КГБ. Работа советских секретных агентов

X СОКРОВИЩА СЕЙФА

В одном из дальних углов парижского аэропорта Орли стояло низкое квадратное бетонное здание, обнесенное колючей проволокой. Во всей Европе не было более жизненно важного для Соединенных Штатов сооружения, и вооруженные часовые круглосуточно охраняли его.

Два или три раза в неделю в это маленькое здание приезжали из Вашингтона военные курьеры с кожаными сумками, прикованными наручниками к их рукам. В самом здании сверхсекретные документы, привезенные в этих сумках, просматривались и прятались в массивный стальной сейф, защищенный стальной решеткой. Документы эти оставались в сейфе до тех пор, пока не приезжали другие вооруженные курьеры, чтобы доставить их по месту назначения во Франции, Германии и Великобритании.

Здание называлось Курьерским Центром Вооруженных Сил. Проходящие через него документы могли раскрыть основные военные планы Запада, шифровальные системы, по которым передавались особо секретные донесения, показать сильные и слабые места Соединенных Штатов. Для Советского Союза это были секреты, за которые стоило заплатить любую цену.

КГБ давно наблюдал за курьерским центром. Но он всегда казался манящим, обманчивым и недостижимым миражем. КГБ, так же как и Соединенным Штатам, было известно, что проникнуть в Центр с его сейфом невозможно. Тем не менее КГБ все время искал того невероятного шанса, давшего бы ему возможность проникнуть туда и раздобыть сокровища сейфа.

2 октября 1964 года сержант Роберт Ли Джонсон напрасно умолял секретаря в приемной военного госпиталя имени Уолтера Рида в Вашингтоне: "Мадам, послушайте, необходимо что-то сделать сегодня", — повторил он уже в третий раз.

"Мне очень жаль, сержант, — решительно ответила секретарь. — Психиатр сможет принять госпожу Джонсон не раньше вторника. Поскольку положение не критическое, почему бы ей не подождать несколько дней?"

Будучи не в состоянии раскрыть перед ней всю сущность и глубину своего отчаяния, Джонсон не знал, что ей ответить. Пересекая автомобильную стоянку госпиталя, Джонсон содрогнулся при виде ожидавшей его в машине жены-австрийки. Хедвик Пипек Джонсон в свои сорок один год мало что сохранила от красоты, впервые привлекшей его шестнадцать лет тому назад, когда она была гибкой венской девушкой. У нее было одутловатое, болезненного цвета лицо, когда-то голубые глаза стали блеклыми и водянистыми, некогда изящная фигура обросла жиром. Она смотрела на него со злой и хитрой ухмылкой, предвещавшей еще одну безумную вспышку. Она началась, как только машина двинулась по Небраска авеню по направлению к их дому в Александрии, Вирджиния.

"Мерзкий ты человек, ненавижу тебя, — произнесла она хриплым злобным голосом. — Ты извращенный человек, картежник, пьяница, насильник. Ты мерзкий русский генерал".

"Хеди, ради бога", — прервал ее Джонсон, настолько расстроенный, что едва не врезался в машину, остановившуюся перед светофором.

На лице Хеди опять появилась ухмылка, она перегнулась через переднее сиденье и резко придвинула к нему свое лицо. "Знаешь, за что я тебя больше всего ненавижу? — прошептала она. — Потому что ты — шпион".

Джонсон одеревенел. Засигналили стоящие сзади машины. Машина тронулась, и он попытался продолжить разговор: "Если ты еще раз повторишь это, я тебе всыплю по первое число". Хеди не испугалась.

"Шпион, шпион, шпион, — вызывающе пропела она. — Ты — шпион. И знаешь что? Если ты не будешь делать то, что я хочу, я пойду и расскажу все ФБР"

"Иди! Иди, проклятая помешанная! — крикнул Джонсон. — Ты ведь до того ненормальна, что тебе никто не поверит. Они тебя посадят, а не меня".

Хеди захихикала и пропела: "Тогда отвези меня в ФБР, шпион".

Джонсон не мог больше вынести этого. За прошедшие три года ее уже пять раз выпускали после психиатрического лечения, но припадки паранойи становились с каждым разом все хуже, и он жил в постоянном страхе. Он заманил ее в госпиталь, притворившись, что ему необходимо получить рецепт, в надежде уговорить военных врачей тут же на месте поместить ее в сумасшедший дом. Но этот его план, как и все остальные, был нечетким, нереальным и безуспешным. Теперь же, когда все окончилось неудачно, Джонсон знал только, что ему необходимо бежать от нее любой ценой. Вернувшись домой, он напился и стал думать о самоубийстве.

В 14 часов 45 минут Джонсон вышел из дому, будто отправляясь на службу в Пентагон, где он был курьером. Ему доверяли секретные документы. Он там не появился. Прошло шесть дней, и "Вашингтон Пост" на одной из последних страниц сообщила о его исчезновении. "Это какая-то загадка", — заявил представитель Пентагона газете.

Это была гораздо большая загадка, чем кто-либо в Пентагоне мог предположить. Никто там не мог знать, что исчезнувший сержант был одним из опасных шпионов, когда-либо засланных КГБ в вооруженные силы Соединенных Штатов. Никто также не мог осознать, что в случае его побега оборона всей Западной Европы подвергнется неведомой доселе опасности.

Джонсон, его жена-проститутка и другой сержант, которого все избегали, являли собой, по всей вероятности, самое причудливое и неправдоподобное трио в современном шпионаже. Как и оба его партнера, Джонсон обладал отрицательными личными качествами. Его нельзя было положительно охарактеризовать ни с точки зрения интеллекта, ни характера, ни душевных качеств. Его движущей силой оказались вовсе не классические побуждения к шпионажу — жадность, идеализм, страх или авантюризм. Он впервые явился в КГБ из-за самой мелкой из обид.

Осенью 1952 года, работая писарем в Берлине. Джонсон пришел к выводу, что армия дурно обращается с ним, не оценив его достоинств. Соперничающий с ним сержант получил повышение, которого он жаждал, а его командир отказался принять меры по отношению к другому сержанту, которого он обвинил в вымогательстве. Бросив занятия в средней школе в Нью-Джерси в самом начале Второй мировой войны, Джонсон не знал никакой другой жизни, кроме армейской. Так же, как ребенок стремится наказать своих родителей, убежав из дому, так и Джонсон решил наказать армию, перейдя на сторону русских. Он представлял себя прославленным перебежчиком, чьи ежевечерние, наполненные пропагандой радиопередачи по московскому радио повергнут Пентагон в отчаяние.

Не зная, каким образом связаться с русскими, Джонсон попросил помощи у Хеди. Она сожительствовала с ним во время его пребывания в Вене в 1948 году и затем присоединилась к нему в Берлине в надежде, что он женится на ней. Джонсон знал, что она страстно жаждала обрести уверенность в замужестве и поэтому на рождество 1952 года он предложил ей сделку."Если ты пойдешь и свяжешь меня с русскими, — сказал он ей, — я женюсь на тебе".

Однако Хеди, видевшая своими глазами поведение первых советских полков, занявших Вену, безумно боялась русских и неделями ходила по зимним улицам, не в силах собраться с мужеством и обратиться к ним. В те дни, до возведения Стены, было еще относительно легко пройти в Восточный Берлин. Однажды она даже последовала за одним советским офицером по аллее Сталина, но все же не смогла заставить себя заговорить с ним. Она выдумывала всевозможные отговорки, чтобы оправдать свои неудачи, и иногда притворялась больной, чтобы вообще не выходить из дому. Хотя и с опозданием, но Джонсон разгадал все-таки ее притворство и пригрозил бросить ее. Страшась потерять его, она отправилась в советскую зону, находящуюся в районе Карлшорст.

"Мы в Советском Союзе не нуждаемся в бродягах и паразитах, — ответил ей одетый в штатское и кажущийся незаинтересованным русский после того, как выслушал ее рассказ. — Но если вы хотите, то можете привести этого сержанта на разговор с нами".

22 февраля 1953 года, день рождения Джорджа Вашингтона, был выходным днем для американских военных в Берлине. Около десяти часов утра Джонсон и Хеди сошли с поезда наземной железной дороги на станции Карлшорст. Там их ждали два сотрудника КГБ: коренастый лысоватый мужчина и крупная полная женщина, представившиеся в качестве г-на и г-жи Уайт. Они намеренно поехали кружным путем по направлению к массивному зданию из серого камня, где окна снаружи были закрыты тяжелыми деревянными ставнями, а изнутри — плотно завешены. Электрические лампы не горели, и комната освещалась свечами. Их познакомили с сидевшим в центре комнаты за овальным столом русским, назвавшимся г-ном Брауном. Даже не потрудившись приподняться или пожать руки, он просто наполнил коньяком пять стаканов и пробормотал тост: "За мир".

"Ваша подруга сказала нам, что Вы хотите жить в Советском Союзе, — сказал Уайт Джонсону. — Вы верите в социализм?"

"Откровенно говоря, я не очень-то много знаю об этом, — ответил Джонсон. — Но я определенно не против него, если Вы это имели в виду".

"Вы верующий?" — спросил Уайт.

"Нет, я никогда не верил в бога и во всю эту церковную чепуху", — ответил Джонсон.

"А почему Вы хотите стать советским гражданином?" — спросил Уайт.

"Я по горло сыт армией", — объяснил Джонсон.

"Я полагаю, что многие из солдат во многих армиях часто чувствовали, что они, как Вы выразились, сыты по горло, — заметил Уайт. — Я вспоминаю, что временами и сам чувствовал себя несчастным, служа в армии. Но это не было достаточной причиной, чтобы оставить свою страну. Почему бы Вам просто не демобилизоваться?"

"Нет, нет, я хочу поквитаться, — поспешно ответил Джонсон. — Послушайте, друзья, я могу принести много пользы".

"Каким образом?" — спросил Уайт.

"Я могу заниматься пропагандой, — сказал Джонсон. — Я могу давать пресс-конференции, выступать по радио и делать другие подобные вещи".

Подавляя улыбки, советские офицеры со знанием дела расспрашивали его о прошлом, военном опыте и коллегах по последнему месту службы. Все это время Джонсон пил предлагаемый ему коньяк стакан за стаканом и с наступлением вечера находился в состоянии почти полного оцепенения. Когда русские помогали ему пробираться через снег к советской машине, он угрюмо думал, что ничего не достиг, и его грандиозный план о карьере в Москве никогда не осуществится. Русские ничего не обещали, за исключением приглашения приехать на беседу через две недели.

Они былц куда более дружественно настроены, когда он вернулся с Хеди в Восточный Берлин в начале марта. "Мы внимательно проанализировали Ваше положение, — начал разговор сотрудник, назвавшийся Уайтом. — Конечно, Вы могли бы искать убежища в Советском Союзе или Германской Демократической Республике. Но для чего? Вы хотите отомстить за причиненные Вам обиды. Лучше всего это можно сделать, оставаясь в армии. Мы уверены, что если Вы останетесь, из Вас выйдет активный борец за мир".

"Как это делается?" — спросил Джонсон.

"Время от времени Вы сможете доставлять нам информацию, — объяснил Уайт. — Для дела мира очень важно, чтобы мы знали о милитаристах, угрожающих миру".

"Вы имеете в виду шпионаж!" — воскликнул Джонсон.

