке арестовали Анжелу Девис. Весь мир знает о ее судьбе, у нее есть адвокаты, люди выступают в ее защиту. А у меня нет прав, я не видел ни одного адвоката, я не присутствовал на процессе, я не имею права жаловаться, я не имею права устроить голодную забастовку. Я сам видел, как в психиатрических больницах они связывают протестующих политических узников, которые отказываются принимать пищу или "лекарство"; они получают инъекцию, после которой не могут двигаться, и их насильно кормят и "лечат". Некто по фамилии В. Борисов протестовал на протяжении двух лет. Они лечат его аминазином, в результате чего он теряет свою индивидуальность, интеллект исчезает, чувства расстроены, исчезает память. Это смерть творчеству: те, которым давали аминазин, не могут даже впоследствии читать.

Хотя я и боюсь смерти, но пусть уж лучите меня расстреляют. Как ужасна, как отвратительна мысль, что они осквернят, сокрушат мою душу! Я обращаюсь к верующим. Христианин Н. И. Ярославский томился здесь на протяжении 25 лет. А вина Тимонина состоит в том, что налил чернила в урну для избирателей. Они издеваются над религиозностью Тимонина, они требуют, чтобы он отрекся от религии, иначе они не выпустят его. Христиане! Ваши братья во Христе страдают. Встаньте на защиту их душ! Христиане!…

Я боюсь смерти, но я приму ее. Я ужасно боюсь пыток. Но есть еще более страшная пытка, и она ждет меня — введение химикалиев в мой мозг. Вивисекторы двадцатого века не остановятся перед тем, чтобы захватить мою душу; может быть я останусь жить, но после этого я не буду в состоянии написать ни единого стихотворения. Я не буду в состоянии думать. Мне уже сообщили о решении "лечить" меня. Прощайте".

Лечение Попова, о котором говорил Чернышов, продолжалось. Он был архитектором. Врач посоветовал его жене составить официальный документ об "инвалидности" ее мужа, объяснив, что после окончания "лечения" Попов должен будет переквалифицироваться, потому что он уже никогда не сможет работать опять архитектором.

А В.И. Чернышов не напишет больше ни одного стихотворения.