"Борьбу за мир", — поправил его Уайт.

"Я никогда не думал о шпионаже, — сказал Джонсон. — Я ничего не понимаю в этом".

"Учиться нужно всегда", — ответил русский.

"Ну, если Вы обучите меня, поможете, — колеблясь сказал Джонсон, — я думаю, что смог бы попробовать".

Любая тайная организация избегла бы контакта с Джонсоном. Допрашивающие его русские поняли, что это совершенно аморальный человек, лишенный каких бы то ни было убеждений. За исключением пьянства, карт и связей с проститутками, у него не было, по всей видимости, никаких других интересов. На человека, желающего покинуть свою страну из-за столь мелочных как у Джонсона причин, едва ли можно полагаться. Если бы не его особое вульгарное и эгоистичное коварство, Джонсон был бы просто комичным. Согласно любой сколько-нибудь объективной оценке, надежды на то, что он сможет когда-нибудь совершить что-либо важное, были более, чем шаткими.

Решение КГБ завербовать его было, в сущности, автоматическим. Какую бы политику ни вел Советский Союз в данный период времени, КГБ остается организацией, предназначенной для ведения тайной войны, которая уходит далеко за пределы любого досягаемого будущего. Таким образом, он постоянно развивает сеть таких агентов, которые, не представляя видимой пользы в настоящее время, могут представлять большую ценность по прошествии пяти, десяти, даже двадцати лет. Существовал какой-то шанс, что со временем Джонсон займет такое положение, которое даст возможность эксплуатировать его. Шанс этот был очень отдаленным, но для КГБ не составляло никакого труда решиться ставить на него.

Джонсон, подгоняемый Хеди, вынужден был сдержать свое обещание, и 23 апреля 1953 года они поженились гражданским браком; процедура длилась около трех минут. Он устроил себе отпуск, сообщив в армии, что собирается провести его в Баварии. Вместо этого он и Хеди направились в Восточный Берлин, сели в поезд, отправлявшийся в Бранденбург, и провели свой медовый месяц как гости КГБ. Они жили в доме с высокой сводчатой крышей из красной черепицы; гостиная выходила в небольшой зимний садик. Ежедневно туда приходили русские и преподавали им азы шпионажа. Хеди обучали обязанностям курьера; она получила фальшивые документы и туфли с пустыми каблуками, куда можно было прятать фотопленки. К концу их пребывания там с ними на протяжении нескольких часов разговаривал пожилой немецкий психиатр, проверивший также интеллект Джонсона.

Можно только предполагать, как сильно повлияли на КГБ выводы, сделанные психиатром. Однако вскоре после возвращения Джонсона и Хеди в Берлин по отношению к ним была применена совершенно новая и длительная система обработки. О ней свидетельствовал Паула, офицер КГБ двадцати семи лет, заменивший первых трех русских.

Имя Паулы было Владимир Васильевич Кривошей, он был новичком в Германии и находился при исполнении своего первого зарубежного задания. У него было красивое лицо с узкими глубоко посаженными темными глазами, прямым носом и копной курчавых черных волос, делавших его еще моложе. Он отличался бесцеремонностью и самоуверенностью и настолько хорошо владел английским и американским произношениями, что часто сходил за американца.

К Хеди он относился с тем вниманием, с каким относятся к недоразвитому ребенку. В отличие от обычного поведения КГБ, он даже не пытался держать ее в неведении относительно отношений Джонсона с русскими. Он радушно принимал ее на тайных встречах и, если только позволяло время, льстил ей выдержанными в хорошем тоне ухаживаниями.

В отношении же Джонсона КГБ придерживался тактики терпеливого дрессировщика собак. Паула являлся своего рода хозяином, от которого зависела новая тайная жизнь Джонсона. Каждое послушание награждалось им, но не очень щедро; он делал выговор за малейшее отклонение от инструкции, но никогда не делал этого слишком сурово. Паула, а вслед за ним и остальные русские, избегали любого упоминания о политике или усилия найти к Джонсону идеологический подход. Вместо этого они пытались внушить ему идею, что с их помощью он превратился в важного и ценного человека.

Первоначальной реакцией Джонсона было желание как можно лучше угодить КГБ.. Под руководством Паулы ему удалось перевестись на работу писарем в отдел Г-2 (разведслужба) берлинского командного пункта. Здесь он начал беспорядочно фотографировать массы общедоступных документов, которые он выносил ночью. Вскоре он набрал такое количество ненужного материала, что КГБ приказал ему прекратить это. "Мы очень ценим Ваше усердие, но нам требуются только секретные документы", — сказал ему Паула.

Проявив еще большее усердие, Джонсон, воспользовавшись моментом, когда все ушли на обеденный перерыв, сфотографировал стенную карту с обозначенными на ней расположениями советских войск в Восточной Германии. "Что Вы скажете о карте?" — гордо спросил он во время очередной ежемесячной встречи с Паулой в Восточном Берлине.

"Ну, на самом-то деле! Нам не нужна американская карта, чтобы знать, где расположены наши собственные войска", — ответил Паула.

После восточногерманского восстания в июне 1953 года Паула требовал от Джонсона доказательств того, что Соединенные Штаты спровоцировали его. Однако американцы были поражены не менее русских, и, несмотря на возобновившиеся требования КГБ, Джонсон не мог раздобыть несуществующие доказательства. Он находился в таком подавленном состоянии, что собирался прекратить все отношения с русскими. И он определенно сделал бы это, если бы не появление человека, которому суждено было особо влиять на жизнь Джонсона.

"Как поживаешь, Боб?" — негромко окликнул кто-то Джонсона в коридоре возле его комнаты. Это был его лучший друг, сержант Джеймс Аллен Минткенбау, с которым он расстался три года тому назад в Техасе, в форте Худ. Высокий и довольно крепкого сложения Минткенбау, которому было тридцать пять лет, обладал ничего не выражающим лицом и точно такими же пустыми карими глазами, которые никогда не выдерживали прямого взгляда. Джонсон слышал, как другие солдаты называли его "не от мира сего", "зомби"[40], "странным". Оба они во многом отличались друг от друга. Джонсон был жадным и безрассудно импульсивным; Минткенбау же был очень привередлив и чрезвычайно осторожен, даже стеснителен. Джонсон много пил и спал со всеми женщинами, с какими только мог. Минткенбау не любил пьянства, и хотя он иногда хвастался своими похождениями с женщинами, Джонсон никогда не видел его ни с одной. Тем не менее они стали лучшими друзьями в Техасе, возможно, по той причине, что оба были в какой-то мере ничего не стоящими парнями, живущими безо всякой цели.

Джонсон видел в Минткенбау средство для улучшения своего положения в КГБ. Он пришел к выводу, что если его друг будет находиться на страже в то время, как он сам в нерабочие часы будет рыскать по кабинетам, то он сможет увеличить свою шпионскую продуктивность. А потом в один из дней он преподнесет русским подарок в виде нового завербованного, за что они ему будут очень благодарны. Сидя за стаканом вина и колбасой в саду одной пивной, Джонсон окольно заговорил на эту тему. "Это чудесный город, — сказал он. — Я тут хорошо зарабатываю на стороне".

Припоминая карточные победы Джонсона над призывниками-подростками в Техасе, Минткенбау заметил: "Ты имеешь в виду карточное мошенничество с детьми?"

"Нет, нет. Шпионаж, — ответил Джонсон. — Вот какая игра ведется здесь. Я дурю русских, как и следует. Время от времени я даю им немного достоверной информации, чтобы все выглядело как положено. Я с удовольствием включу тебя, если ты мне поможешь немного".

Минткенбау вначале колебался, но в конце концов согласился, возможно из любопытства и из желания оказать услугу. Прошло совсем немного времени, как он сообразил, что Джонсон в действительности охотится за ценной для русских информацией. К своему удивлению он обнаружил, что его самого это совсем не тревожит. Наоборот, сознание того, что он помогал предавать Соединенные Штаты, принесло ему какое-то странное удовлетворение.

Пока же, чтобы заработать, оба сержанта разработали план создания порнографических фильмов для продажи солдатам. Как-то вечером они наняли проститутку, которая должна была прийти на квартиру Джонсона и исполнять главную роль в их фильме. Хриплые крики Хеди и пьяная возня в квартире настолько разозлили некоторых соседей, что они позвонили в полицию, а те, в свою очередь, поставили в известность армию. На следующий день агенты контрразведки допросили Джонсона и Минткенбау и сделали обыск в квартире. Они не нашли ничего компрометирующего, поскольку Джонсон плохо зарядил свою кинокамеру, и пленка оказалась пустой. Обоих отпустили, прочтя им предварительно лекцию о необходимости уважать немецких граждан.

Джонсон, уверенный, что армия в действительности ищет доказательств его шпионажа, встревожился. В тот вечер он, охваченный паникой, остановил свой "Фольксваген" на одной из боковых улочек и попытался поделиться с Минткенбау. "Каким-то образом им удалось узнать про нас, — заявил он. — Вот почему они явились сегодня. Мы должны убираться отсюда, перейти к русским".

Сидя флегматично в темноте, Минткенбау ничего не сказал, и Джонсон истолковал его молчание как возражение.

"Бог ты мой! Ты хочешь сесть в тюрьму? — закричал он. — Теперь слушай, Минк, я врал тебе немного. Я давал русским настоящий материал. Они позаботятся о нас".

Минткенбау стал медленно отвечать: "Боб, я должен тебе что-то рассказать. Тебе это не понравится. Но я лучше скажу тебе прежде, чем мы двинемся дальше".

После этих слов Джонсон был уверен, что он обречен. Он вспомнил, как, находясь еще в форте Худ, Минткенбау рассказал ему нечто секретное, и теперь вдруг все катастрофически прояснилось. Минткенбау рассказал, что он как-то поступил в военную школу контрразведки в форте Холанберд, что в Мериленде, он бросил занятия, однако причин не назвал. Теперь Джонсон думал, что то была ложь. Минткенбау был все это время агентом контрразведки, и его послали следить за ним и поймать его. Он уже ждал, что немедленно на его кистях защелкнутся наручники; с дрожью в голосе он спросил: "Что ты хочешь сказать мне?"

Минткенбау ответил печально: "Боб, я — гомосексуалист".

"Ох, слава богу!" — выпалил Джонсон.

Паула, ждавший на Фридрихштрассе в Восточном Берлине, был взбешен, увидев, что Джонсон идет в компании с незнакомцем. Он повел обоих американцев в кафе, сердито указал на Минткенбау и спросил: "Кто этот человек? Что он здесь делает?"

Оправдываясь, Джонсон рассказал о своей дружбе с Минткенбау, об их сообщничестве и обстоятельствах, заставивших их бояться ареста. "Это полнейший идиотизм, — заявил Паула. — Если бы действительно подозревали вас, они бы предъявили вам обвинения, либо вообще не трогали вас. Возьмите себя в руки и забудьте обо всех этих идеях о побеге. Вопрос о Вашем будущем был решен несколько месяцев тому назад".

Повернувшись к Минткенбау, он приказал: "Расскажите мне о себе. Что Вы делаете в армии? У Вас есть семья? Почему Вы впутались в это дело?"

Послушав некоторое время, Паула смягчился. Теперь его даже заинтересовал этот новый американец, и его бесцеремонность уступила место дружеской вежливости. Обученный анализировать характер и поведение человека, Паула обнаружил, что Минткенбау был гомосексуалистом; гомосексуализм же, особенно не слишком очевидный, был как раз тем недостатком, от раскрытия которого КГБ получал удовольствие.

Вопреки широко распространенному предположению, КГБ интересуется гомосексуалистами не из-за того, что их легко шантажировать. Гомосексуализм часто сопровождается всевозможными расстройствами характера, которые делают жертву неустойчивой и легко ранимой, если подвергнуть ее искусной обработке. Он травит определенного гомосексуалиста, который, хотя более или менее является действующим членом общества, тем не менее находится подсознательно в состоянии войны с самим собой. Вынужденный вступать в мучительные отношения, никогда не приносящие радости, он не может избежать сознания того, что он не такой, как все. А поскольку он отличается от других людей, то считает, что может не подчиняться моральным принципам, установленным в обществе. Более того. Поскольку общество постоянно преследует его, он стремится отомстить обществу. Для такого человека измена является орудием возмездия. А Минткенбау и был таким человеком.

Паула просил его вернуться в Восточный Берлин одного и на протяжении последующих нескольких недель водил его на встречи с другими русскими в принадлежащие КГБ дома в Карлшорсте. Они тонко давали ему понять, что осведомлены о его гомосексуализме, не называя его. Поскольку Минткенбау через Джонсона уже сотрудничал с КГБ, русские не утруждали себя формальностями вербовки. Из их бесед предполагалось, что он подчиняется им. Минткенбау пассивно покорился этому предположению, без того, чтобы понять, почему. Спустя десять лет он смог установить причину своего предательства.

Паула поручил Минткенбау искать гомосексуалистов среди членов американской общины; он также заметил, что КГБ, возможно, устроит его после его демобилизации торговцем антикварными изделиями в Берлине. Однажды вечером, через шесть месяцев после их первой встречи, Паула внезапно приказал ему прервать отношения с Джонсоном и пракратить всякую деятельность, связанную с риском. КГБ задумал по возвращении Минткенбау в Соединенные Штаты использовать его куда более утонченным образом. Опять они мыслили далеко вперед.

Джонсон продолжал поставлять случайную информацию, включая несколько экземпляров секретных еженедельных резюме, приготовленных для берлинского командного пункта. Паула терпеливо пытался руководить им и поощрять его. Однако со временем первоначальная привлекательность шпионажа в пользу русских потускнела, и интерес Джонсона улетучился. Когда в апреле 1955 года его перевели в финансовый отдел армии возле Рошфора во Франции, он пропустил последнее запланированное свидание с Паулой и уехал из Берлина, не условившись о дальнейшей связи. КГБ, удостоверившись, что его новая должность не представляет никакого интереса, решил оставить его на время.

В июле 1956 года Джонсон, все еще обозленный на армию, принял предложение о демобилизации. В тридцать шесть лет он не имел образования и не был обучен какой-либо гражданской профессии. Но у него был план. Он вообразил, что играя в карты, он сможет превратить свои сбережения, около трех тысяч долларов, в целое состояние. Потом он запишется на заочный курс по беллетристике и станет знаменитым писателем. Итак, он поехал с Хеди в Лас Вегас. Они спали в своей машине, а все остальное время проводили в казино. Через два месяца все деньги кончились, и Джонсон стал убеждать Хеди вернуться к проституции, чтобы заработать на жизнь.

Хеди неплохо преуспела. Она все еще была привлекательной, и ее иностранный акцент лишь делал ее более манящей. Ей доставляло удовольствие сознание, что в ней нуждаются, что ее просят помочь. К тому же ее половые влечения были такого рода, что проституция была волнующей, а не унизительной профессией. Бывали дни, когда она зарабатывала до 200 долларов в день, а однажды один клиент заплатил ей 500 долларов за то, чтобы она осталась с ним на неделю в хижине в горах. Джонсон купил на ее сбережения передвижной дом, и они переехали в лагерь с домами на прицепах. Днем он занимался своим заочным курсом, а вечером пил и играл в карты на деньги Хеди. Однако в конце 1956 года Хеди заболела и не смогла работать. Опять они остались без средств.

Одним субботним утром в январе 1957 года Джонсон пьяно ответил на стук в дверь их передвижного дома. "Ну, будь я проклят! — прокричал он. — Хеди, вставай. Сделай кофе. Посмотри, кто там". В дверях стоял улыбающийся и как всегда спокойный Минткенбау. Он рассказал им, что ушел из армии весной 1956 года и с тех пор работал в кафе в Северной Калифорнии. Позже он заметил, что только что вернулся из Берлина.

Не убирая с лица все ту же улыбку, Минткенбау вручил Джонсону конверт с двадцатью пятью засаленными банкнотами по двадцать пять долларов каждый. "Это подарок от Паулы, — сказал он. — Они хотят, чтобы ты вернулся на действительную службу. Ты будешь работать со мной, и они будут платить тебе 300 долларов в месяц".

Джонсон считал деньги и приглашение даром провидения. Не раздумывая больше и не советуясь с Хеди, он согласился.

Возвращая Джонсона к деятельности, КГБ преследовал следующую цель: собрать информацию об американских ракетах, которые начали производить сейчас в больших количествах. Русские понимали, что он, по всей вероятности, не получит какой-нибудь технической должности, но они думали, что находясь в каком-нибудь второстепенном месте, он сможет фотографировать оборудование и документы. Кроме этого, он был потенциальным приобретением, доставшимся им почти бесплатно, и они мало что теряли, пытаясь использовать его сейчас.

Не попав в военно-воздушные силы, куда направил его КГБ, Джонсону удалось вернуться в армию в том же звании, что и прежде. КГБ повезло: армия определила его в охрану ракетной базы Ник-Геркулес на полуострове Палое Вердес в Калифорнии. Во время своих встреч с Минткенбау в 1957–1958 гг. Джонсон передал фотографии многих ракет вместе с подслушанными им боевыми характеристиками. Ему удалось также раздобыть образец ракетного горючего, которое требовали русские. КГБ наградило его премиями в 900 и 1 200 долларов. Хотя эти платежи были сравнительно маленькими по отношению к ценности полученной информации, они в то же время являлись максимумом, которым он, по мнению КГБ, мог пользоваться, не становясь заметным.

Джонсон получил перевод в форт Блисс возле Эль Пасо в Техасе, где продолжал передавать Минткенбау ракетную информацию и другие секретные сведения. После каждой встречи с Джонсоном в аэропорту Эль Пасо, Минткенбау вылетал в Вашингтон для отчета перед Петром Николаевичем Елисеевым, офицером советского посольства тридцати пяти лет. Елисеев очень сильно потел во время влажного вашингтонского лета, и из-за своей привычки постоянно снимать очки, чтобы вытирать пот, он выглядел всегда обеспокоенным. Он предпочитал назначать встречи возле дешевых шоу, чтобы перед встречей или после нее он смог за счет КГБ посмотреть представление со стриптизом. В июле 1959 года, проезжая вдоль Понтомака между памятниками Джефферсону и Линкольну, Елисеев, которого Минткенбау называл Чарльз, велел ему подготовиться к заграничному путешествию, которое продлится четыре месяца.

"Куда я еду?" — спросил Минткенбау.

"Я могу дать Вам лишь следующие инструкции, — ответил Чарльз. — Из Германии придет письмо. Где-то в нем будет упомянуто слово "сравниться". Через четырнадцать дней со дня написания письма Вы должны быть в 19.35 на углу той улицы в Восточном Берлине, где Вы раньше встречались с нашим представителем".

В начале сентября 1959 года Минткенбау получил письмо, которое, казалось, было написано немецкими друзьями. Последнее предложение гласило: "У нас все еще есть заграничные друзья, но никто не может сравниться с тобой". Получив, таким образом, сигнал; Минткенбау вылетел из Лос-Анжелеса самолетом скандинавской авиакомпании через Северный полюс в Копенгаген, а оттуда — в Западный Берлин. Стоя на Фридрихштрассе в Восточном Берлине, он увидел приближающегося к нему толстого с кривыми зубами, с сильно выдвинутыми вперед плечами человека, напоминавшего своей походкой гориллу. "Извините, мы не встречались в Лас Вегасе?" — спросил незнакомец режущим ухо голосом и с очень сильным, почти смешным русским акцентом.

"Нет, возможно, это было в Лос-Анжелесе", — ответил Минткенбау.

"Да, я припоминаю, — сказал русский. — У меня есть привет от Паулы".

"А где Паула?" — спросил Минткенбау.

"Далеко отсюда", — ответил русский. После обмена правильными паролями он протянул короткую руку и причинил Минткенбау боль силой своего пожатия. Успокойтесь, — приказал он. — Меня зовут Ник, я Ваш попутчик".

Западные разведслужбы знали Ника как Николая Семеновича Скворцова, усердного, но бросающегося в глаза шпиона. В 1949 году он был выслан из Канады за шпионаж, вскоре после этого появился в Нью-Йорке как сотрудник при Организации Объединенных Наций. Через непродолжительное время он был пойман опять и выгнан из Соединенных Штатов. Сослуживцы помоложе называли его "некультурным" из-за его крестьянского происхождения и грубого стиля. Однако никто не смеялся над ним в лицо, потому что он был физически очень сильным, внушающим страх человеком, а кроме того, ходили слухи, что у него имеются влиятельные покровители в КГБ.[41]

"Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал мне, почему я здесь и куда я направляюсь", — сказал Минткенбау.

"Поберегите свои вопросы, — ответствовал Ник, ведя его к машине, оставленной за два квартала от места встречи. Они проехали Восточный Берлин и подъехали к еще одному красивому немецкому дому, конфискованному КГБ в районе Карлшорста. — Мы едем в Москву подготовить Ваше будущее, — объявил Ник, отправив немецкую служанку, принявшую их. — Люди хотят познакомиться с Вами. Легче работать с человеком, которого ты знаешь лично".

Было еще темно, когда они поднялись в советский "ИЛ-28" в аэропорту Шонефельд. Единственными пассажирами кроме них были советский генерал и хорошенькая девушка, возможно его дочь. Они лишь кивнули в знак приветствия, оставаясь погруженными в свои мысли во время этого скучного и неудобного полета.

Первым впечатлением Минткенбау о советской земле было ощущение безжалостного холода. Одетый в легкий костюм и плащ, в которых выехал из южной Калифорнии, он не мог удержать дрожь, пока они ожидали машины на летном поле под Москвой. "Ради бога, Ник, поехали, наконец, отсюда, — взмолился он. — Я замерзаю".

В Москве КГБ поселило Минткенбау в приятной квартире на третьем этаже, за которой присматривала пожилая женщина, а утром Ник принес ему русскую одежду из толстой ткани — шерстяной костюм, длинное пальто и круглую меховую шапку. Вначале его распорядок дня и обучение мало чем отличались от повседневной учебы бесчисленного множества агентов, привлеченных в Москву со всего мира. Ежедневно его посещали инструкторы, чтобы обучить использованию тайников для добытой информации, микроточек, тайнописи, фотографии, опознавательных знаков, слежки и азбуки Морзе. Ему было сказано, что в случае чрезвычайного положения он должен вылететь в Мексико Сити, встать перед определенной парикмахерской, держа в руках номер газеты "Таймс", и ждать, пока к нему не подойдет человек с такой же газетой в руках. Если же КГБ захочет, чтобы он бежал, ему позвонит некто и скажет: "Когда глубоким пурпуром оденутся спящие стены сада". Он должен был также научиться пользоваться разработанным для него кодом, основанным на предложении: "Капитализм является постоянной угрозой миру".

Все это время КГБ делал особые усилия, чтобы поддержать хорошее настроение Минткенбау и подружиться с ним. Ник вместе с другим офицером по имени Гарри сопровождал его в прогулках по кварталу, населенному иностранцами. Однажды вечером его берлинский инструктор Паула и его хорошенькая молодая жена пригласили его в ресторан. Они отправились туда в дряхлой, тарахтящей машине, которую Минткенбау посчитал просто опасным для жизни средством передвижения. К тому же по дороге милиция оштрафовала Паулу за то, что машина была грязной. Паула так гордился своим приобретением и так боялся, что ее могут украсть, что перед тем, как они вошли в ресторан, он отсоединил зажигание.

Один из старших сотрудников КГБ по имени Алекс также уделял внимание Минткенбау. Его визиты часто становились предлогом для праздничных обедов, меню которых состояло из стэков и шампанского. Алексом был Александр Фомин, ставший вскоре резидентом КГБ в Вашингтоне, а позже — главное действующее лицо в кубинском ракетном кризисе. Перед угрозой ядерной войны Советский Союз, что было характерно для него, предпочел вести переговоры с Соединенными Штатами тайно, посредством КГБ. Дважды Фомин организовал тайные встречи с комментатором текущих событий Джоном Скали, ставшим впоследствии представителем США при ООН, который, как знали русские, имел доступ в Белый Дом. Он просил его передать послания Кремля. Назначение для его обучения такого сотрудника, как Фомин, означало, что КГБ ожидал от него многого.

В середине третьей недели пребывания в Москве Минткенбау понял важность намечающегося, когда Алекс, Гарри и Ник спросили его, не согласен ли он жениться на женщине, бывшей нелегальным агентом, которую КГБ хотел заслать в Соединенные Штаты. Такое профессиональное замужество было хорошим укрытием для женщины-партнера и освобождало ее от забот и необходимости зарабатывать на жизнь, давало ей возможность совершенно свободно заниматься тайной деятельностью. Имелись в этом и недостатки. Естественные неловкость и конфликты, возникающие иногда между мужчиной и женщиной, разрушали брачные узы нелегальных агентов. Существовала также опасность, что мужчина и женщина полюбят друг друга и будут больше озабочены поисками возможности дальнейшей совместной жизни, чем своими тайными заданиями. Очевидно КГБ считал, что можно избежать обеих этих опасностей, если супругом будет гомосексуалист.

Минткенбау по причинам, для которых у него не было объяснения, согласился на это предложение. На следующий вечер офицеры, пригласили его в театр, где он почувствовал, что за ним наблюдает одна женщина. У нее были огненно-рыжие волосы, голубые глаза, дерзкое лицо и стройная привлекательная фигура; он решил, что ей около тридцати лет. Через два дня вечером Алекс, Гарри и Ник привезли ее к нему на квартиру и представили как Ирину.

"Вы должны извинить меня за мой английский, — сказала она, протягивая ему руку, — я довольно долго не говорила на нем". На самом деле она говорила очень хорошо, с американским акцентом.

"Чем Вы занимаетесь в Москве? Я имею в виду, где Вы работаете?" — спросил Минткенбау.

"Я служу социализму, так же, как и Вы", — ответила она.

В течение недели или около этого офицеры КГБ сопровождали Минткенбау и Ирину в рестораны, театр, на балет, затем позволили им посетить друг друга в их квартирах одним. Ирина рассказала, что подростком, во время Второй мировой войны она была радисткой у советских партизан и с той поры занималась тайной деятельностью. Еще она ему поведала, что уже была однажды замужем в период выполнения другого задания в качестве нелегальной агентки за границей. По-видимому, хорошо осведомленная о Соединенных Штатах, она сказала, что ей не доставит никаких трудностей посещение церкви.

Во время третьей или четвертой их встречи наедине, когда Ирина собралась поздно вечером покинуть его квартиру, Минткенбау под влиянием порыва попросил ее остаться ночевать у него. В прошлом он несколько раз пытался заставить себя любить женщин, но все его усилия кончились унижением. Он не знал, почему вдруг пригласил Ирину. Поколебавшись с мгновение, она сказала: "Я бы не против, но лучше нам не делать этого. Служанка доложит о нас, а я не знаю, разрешено ли нам это на данном этапе". Она легко поцеловала его в щеку, как бы говоря: "Позже".

Проверяя их дальнейшую совместимость, КГБ послал их провести отпуск в Ленинграде. В гостинице Ирина настояла на отдельных комнатах. "Мне рассказали о Вас, — сказала она, — но это не имеет значения. Мы останемся друзьями и будем ладить". КГБ тоже думал так. По их возвращении в Москву Алекс сообщил Минткенбау, что брак был одобрен и что через некоторое время после его прибытия в Соединенные 111 тэты он получит указание встретиться с Ириной и жениться на ней в Нью-Джерси. "Мы хотим, чтобы вы жили в Вашингтоне. Вы должны стать коммерсантом. Для нас не имеет значения, будете ли Вы преуспевать; важно только, чтобы у Вас была причина находиться в Вашингтоне, знакомиться с интересными людьми. Со временем вы оба получите конкретные задания".

У КГБ было одно спешное задание для Минткенбау. Несмотря на простоту, оно было самым важным из всего совершенного им. Русские знали, что Джонсона в конце 1959 года перевели из Техаса на военную базу в Орлеане, во Франции, и они хотели, чтобы он опять начал действовать. Минткенбау вылетел через Берлин в Париж, а затем поездом отправился в Орлеан, где он нашел Джонсона и Хеди, живущих в обшарпанном привокзальном отеле. Он оставался с ними около трех или четырех дней и уехал в Соединенные Штаты только после того, как проинструктировал Джонсона, где и как встретиться с представителем КГБ в Париже.

В канун Нового 1960 года Минткенбау встретился с Чарльзом возле памятника Вашингтону. Русский подчеркнул необходимость найти работу или войти в дело, позволяющие ему свободно путешествовать и знакомиться с людьми. Он также дал ему несколько конкретных заданий: установить местоположение запасного "Пентагона", который, по мнению КГБ, был захоронен под холмами Пенсильвании, в районе Геттисберга; нанести на карту маршрут нефтепровода, сооружаемого из Техаса в Пенсильванию; определить нахождение нового радиопередатчика, который, как ошибочно думал КГБ, строился для тайных целей возле Уорентона в Вирджинии. "Конечно, эти задания даются на очень продолжительное время, — сказал Чарльз. — Мы не ждем от Вас немедленного их выполнения. При всех обстоятельствах Вы должны ползти, а не бежать".

Уже при расставании Минткенбау спросил; "Можете ли Вы узнать, когда приезжает Ирина?"

"Да, я спрошу", — пообещал Чарльз.

Минткенбау часто спрашивал об Ирине. Она была одной из тех немногих женщин, с которой у него были личные взаимоотношения, и она была так мила. Он снял удобную двухэтажную квартиру в тихом жилом квартале Арлингтона, думая, что это будет их общим домом. Он меблировал квартиру, положил в гостиной один на другой три персидских ковра, стремясь сделать ее приятной. К концу одной воскресной встречи в Вашингтоне Чарльз заметил, как будто только вспомнив об этом: "Кстати, женщина, о которой Вы спрашивали. Она очень больна: у нее туберкулез. Она не приедет к Вам". Минткенбау лишь покачал головой с горечью и отчаянием человека, лишенного последней смутной надежды.

В это время находящийся во Франции Джонсон выехал в Париж, следуя инструкциям Минткенбау. Он с Хеди остановился возле театра на Рю Д’атен, просматривая афиши. Красивый молодой человек, выглядевший французом в своем черном берете, остановился возле них и тоже стал изучать афиши. "Простите, вы англичане?" — спросил он с едва заметным русским акцентом.

"Нет, я американец", — ответил Джонсон.

"Может, Вы разменяете мне десять франков?" — продолжал русский.

Джонсон подал ему монету в пять немецких марок, которую получил от Минткенбау. Русский, в свою очередь, дал ему монету в две марки, улыбнулся, пожал Джонсону руку и сказал: "Меня зовут Виктор. Пойдем выпьем?"

Виктором был Виталий Сергеевич Оржурмов, двадцати девяти лет, атташе советского посольства в Париже. Как и Паула, он принадлежал к поколению лощеных элегантных офицеров, выхоленных КГБ к 50-м годам для зарубежных операций. Он непринужденно вращался среди жителей Запада, очарованных новизной встречи с цивилизованным советским представителем, в особенности с таким, который дал понять, что поддерживает идею демократической реформы советской системы. В его отношении к Джонсону и Хеди чувствовалось, что он внимательно изучил их досье. С того момента, как они сели за столик маленького углового кафе, он все свое внимание посвятил Хеди, стараясь внушить ей чувство спокойствия и безопасности в только начинающихся между ними взаимоотношениях. Джонсону же он сказал, что тот является теперь очень важным человеком, и Москва сильно рассчитывает на него.

Поболтав немного с Хеди, Виктор вручил Джонсону 500 долларов, компактно уложенных в пачке из-под сигарет. "Это рождественский подарок, — сказал он. — Знаете, мы очень рады, что вы с нами здесь. У вас хорошая репутация. Она говорит о том, что мы можем положиться на вас в использовании вашей инициативы для обнаружения интересной информации".

Впоследствии Джонсон, иногда в сопровождении Хеди, встречался с Виктором в первый субботний вечер каждого месяца в кафе Порт Д’Орлеан в Париже. Его первая должность во Франции в артиллерийском батальоне не представила ему возможности доступа к сведениям какой-либо важности, но к лету 1960 года Виктор стал побуждать его просить перевода в Верховный штаб союзных войск в Париже. Осенью Хеди заболела и была помещена в военный госпиталь возле Парижа. С разрешения сочувствующего командира Джонсон попросил перевода по семейным обстоятельствам в парижскую зону, объяснив, что его жене необходимо жить поближе к госпиталю.

После неудачно окончившегося интервью в "ШЕЙП" в марте 1961 года он случайно разговорился с сержантом, работавшим в приемной, который сказал ему: "Если ты хочешь попасть в Париж, то попробуй просить назначения в Курьерский Центр Вооруженных Сил, что в аэропорту Орли".

"А что это такое?" — спросил Джонсон.

"Это нечто вроде почты для строго секретных материалов, — объяснил сержант. — Они чертовски сильно охраняют его, и поэтому очень часто есть вакансии для охранников".

Описание было довольно точным. Курьерский Центр был европейской цитаделью многих важнейших военных и дипломатических секретов Соединенных Штатов. Все жизненно важные документы, кодовые системы, шифровальное оборудование, посылаемое из Вашингтона в НАТО, американским командным ставкам в Европе и Шестому флоту в Средиземном море прибывали первым делом в Центр. Там это все сортировалось и пересылалось по месту его назначения. Все строго секретные или секретные документы из командных пунктов в Европе тоже находились в Центре, ожидая отправки в Вашингтон.

Армия создала целый лабиринт барьеров безопасности, чтобы сделать маленькое бетонное здание недоступным. Единственная наружная дверь открывалась в переднюю, где чиновники разбирали документы. За ней был огромный стальной сейф. Чтобы войти в него, необходимо было миновать две стальные двери. Первая была укреплена металлической перекладиной с секретными замками на каждом конце. У второй, ведущей к самому сейфу, был очень сложный замок. Таким образом, никто не мог открыть сейф, не зная цифровых сочетаний первых двух замков и не имея ключа от третьего. Никто, начиная генералом и кончая рядовым, не имел права входить в сейф один. Инструкции предписывали постоянное присутствие по меньшей мере одного офицера, когда открывали сейф. Круглосуточно вооруженный постовой находился в комнате. Казалось, что он был непроницаем.

Просьба Джонсона о переводе была самым обыденным образом санкционирована. Когда он доложил о своем назначении в Курьерский Центр в качестве часового, Виктор хлопнул его по спине и воскликнул: "Фантастично!" С получением задания жалкий нелепый сержант, восемь лет тому назад попавший как какие-то плавающие обломки в руки КГБ, превратился вдруг в агента с неправдоподобным потенциалом. Однако все еще многое отделяло КГБ от сокровищ сейфа. Но находящийся столь неожиданно на расстоянии нескольких метров от него агент приближал КГБ к сейфу так, что разгадка его секретов была уже только вопросом времени. Теперь вся изобретательность, воображение и технические возможности были сконцентрированы в плане на преодоление этих последних нескольких метров.

Виктор увеличил число встреч с Джонсоном и непрестанно задавал ему вопрос о распорядке службы в Центре, о смене охраны и методах отбора персонала, допускаемого в сейф. Наконец, передавая ему инструкции, полученные из Центра КГБ в Москве, он сказал: "Первым делом ты должен стать одним из писарей, работающих внутри".

"Чтобы сделать это, мне необходима стопроцентная благонадежность, — ответил Джонсон. — А это значит расследование".

"Нам придется рискнуть", — ответил Виктор.

Больше всего Джонсона беспокоила Хеди и все растущая невозможность предсказать, что она скажет или сделает в следующий момент. Во время ее повторяющихся припадков безумия соседи слышали, как она что-то бормочет о шпионаже и называет мужа шпионом. То же самое касалось и лечащего ее медицинского персонала. Но все относили ее слова за счет мании. Джонсон же не мог быть уверен в том, что если какой-нибудь добросовестный следователь услышит эти обвинения, то он не заговорит с Хеди, а потом не возьмется за него самого.

Обстоятельства избавили Джонсона от тщательного расследования его прошлой жизни, которое необходимо для высокосекрстной благонадежности. Соглашение, по которому Франция позволяла нахождение американских войск на ее территории, запрещало американским следователям допрос французских граждан; поэтому никакого опроса французских соседей Джонсона не последовало. Поверхностный контрольный отчет, состоящий из проверки его службы в прошлом и обычного письменного запроса к его командующему, не вызвал никаких сомнений относительно его годности. В нем не упоминался даже тот факт, что Хеди — душевнобольная, потому что Джонсон под предлогом проверки некоторых дат попросил свое личное дело и уничтожил все упоминания о ее состоянии. Итак, в конце 1961 года он был признан благонадежным и допущен в качестве писаря в помещение, где находился сейф.

Документы, которые теперь приходилось рассортировывать Джонсону, прибывали в конвертах из коричневой оберточной бумаги, запечатанные красными или синими восковыми печатями. На некоторых были лаконичные наклейки, обозначающие особую степень секретности. Для Джонсона большая часть секретных терминов не имела никакого смысла. Однако КГБ знал, что на языке американцев упоминаемые места назначения относились к сверхсекретному зашифрованному материалу, к данным особой секретности о силах и стратегии НАТО, к планам ядерного нападения.

КГБ волновало, что Центр возможно оснащен скрытой сигнальной системой, которая немедленно вызовет тревогу, если будет сделана какая-либо попытка открыть сейф в нерабочие часы. Виктор показал Джонсону иллюстрации разных сигнальных систем, взятые, по всей вероятности, из коммерческих журналов, используемых в американских банках, и приказал ему искать какую-нибудь проводку или крошечные ящички, выдающие существование сигнальной системы.

"Ты должен исследовать все здание, сантиметр за сантиметром, — сказал он. — Ты говоришь, оно покрашено?"

"Да, белой краской", — ответил Джонсон.

"Когда-нибудь его должны будут перекрасить?" — заметил Виктор.

"Наверно", — сказал Джонсон.

"Кто будет красить?" — спросил Виктор.

"Кто-нибудь из нас. бедняг, я полагаю", — ответил Джонсон.

"Если имеется какая-нибудь возможность, ты должен быть тем, кто займется покраской", — наказал ему Виктор.

Когда в армии решили освежить Центр новым слоем краски, Джонсон вызвался сделать это и имел возможность просмотреть здание сантиметр за сантиметром". Он доложил, что, по его мнению, сигнальной системы там не было. Он был прав.

Самыми значительными и, казалось бы, непреодолимыми препятствиями были, конечно, три замка. Виктор дал Джонсону глину для лепки во французской папиросной коробке и велел ему всегда носить ее с собой, на случай, если ему удастся украсть на несколько минут ключ от сейфа. Джонсон возразил, что такого случая не представится, потому что ключ всегда находится у офицера. "Нам нельзя пропустить ни одной возможности", — ответил Виктор.

Как-то в понедельник утром, в 1962 году, молодой лейтенант, с которым работал Джонсон, пожаловался на тошноту. Внезапно приказав Джонсону выйти из камеры с сейфом, он выбежал наружу, где его вырвало. Он захлопнул дверь сейфа, закрыл ее на замок, но в спешке забыл вынуть ключ. Джонсон схватил его и быстро сделал оттиск в глине.

Через две встречи после происшедшего Виктор сказал ему, что оттиск был очень нечетким. Джонсон не смог использовать возможности, которая вряд ли повторится, однако ни в словах Виктора, ни в его тоне не было укора; Джонсон был слишком ценен теперь, чтобы его злить. "Ошибки случаются, — сказал Виктор. — Будем надеяться, что представится другая возможность и времени будет больше".

Такая возможность действительно представилась. В разговоре, возникшем скорее от безделья, чем из любопытства, Джонсон указал на маленький металлический ящичек в сейфе и спросил старшего офицера: "Что мы держим там?"

"Теперь ничего, — ответил офицер, распахнув незапертую дверцу ящичка. — Видишь, он пуст".

Джонсон видел, что ящичек был пуст, за исключением ключа в углу его — запасного ключа к сейфу. Поздно вечером он осторожно опустил его в карман, взял его на ночь домой и сделал очень тщательно три отдельных оттиска в глине. На следующее утро, когда офицер был занят разбором новой партии документов, он незаметно положил его на место. Прошло около трех недель, и Виктор вручил ему сверкающий ключ, сделанный в Москве. Он улыбнулся и заметил: "Ну вот, можно сказать, одно очко из трех".

Согласно приказу КГБ, Джонсон часто пытался запомнить цифровые сочетания, наблюдая за офицерами, открывающими сейф. Как-то раз один из офицеров круто повернулся и сказал резко: "Назад, Джонсон. Не торчи за моей спиной, когда я занимаюсь этим". Это происшествие испугало Виктора гораздо больше, чем Джонсона. "С сегодняшнего дня стой в стороне, когда открывают сейф; не проявляй вообще никакого интереса", — приказал он.

В июне 1962 года армия в соответствии с заведенной процедурой безопасности изменила комбинацию одного из замков. Капитан, находившийся до этого в отпуску, позвонил другому офицеру и спросил о новой комбинации. Последний отказался дать эту информацию по телефону, однако после некоторых препирательств согласился перечислить цифры, которые, будучи должным образом прибавлены к старому сочетанию, дали бы новое. Капитан записал цифры, совершил требуемое арифметическое действие на клочке бумаги, который заботливо выбросил в мусорный ящик.

"Тебя можно поздравить, — сказал Виктор, когда Джонсон вручил ему бумагу, вытащенную им из мусорного ящика. — Теперь, конечно, мы должны увериться, что это и есть правильная комбинация. Мне кажется, что настало время для тебя вызваться работать в выходной день".

В дополнение к их обычной работе писари по очереди оставались дежурить в Центре, когда его закрывали на ночь и в выходные дни. Это было единственным временем, когда вся установка охранялась лишь одним человеком. Случалось, что курьеры прибывали иногда по ночам и в середине недели, заставляя постового вызывать офицеров, чтобы открыть Центр. Поэтому КГБ решил, что если будет когда-нибудь возможность проникнуть в сейф, это можно будет сделать только в конце недели в выходной день, когда почти никто не приезжает, и все вокруг пустует.

Когда Париж с его развлечениями находился всего на расстоянии нескольких километров, одинокое и скучное дежурство в выходной день не пользовалось популярностью ни у кого. Самой неприятной была смена, начинавшаяся в субботу в 6 часов вечера и кончавшаяся в 6 часов утра в воскресенье. Пытаясь сделать ее более привлекательной, армия предлагала два выходных дня в середине недели каждому, кто вызывался дежурить в эту смену. И все-таки желающих было мало, и Джонсону не составило труда получить постоянное назначение на дежурство в субботу ночью. Он объяснил, что ему необходим свободный день в середине недели, чтобы возить жену к врачу. В первую ночь дежурства он подождал до двух часов ночи, перед тем, как проверить комбинацию. "Два очка", — подумал он, когда замок открылся с легким щелчком.

"Наши ученые думают, что сумеют разгадать комбинацию второго замка, — доверительно сообщил ему Виктор в августе. — Но для начала нам требуется большое количество близко снятых фотографий его со всех положений. Фотографируй "Миноксом", займись этим на этой же неделе. Я возьму у тебя фильм по дороге на работу в 7 часов утра". Взяв карту, Виктор указал место встречи, находившееся возле моста на деревенской дороге, недалеко от аэропорта Орли.

Ведя машину в проливной дождь, Джонсон свернул с главной дороги, ведущей в аэропорт, и остановил свой старый "ситроен" возле моста. Он увидел Виктора, выбежавшего из леса в сопровождении невысокого смуглого худощавого человека, совершенно некстати одетого в элегантный голубой костюм. Оба впрыгнули в машину, и Виктор сказал: "Познакомься с моим заместителем Феликсом".

"Куда ты уезжаешь?" — спросил Джонсон.

"Я пока остаюсь здесь, буду по-прежнему работать с тобой. Мы будем встречаться, — ответил Виктор. Однако мы считаем, что для лучшей заботы о тебе и для нашего успеха требуются двое".

В основном Виктор говорил правду. По мере того, как росли шансы на успех, операция стала необыкновенно важной для КГБ. Подготовка к решающему моменту стала настолько сложной, что многие из сотрудников как в Москве, так и в Париже целиком и полностью посвятили себя ей. КГБ требовалось по меньшей мере два офицера в Париже, чтобы лично и без труда вести дела с Джонсоном в случае, если с одним из них что-нибудь случится. Кроме того, КГБ хотел, чтобы еще один сотрудник мог следить за будущими встречами с Джонсоном, дабы уберечься от вражеской слежки.

Феликс — Феликс Александрович Иванов, выступавший иногда в роли дипломата, иногда в роли сотрудника Организации Объединенных Наций — хорошо знал Джонсона благодаря Виктору и изучению досье американца. Феликс по натуре был более нетерпеливым, более властным, более энергичным, чем Виктор, но обращался с Джонсоном деликатно. Он вел себя как терпеливый наставник, твердо решивший извлечь все возможное из тупого и неуравновешенного ученика.

В начале октября он встретился с Джонсоном в кафе Л’Этуаль д’Ор на углу бульвара Брюн и Рю де Плант, чтобы дать последние инструкции. "Вы должны слушать очень внимательно. Если Вы что-нибудь не поймете, пожалуйста, скажите, — начал Феликс. — Скоро из Москвы прибудет специальное приспособление. Оно выглядит так". Он развернул лист папиросной бумаги, на котором были чертежи и надписи по-русски. На одном из чертежей были изображены плоская круглая металлическая пластинка диаметром приблизительно в двенадцать сантиметров и толстый металлический конус около тридцати сантиметров длиной. На другом чертеже эта металлическая пластинка была помещена позади секретного замка. Третий изображал конус, прикрепленный к замку напротив пластинки.

"Это портативный рентгеновский аппарат, — объяснил Феликс. — С его помощью можно сделать рентгеновский снимок механизма замка. Наши ученые надеются, что с помощью рентгеновского снимка они смогут высчитать комбинацию.

Как видите, то, что Вам придется сделать, очень просто. Однако тут есть одна опасность. Аппарат с приложенными обеими частями становится исключительно радиоактивным. Как только Вы поместите его над замком, Вы должны отойти в самый дальний угол комнаты и ждать тридцать минут. Все понятно?"

"Вы говорите, что все, что от меня требуется это прикрепить вот это над замком?" — спросил Джонсон.

"И отойти от него на тридцать минут, потом снять его и принести мне", — ответил Феликс.

На той же деревенской дороге, где Джонсон впервые увидел Феликса, КГБ в пятинцу вечером передал ему аппарат в двух пакетах. Джонсон остановил свой "ситроен" на мгновение, чтобы Виктор успел только передать ему одну часть в окно. За километра полтора от того места из леса вышел Феликс, сел рядом с ним, держа в руках второй пакет. Потом он еще раз подробно повторил, как пользоваться аппаратом.

В Курьерском Центре, в три часа утра в воскресенье Джонсон поместил пластинку в конус над замком. Они были отлично подогнаны; немедленно стал исходить едва слышный гудящий звук, о котором Феликс забыл упомянуть. Джонсон скрючился в темноте против угловой стены, непрестанно посматривал на часы, пока приспособление делало свою работу. Точно через тридцать минут гул прекратился. Джонсон разобрал прибор и упаковал в коробки. Через три недели, 30 ноября Феликс вручил ему листок бумаги с написанной на нем серией чисел. "Вон она!" — торжествующе воскликнул он.

"Откуда Вы знаете, что она верная?" — спросил Джонсон.

"Мы знаем. Нет никакого сомнения, — ответил Феликс с улыбкой. — Мы запланировали Ваше первое посещение сейфа на 15 декабря. До этого есть еще много работы. Мы начнем с экскурсии".

В тот вечер Феликс повез Джонсона в своем сером "мерседесе" в аэропорт Орли и, повернув на служебную дорогу, ведущую к зданию администрации, остановился на повороте. "Через пятнадцать минут после полуночи я буду стоять здесь рядом с моей машиной, — сказал он. — Когда Вы подъедете на своей машине, я помашу рукой. Будет казаться, что мне требуется помощь. Вы остановитесь и дадите мне документы. Мы сделали подсчет, и оказалось, что Вы будете отсутствовать на своей работе менее пяти минут".

Из аэропорта они проехали около восьми километров по деревенской местности, затем Феликс остановил машину на грунтовой дороге возле заброшенного маленького кладбища и сказал: "В 3.15 я верну Вам документы на этом месте". Ветер, стонущий среди могильных камней, и непривлекательное кладбище пришлись Джонсону не по душе.

"Почему вы выбрали такое проклятое место?" — спросил он.

"А что Вы предпочитаете? Триумфальную арку? возразил Феликс. — Вряд ли кто-нибудь помешает нам здесь. Это самое лучшее и близкое место, какое мы смогли найти".

Феликс вышел из машины и вынул из багажника два одинаковых голубых пакета авиакомпании "Эр Франс". Дав один Джонсону, он сказал: "Вы должны вложить документы в этот пакет. Когда Вы в аэропорту вручите его мне, я дам Вам взамен другой. Посмотрите, что внутри".

В пакете была бутылка коньяка, четыре бутерброда, яблоко и четыре белых таблетки, завернутых в салфетку.

Феликс объяснил, что в коньяк был подмешан быстродействующий снотворный порошок. "Если кто-нибудь зайдет в помещение между нашим первым и вторым свиданием, дайте ему выпить, — сказал он. — После этого Вы можете без риска поехать, чтобы забрать у нас документы обратно. Если Вам будет необходимо тоже выпить, немедленно примите после этого две таблетки и через пять минут еще две. Они предохранят Вас от действия накротика".

Почти ежедневно отрабатывались детали операции, отражая масштабы приготовлений КГБ. Феликс повез Джонсона в поле, расположенное в двадцати двух километрах от Парижа, на расстоянии двухсот метров от автострады ДЗЗ. Возле одного из деревьев он подобрал большой камень и, к удивлению наблюдавшего за ним Джонсона, отвинтил одну половину от другой; камень был полым внутри. "В случае необходимости Вы найдете здесь канадский паспорт с Вашей фотографией, личные документы, деньги, инструкции и американский серебряный доллар 1921 года, — сказал Феликс. Добирайтесь до Брюсселя. Ежедневно в 11 часов утра с экземпляром лондонской "Таймс" в левой руке приходите в квартал № 100, на шоссе де Форе. Наш сотрудник подойдет к Вам с американским серебряным долларом 1921 года и спросит Вас, не обронили ли Вы его. Тогда Вы покажете Ваш серебряный доллар и получите от него дальнейшие инструкции.

"Как я могу запомнить все это?" — проворчал Джонсон.

"Мы будем репетировать до тех пор, пока Вы запомните, — спокойно ответил Феликс. — А теперь давайте начнем урок сначала…"

Феликс подчеркнул, что предложенный КГБ план побега вступит в действие автоматически, если Джонсон, немедленно после окончания дежурства в Курьерском Центре в воскресенье, не просигналит, что все в порядке. В качестве сигнала он должен был оставить возле телефонной будки по дороге домой пустую пачку сигарет "Лаки Страйк" с буквой "Х", нарисованной внутри.

Генеральная репетиция была в пятницу вечером 14 декабря. Феликс еще раз повез Джонсона к повороту на дороге в аэропорту Орли, потом на кладбище. "Я буду ждать Вас здесь. Много людей будут ждать, — сказал он на прощание. — Желаю удачи!"

Джонсон, сидя в Курьерском Центре, включил транзисторный радиоприемник и сверил часы по сигналу, транслируемому Вооруженными силами США в 23 часа. Феликс, находящийся в километрах сорока от него, в Париже, сделал то же самое. В это время в советском посольстве в Париже, в маленькой комнатке на третьем этаже собралась целая группа техников КГБ, привезенных из Москвы через Алжир. Им было известно, что в их распоряжении будет едва ли более часа, чтобы вскрыть запечатанные конверты, сфотографировать их содержимое и запечатать их опять так, чтобы нельзя было ничего заподозрить.

Джонсону потребовалось менее двух минут, чтобы открыть все три замка сейфа. Находясь внутри, он стал запихивать конверты — одни размером 28 на 33 см, другие — 28 на 20 см — в голубой летный мешок. Заперев сейф и входную дверь Центра, он побежал к своему "ситроену" и поехал на место встречи с Феликсом. Все шло точно, как было отрепетировано. В 3.15 утра Джонсон забрал конверты возле кладбища и вернул их в сейф. К тому времени, когда он добрался домой в воскресенье утром, огромное количество американских зашифрованных и военных секретов, часть из которых классифицировались более, чем строго секретные, были уже на пути в Москву.

В следующую субботу, ночью 22 декабря Джонсон опять без всякого труда взял содержимое сейфа. На сей раз он отобрал новые конверты, прибывшие за последние два-три дня. Треть из них составлял зашифрованный материал.

На следующий день после рождества Феликс торжествующе приветствовал Джонсона: "Мне было дано указание от имени Совета Министров СССР поздравить Вас с тем большим вкладом, который Вы внесли в дело мира. Мне сказали, что часть материала, который мы послали, была настолько интересной, что ее читал сам товарищ Хрущев. В благодарность Вам присвоили чин майора Советской Армии. Мне также велено вручить Вам премию в 2000 долларов. Возьмите отпуск, поезжайте в Монте-Карло и повеселитесь как следует".

Мнимый чин майора являл собой, естественно, фиктивное вознаграждение, данное Джонсону для стимулирования его дальнейшей работы. Однако имеется свидетельство того, что взволнованный Хрущев действительно читал доставленные Джонсоном материалы. Юрий Носенко, служивший в 1963 году в Центре, рассказал, что прибытие первых документов из сейфа произвело такую сенсацию, что слухи об очень важном новом проникновении во Францию распространились в высших кругах КГБ. Еще он рассказал, что документы посчитали настолько важными, что немедленно после перевода их, копии были доставлены Хрущеву и некоторым членам Политбюро. Носенко также слышал, что часть похищенных документов раскрывала число и местонахождение американских ядерных боеголовок, расположенных в Европе.

Вполне понятно, что документы из сейфа были исключительными не только по своему содержанию, но и по своей неоспоримой достоверности. Тот, кто просматривал их, мог с тем же успехом присутствовать на совещаниях Соединенных Штатов на высшем уровне и иметь разрешение конспектировать. В некоторых из этих сверхсекретных документов были намечены главные изменения или прибавления к основному американскому стратегическому плану обороны Западной Европы. Правда, ни один из документов не являл собой общий проект плана, но собранные вместе, они раскрывали его перед КГБ. Советский Союз мог теперь со всей определенностью распознать те силы, которые следовало принимать в расчет и уязвимые места, которые можно было использовать. Крупные и решающие битвы были выиграны с гораздо меньшими разведывательными данными, чем те, что были получены первыми двумя ограблениями. И зто было только начало.

И действительно, первый "урожай" был настолько захватывающим, что Советский Союз предпринял дальнейшие меры по охране операции. Носенко рассказывает, что все последующие посещения сейфа требовали непосредственного одобрения Политбюро, а с приближением каждого такого посещения атмосфера напряженности охватывала руководство КГБ. В январе 1963 года Джонсон получил от Феликса инструкции, в соответствии с которыми он должен был доставать материалы из сейфа с перерывами от четырех до шести недель и что каждое проникновение должно было планироваться минимум за четырнадцать дней вперед. "Мы должны специально привозить людей из Москвы, — сказал Феликс. — Приготовления зги очень сложны".

Обработка доставляемых Джонсоном документов требовала присутствия целого отряда техников, а КГБ не осмеливался оставлять их постоянно в Париже. Он сознавал, что если техники будут слишком часто приезжать и уезжать в Париж и обратно, их разоблачат. Поэтому он предпочел сократить число их поездок и привозить их в Париж по одному и разными маршрутами — через Германию, Алжир, Бельгию или Данию.

В дополнение ко всему, в КГБ понимали, что несмотря на легкость, с какой Джонсон уже дважды доставал из сейфа документы, каждое проникновение все же было связано с большим риском. Если случится, что кто-нибудь заметит его отсутствие во время дежурства, он никоим образом не сможет оправдаться. Русские даже не пытались придумать для него какое-нибудь оправдание, ибо знали, что всякая попытка будет обречена. Болес того, несмотря на то, что Джонсон, благодаря своему служебному положению стал бесценным агентом, КГБ нисколько не восхищался им. Было известно, что он человек безответственный и если когда-либо подвергнется серьезному допросу, то быстро падет духом и признается во всем.

Ночь в конце февраля, когда Джонсон встретился в 3.15 утра с Феликсом, чтобы забрать документы, переданные им три часа тому назад, была холодной и туманной. Они, как обычно, быстро пожали друг другу руки и молча обменялись голубыми пакетами. Джонсон торопливо стал заводить машину, но мотор его старого "ситроена" молчал. "Дайте, я попытаюсь", — настоял Феликс. Ни один, ни другой не могли ничего поделать со старой машиной. Внезапно они услышали, как позади них, затормозив, остановилась машина. Феликс и Джонсон выскочили из машины и замерли при виде приближающегося к ним силуэта мужчины с револьвером. Это был Виктор, охранявший их свидание на расстоянии. На протяжении почти двадцати минут, когда каждая секунда увеличивала возможность катастрофы, они напрасно пытались завести "ситроен". Наконец, после того, как Виктор оттолкал его своей машиной почти километр, мотор закашлялся и заработал. На следующей неделе, по приказу КГБ, Джонсон купил на присланные из Москвы деньги подержанный "мерседес".

Одним воскресным мартовским днем, после очередного налета Джонсона на сейф, он вышел после обеда из дому, чтобы купить хлеба. К своему удивлению он увидел недалеко от подъезда Феликса и Виктора с машинами. Увидев его, они уехали без того, чтобы даже кивнуть ему в знак приветствия. Джонсон был озадачен. Накануне ночью все прошло очень гладко. Позже он сообразил, что забыл оставить коробку из-под сигарет возле телефонной будки как сигнал, что он в безопасности.

"Вы даже представить себе не можете, что натворили своей небрежностью, — сердито сказал Феликс в среду во время критического разбора, следующего за каждой кражей документов. — Для подготовки Вашего побега мы должны были поднять по тревоге людей от Парижа до Москвы. Я должен буду теперь потратить два дня, чтобы писать объяснительные отчеты".

"Боже, я виноват, — ответил Джонсон. — Я просто забыл".

"Чтобы больше этого не случалось, — предупредил Феликс. — Из-за такой беззаботности Вы сядете в тюрьму".

20 апреля 1963 года Джонсон готовился войти в сейф в седьмой раз. К этому времени он передал КГБ около девяноста больших конвертов, полных документов и шифровальных кодов. Сегодня ночью он собирался взять два особых конверта, прибывших за день до этого из Вашингтона. 21 апреля в пятнадцать минут первого Джонсон без всяких происшествий вручил мешок, полный секретов, Феликсу. Однако он не появился в 3.15 возле кладбища, как было условлено.

Для Феликса началось мучительное ожидание. Возможно, кто-нибудь зашел в Центр, и Джонсону не удалось еще усыпить его коньяком. Возможно, с ним произошла катастрофа в пути или, может быть, его поймали, и он уже рассказал о русском, что ждет на дороге возле кладбища. Может быть, в эту самую минуту отряды вооруженных американцев уже приближались к кладбищу.

Около пяти часов утра Феликс решил, что ждать больше не может. Скоро займется заря над аэропортом Орли, и не будет никакой возможности поменять документы при дневном свете. Джонсона арестуют, и вся операция будет провалена. Феликс пошел на единственный возможный риск. Он поехал на летное поле Орли, остановил машину не более, чем в тридцати метрах от Курьерского Центра. Не выключая мотора, он вкинул пакет с конвертами на сиденье машины Джонсона. Он уехал с очень смутной надеждой, что дерзкий поступок сможет предотвратить катастрофу, которая, как он был уверен, надвигалась на Джонсона и КГБ.

Однако Джонсон не оказался жертвой какого бы то ни было несчастья. Он просто заснул около двух часов ночи. Он проснулся около половины шестого, когда было уже совершенно светло. Как безумный побежал он к своей машине. Мешок был там. Он едва успел закрыть сейф, и одна рука еще была на одном из замков внешней двери, когда кто-то произнес: "Хочешь убедиться, что никто не прокрался во время твоего дежурства ночью, а?"

"Ты меня чертовски испугал! — воскликнул Джонсон. — Я не ждал тебя раньше шести часов".

"Мне не спалось, так я решил, что уж заодно дам тебе уйти пораньше", — сказал молодой капрал, прибывший сменить его на время завтрака.

Джонсон не мог заставить себя признаться КГБ, что из-за того, что по своей дурости просто-напросто заснул, подверг себя и всю операцию опасности. Поэтому он сочинил историю о том, как в три часа пришел один офицер, чтобы забрать документы для срочной доставки и решил поспать перед уходом.

"Этот сукин сын торчал там до пяти часов, — рассказывал он Феликсу. — Я ничего не мог поделать".

"Вы не могли его убедить выпить?" — спокойно спросил Феликс.

"Да нет, черт бы его подрал. Я пытался, но он заявил, что он на посту и потому не может пить".

"Понимаю, — заметил Феликс. — Вам пришлось нелегко".

Джонсон подумал, что его лжи поверили.

Но он ошибся. КГБ было известно, что по воскресеньям документы из Центра ни с кем не отправляются и что ни один офицер, в любом случае, не возьмет документов без проверки и контроля второго офицера. Таким образом, было совершенно ясно, что Джонсон лжет. Неясно было только, почему. Кто мог подумать, что Джонсон безмятежно спал.

Таким образом, полный сомнений, КГБ решил в мае прекратить нк время игру, пока он был в таком колоссальном выигрыше. В распоряжении КГБ имелись подробные сведения об оборонной системе НАТО, информация о том, что собирались Соединенные Штаты предпринять в случае непредвиденных обстоятельств. Он обнаружил скрытые разногласия между партнерами по НАТО, разногласия, которые Советский Союз мог обострить. Он узнал, какие слабые стороны СССР известны Западу. Часть ущерба, который принесла утрата этих секретных документов Соединенным Штатам, была непоправимой. Нельзя было, например, свести к нулю разгадывание американских шифровых систем, которые стали известны советским шифровальщикам. Если бы США узнали об операции, ценность похищенных документов значительно бы уменьшилась. Стоило только американцам узнать об этом, как они начали бы менять планы и по-новому расставлять силы, стремясь уменьшить понесенный ущерб. Таким образом, пока КГБ не была известна истинная причина лжи Джонсона, он не хотел больше рисковать.

Феликс объяснил Джонсону временное бездействие тем, что с наступлением лета ночи будут слишком короткими. "Мы не можем идти на ненужный риск; Вы слишком ценны, — сказал он. — Мы сможем возобновить все осенью, когда ночи опять станут длинными и темными".

В течение лета КГБ не нашел каких бы то ни было подтверждений того, что Джонсон скомпрометировал себя, и решил возобновить операцию осенью. Он еще больше успокоился, когда в сентябре Джонсон получил повышение. Но он был обескуражен, когда с повышением пришел и перевод в Сент-Оноран, штаб военного подразделения в районе Сены. Сейф был ограблен в последний раз.

В мае 1964 года армия перевела Джонсона в Пентагон, чтобы он мог быть поближе к Хеди, которую отправили в госпиталь им. Уолтера Рида для психиатрического лечения. Накануне своего отъезда из Франции он обедал с Феликсом и Виктором в Париже. "Вы знаете, чем будете заниматься в Пентагоне?" — спросил Феликс.

"Ну, в этом подразделении никогда нельзя ничего знать, пока не приедешь на место, — ответил Джонсон. — Но я слышал, что возможно буду работать для курьерской службы".

"А что это значит?" — спросил Феликс.

"Все та же прежняя чепуха, я думаю, — пробормотал Джонсон. — Перебирать секретные документы и носить их с места на место."

Феликс и Виктор просияли от столь невероятного везения. "Что ж, эта должность может представлять большой интерес для нас", — прокомментировал Виктор.

"Да, Вы должны сделать все возможное, чтобы получить эту должность, — включился в разговор Феликс. — Может быть, Ваша жена сможет помочь. Возможно, она будет развлекать влиятельных офицеров. Под "развлечением" я имею в виду вечеринки, которые она сможет устраивать у вас дома", — добавил он, смущенный своим предложением.

"Да, каналья, я знаю, что ты имеешь в виду", — ответил Джонсон.

"В любом случае, наймите приличный дом, — сказал Феликс. — Скромный, но приличный. Первые месяцы сконцентрируйтесь на изучении Вашей работы и распорядке дня в вашем отделе. Не делайте ничего, абсолютно ничего, что может вызвать подозрение". Они расстались, договорившись, что 1 декабря 1964 года представитель КГБ встретится с Джонсоном в нью-йоркском аэропорту Ла Гардия.

Джонсон снял приятный кирпичный домик на усаженной деревьями улице в Александрии, в Вирджинии и, выйдя из госпиталя, Хеди присоединилась к нему, чувствуя себя, как казалось, намного лучше. Как-то в июле, возвращаясь из Пентагона домой, он остановил машину на Коламбия Пайк в Арлингтоне, чтобы купить пиццу на обед. Стоя в очереди, он услышал, как кто-то окликнул его со стороны входа. "Как поживаешь, Боб?" Это были те самые слова, какими Минткенбау приветствовал его в Берлине, Лас Вегасе и Орлеане.

В тот вечер, на встрече старых друзей, сдобренной пивом и пиццой, Джонсон и Минткенбау вспоминали свое шпионское прошлое, они виделись в последний раз пять лет тому назад. Минткенбау исполнял для КГБ самые разнообразные полезные, хотя не столь захватывающие работы. Он жил на протяжении шести недель в Канаде, где собирал! метрические свидетельства и другие документы для использования агентами КГБ при проникновении в Соединенные Штаты. В конце концов он действительно стал агентом по продаже недвижимости в Арлингтоне. Эта работа позволяла ему снабжать русских информацией о правительственных служащих, занятых поисками жилья. У него было также в избытке свободное время. Во время кубинского кризиса в октябре 1962 года КГБ послал его в особую поездку для сбора информации о массовой военной мобилизации в Южной Флориде.

"Да, я встречусь опять с ними в декабре", — признался Джонсон. Но вскоре он забыл о русских, о своей службе в Пентагоне и обо всем другом. В сентябре припадки безумия и ревности Хеди возобновились с такой силой, что он стал панически бояться их. Однажды в ресторане она вообразила, что женщина, сидящая за соседним столиком, пытается привлечь внимание Джонсона. Она неожиданно вскочила, перевернула столик и вцепилась одной рукой женщине в волосы, а другой стала давать ей пощечины. Как-то в магазине она решила, что Джонсон флиртует с какой-то домохозяйкой. Она бесшумно подкралась к нему сзади и пнула его с такой силой, что он полетел вперед, перевернул по дороге большое количество выставленных консервов и растянулся в проходе лицом вниз. Визжа и отвратительно ругаясь, она устраивала ужасные сцены. Все это время, днем и ночью, она требовала от Джонсона невозможного в области секса. Желая защитить себя, он уговаривал ее вернуться к проституции. Такие предложения только ухудшали ее состояние и усиливали ее нападения на него. Во второй половине дня 2 октября 1964 года, после неудачной попытки оставить Хеди в госпитале, Джонсон решил бежать.

Из Арлингтонского банка "Олд Доминьен" он взял со счета 2 200 долларов, которые были у него сэкономлены, сел в машину и поехал совершенно бесцельно до тех пор, пока не увидел на автостраде дорожный знак, показывающий в каком направлении находится Ричмонд, Вирджиния. Там он оставил свою машину, купил бутылку виски, сел в автобус и пустился в пьяное путешествие в Лас Вегас, через Цинциннати, Сент-Луи и Денвер. В Лас Вегас он снял грязную маленькую комнату за 24 доллара в месяц и начал играть в карты.

Через тридцать дней после исчезновения Джонсона армия объявила его дизертиром и обратилась в соответствующие учреждения, включая и ФБР, с просьбой найти его. Два агента ФБР навестили Хеди, дабы получить у нее обычную информацию. Несмотря на то, что она была неспокойна, Хеди отвечала на их вопросы более или менее разумно. Она признала факт, что они с мужем много ссорились, но была озабочена его исчезновением и материальным положением. Случай казался очень обычным — сержант отправился кутить, чтобы получить передышку от изводящей его душевнобольной жены. Ввиду столь явного свидетельства, никто не смог бы даже упрекнуть обоих агентов ФБР, если бы они просто доложили обо всем и посчитали свою работу законченной. Однако они предпочли исследовать это дело глубже. Прошло несколько дней, и они обнаружили, что во время пребывания в госпитале им. Уолтера Рида Хеди называла своего мужа шпионом.

"Миссис Джонсон, нам хотелось бы знать, не беспокоит ли Вас что-нибудь, что-то, о чем Вы бы хотели поговорить", — сказал один из агентов во время их второго визита.

"0, да, — ответила Хеди. — Но если я расскажу, они убьют меня".

"Кто убьет Вас?" — спросил агент.

"Русские, — ответила та. — И они убьют моего папу тоже".

"Почему бы Вам не рассказать нам об этом и позволить нам помочь Вам?" — сказал агент.

Все трое молчали на протяжении, наверно, целых двух минут, Хеди сидела с опущенной головой, закрыв руками лицо. "Мой муж, он плохой человек, — сказала, наконец, она. — А Хеди очень дурная девочка".

"Что Вы имеете в виду, миссис Джонсон?" — спросил агент.

"Он — шпион, — сказала она. — И я тоже. И я знаю еще кое-кого, кто тоже шпион".

Рассказанная затем Хеди потрясающая история была временами непоследовательна, часто бессвязна, но совершенно невероятна. Она путала даты и места, а иногда теряла память совершенно. Но, несмотря на свое сумасшествие, Хеди упоминала слишком специфические подробности, чтобы можно было игнорировать их. Те части из ее рассказа, которые можно было проверить быстрой консультацией с военными властями, оказались верными.

Сомнения стали уступать место все возрастающей тревоге, особенно после того, как на следующее утро агенты ФБР навестили Минткенбау в его квартире в Арлингтоне. Он тоже исчез. Три дня спустя сотрудники ФБР нашли его, скрывающегося на старой квартире в Северной Калифорнии, Бледный и дрожащий, он отрицал всякую причастность к шпионажу. Однако, когда ему были предъявлены некоторые специфические обвинения, он начал всхлипывать и признался. Его исповедь длилась четыре дня, прерываемая слезными попытками объяснить свои действия.

"Я долго не мог понять, почему я делал это, — сказал Минткенбау агентам ФБР. — Теперь я знаю, что желание отомстить обуяло меня. Понимаете, Бог совершает иногда ошибки, и я — одна из них. Мне надо было умереть ребенком".

Признания Хеди и Минткенбау окончательно продемонстрировали, что Джонсон был шпионом, а Хеди еще совершенно непонятно говорила о секретных документах. Но ни она, ни Минткенбау не знали ничего о налетах на сейф. Перед Министерством обороны и ФБР стоял главный вопрос: что Джонсон передал русским? Ответ был только у него и КГБ. ФБР передало по телетайпу всем своим филиалам, по всей стране, что задержание Джонсона является срочным, государственной важности делом.

В то время, когда агенты ФБР следили за ним в аэропортах, на железнодорожных станциях и автовокзалах, в барах и отелях, Джонсон проснулся утром 25 ноября 1964 года, пьяный и подавленный. Накануне он заложил свои последние пожитки, тренчкот и военный немецкий нож. Он вытащил из кармана и пересчитал все оставшиеся у него деньги — четыре пенса. Небритый и грязный вошел он в полицейский участок Рено, объявил себя дезертиром и сдался. Полицейские посадили его в камеру с одноногим бродягой.

Сопровождаемый военной полицией в Вашингтон, Джонсон в конечном итоге признался. Он не выказал ни малейшего раскаяния, ни даже понимания того, что совершил преступление. Только лишь тогда, когда следователь упомянул возможность смертной казни, Джонсон заволновался. "Послушайте, ребята, вы занимаетесь этим делом не так, как нужно, — сказал он. — Я могу принести вам много пользы".

"Что это ты имеешь в виду?" — спросил его агент ФБР.

"Я могу быть контршпионом", — серьезно ответил Джонсон.

Присутствующие на допросе два агента ФБР и два армейских офицера уставились на него в недоумении; возможно, такое же выражение было на лицах офицеров КГБ, смотревших на него двенадцать лет тому назад в Карлшорсте, когда он предложил себя в комментаторы на московском радио. Во время сотни следующих допросов казалось, что Джонсон с удовольствием заново переживает свою жизнь как агент КГБ. Он рассказывал ФБР горы подробностей об этом.

30 июля 1965 года Федеральный Окружной суд в Александрии приговорил Джонсона и Минткенбау к двадцати пяти годам тюрьмы. Они признали себя виновными в предъявленных им обвинениях, на суде не были даны никакие свидетельские показания. Короткие судебные процедуры не дали возможности широкой публике оценить те колоссальные потери, которые понесли Соединенные Штаты. В это же время в Москве Паула, Виктор, Феликс и по меньшей мере еще четыре сотрудника КГБ, принимавших участие в операции Джонсон-Минткенбау, были награждены орденами Ленина, высшей наградой Советского Союза.

Поскольку Джонсон не смог опознать всех документов, переданных им КГБ, Соединенным Штатам пришлось предположить, что русские сняли копии со всех документов, прошедших через Курьерский Центр между 15 декабря 1962 года и 21 апреля 1963 года. Армии понадобились месяцы, чтобы только лишь восстановить их. Понадобились еще многие недели, чтобы оценить все последствия их кражи. По причинам национальной безопасности Министерство обороны отказывается комментировать возможность того, что эти документы позволили КГБ разгадать американские кодовые системы. Оно также отказывается обсуждать предпринятые контрмеры.

"Будет близким к истине охарактеризовать наши потери как колоссальные. Некоторые непоправимы и не поддаются оценке, — заявил представитель Министерства обороны. — Также невозможно подсчитать точно в долларах стоимость исправления нанесенного ущерба, исправления того, что возможно исправить. Имеются, однако, более важные соображения. Если бы мы не раскрыли потерь, и началась бы война, нанесенный ущерб имел бы роковые последствия".

История и последствия шпионской деятельности Джонсона не кончились его тюремным заключением. Западногерманские журналы "Штерн" и "Дер Шпигель" опубликовали в сентябре 1969 года статьи, основанные якобы на достоверных копиях сверхсекретных планов США при чрезвычайных обстоятельствах. Приписываемое этим планам содержание, как оно было описано в журналах, было таково, что могло устрашить друзей и врагов Америки в одинаковой мере. Ибо оно предполагало, что в случае захвата советскими силами Западной Европы, Соединенные Штаты намеревались опустошить континент, применяя бактериологическое и ядерное оружие против гражданского населения.

Распространение этих предполагаемых документов носило в своей основе знакомые черты дезинформационной операции КГБ. Они были ранее отправлены почтой в другие европейские журналы и впервые появились в итальянском публицистическом издании "Пезе Сера", на что никто не обратил внимания. Впоследствии эти "документы" были посланы из Рима неизвестным отправителем, чью подпись нельзя было разобрать, в два немецких журнала. "Документы" не были подлинниками, а лишь копиями, и поэтому нельзя было подвергнуть их технической проверке, могущей доказать их достоверность или фиктивность. "Дер Шпигель" утверждал, что они распространялись как часть дезинформационной операции КГБ. Описанные американские планы вызвали тревогу в Западной Европе и вне всякого сомнения посеяли сильное недоверие к Соединенным Штатам.

В своем выпуске за 1 февраля 1970 года "Штерн" поместил еще более подстрекательскую статью, основанную якобы на другом сверхсекретном американском документе: "Руководство в условиях ядерной утечки". О документе говорилось, что он прибыл от "Большого незнакомца". Отрывки из этого предполагаемого документа раскрывали, что Соединенные Штаты, в случае войны, намеревались взорвать более тысячи гражданских объектов в Египте, Сирии, Ираке и даже Иране, а также в Западной и Восточной Европе. Последовал еще один вполне понятный взрыв антиамериканских настроений.

Время и доскональное изучение позволяли обычно американским властям разоблачить советские фальшивки, цитируя ошибки в стиле и терминологии. Однако "документы", распространенные КГБ в 1969 и в 1970 гг., были почти совершенными по форме, поскольку русские имели возможность копировать их с подобных, достоверных документов, раздобытых Джонсоном в сейфе[42]. Имея оригинал "Руководства", где перечислялись объекты советского блока, КГБ с легкостью прибавил объекты в Западной Европе и нейтральных странах.

История Роберта Ли Джонсона завершилась 18 мая 1972 года. У Джонсона и Хеди был сын Роберт, о котором я не намеревался упоминать. Однако последующие события требуют этого.

Болезнь Хеди и характер Джонсона превратили их дом в сущий ад, и Роберта со временем отдали в детдом. В девятнадцать лет он мобилизовался и воевал во Вьетнаме, где начал размышлять о своем отце-предателе.

Джонсон был наверно рад, когда ему сообщили, что вернувшийся из Вьетнама Роберт хочет навестить его 18 мая. Только один раз до этого он навестил его в Федеральной каторжной тюрьме в Льюисберге, в Пенсильвании, он и писал ему очень редко. Улыбаясь, Джонсон вошел в тюремную приемную и потянулся, чтобы пожать сыну руку. Не говоря ни слова, Роберт ринулся к нему и вонзил ему нож глубоко в грудь. Джонсон умер через час. Ему было пятьдесят два года.

Роберт решительно отказался объяснить что-либо. Только лишь агентам ФБР он сказал: "Это было личное дело".