КГБ. Работа советских секретных агентов

XII ШПИОН, КОТОРЫЙ ПЕРЕДУМАЛ

С транссибирского поезда-экспресса, прибывшего на Ярославский вокзал в Москве, сошел красивый, похожий на скандинавца пассажир и остановился несколько поодаль от остальных, выходящих на перрон людей. Он был известен под многими именами, настоящее же его имя было Каарло Рудольф Туоми — бывалый солдат Красной Армии, преподаватель английского языка и тайный осведомитель КГБ. Он не знал, зачем его вызвали в Москву и кто должен его встретить. Следуя заранее условленным сигналам, он прижимал к себе левой рукой зонтик и спокойно ждал.

"Доброе утро, — произнес какой-то незнакомец. — Скажите, Вы будете дядя Ефим?"

"Мне очень жаль, но он недавно умер", — ответил Туоми.

"Ах, это ужасно. Пройдемте со мной, пожалуйста".

Оба в молчании сели в "Москвич" и поехали в военную гостиницу, где Туоми отвели номер на третьем этаже. "Здесь Вы будете жить, — объяснил ему сопровождающий. — Вскоре Вас придут навестить, так что никуда не уходите".

Роскошь номера потрясла Туоми. Только одна спальня была больше, чем его однокомнатная квартира в Кирове, далеко на северо-востоке страны, где он жил вместе с женой и тремя маленькими детьми. Еще больше была гостиная, украшенная свежесрезанными весенними цветами. В центре комнаты на столе стояла ваза с апельсинами, яблоками, бананами и виноградом, а рядом с ней бутылки коньяка, шотландского виски и водки. Ванная комната была отделана кафелем и блистала новеньким биде.

Туоми находился в номере уже около часа, когда услышал, как кто-то отпирает дверь комнаты. Увидев входящих генерал-майора и полковника, он стал смирно.

"Сядьте, пожалуйста, и чувствуйте себя свободно, — сказал подтянутый высокого роста полковник. — Нет нужды придерживаться формальностей. Довольны ли Вы Вашим номером?"

"Я не могу поверить, что я здесь", — ответил Туоми.

"Видите ли, Вам предстоит принять очень важное решение, и нам бы хотелось, чтобы ничто не нарушило Ваш покой, и чтобы Вам было удобно", — загадочно заметил полковник, — тем более, что в этом есть намек на то, что Вас может ждать со временем, если Вы примете правильное решение".

Генерал был широкоплечим человеком с неровным шрамом на лбу и большой копной нечесаных черных волос; он носил темные защитные очки и курил сигарету за сигаретой. "Мы, пожалуй, можем перейти прямо к делу, — бесцеремонно заявил он. — Мы предполагаем отправить Вас с важным и опасным заданием в Соединенные Штаты. Вы должны будете въехать в страну и работать там нелегально. Если Вас поймают, то Вы, в лучшем случае, просидите много лет в тюрьме. Если же Вы преуспеете, вознаграждение будет огромным".

Внезапная перспектива стать шпионом в Америке ошеломила Туоми. "Я никогда не мог себе даже вообразить такого задания, — сказал он. — Я не уверен, что подхожу для этого…"

"Весь Ваш послужной список, вся Ваша жизнь подверглись тщательному исследованию, — прервал его генерал. — Мы уверены, что Вы в состоянии делать то, что потребуется. Вопрос только в Вашем желании. У Вас свободный выбор, и никто не может сделать его за Вас".

Генерал замолчал, и Туоми осознал, что оба офицера пристально наблюдали за ним, пытаясь выяснить его реакцию. Не зная толком, что сказать, он молчал.

"На деле, задание не столь трудное, каким оно может Вам показаться, — вновь заговорил генерал. — Однако мы хотим, чтобы Вы приняли во внимание некоторые неприятные обстоятельства. Мы не властны над тем, с чем Вы столкнетесь внё наших границ. Вам придется жить и работать как самому обычному американцу и в то же время выполнять Вашу настоящую работу. Вам нельзя будет расслабиться ни на минуту. К тому же Вам предстоит долгая разлука с семьей".

"Как долго?" — спросил Туоми.

"Ваше обучение здесь в Москве продлится, возможно, три года, — ответил генерал. — Вложив так много труда в Вас, мы думаем продержать Вас там по меньшей мере три года, возможно больше. Чем больше Вы преуспеете, тем дольше останетесь".

"А что будет с моей семьей?" — спросил Тоуми.

"06 этом не беспокойтесь, — ответил генерал. — Мы уверяем Вас, что они ни в чем не будут нуждаться".

"Есть ли возможность дать им новую квартиру?"

"Это займет некоторое время, но мы можем гарантировать и это. Компенсация будет более значительной, — пообещал генерал. — Ваша зарплата будет утроена, и Вы сможете отдавать ее целиком Вашей семье, поскольку от нас Вы получите необходимое Вам количество долларов. Каждый год, проведенный Вами за границей, зачтется Вам при отставке за два. С возвращением Вам не придется заботиться ни о чем до конца Ваших дней. Но есть нечто гораздо более важное. Вы будете испытывать гордость, по-настоящему послужив Вашей социалистической родине. Вы будете знать, что совершили нечто значительное в Вашей жизни".

Оба офицера резко поднялись. "Вы не должны дать ответ теперь, — сказал генерал. — Мы хотим, чтобы Вы хорошенько подумали прежде. Мы вернемся завтра".

Несмотря на усталость от длительного путешествия в поезде, Туо-ми не смог заснуть в ту ночь. Ходя взад и вперед по комнате, сидя у окна, глядя на московские огни, он отдался воспоминаниям. Непонятные в прошлом события обретали смысл сейчас. Он пришел к мысли, что КГБ, возможно, на протяжении многих лет имел в виду поставить его перед решением, которое он должен был принять в ближайшие несколько часов.

Каарло Туоми родился в Соединенных Штатах, но с детства был проникнут коммунистическими идеями, которые внушал ему отчим, убежденный протестант, финн по национальности. В 1933 году, когда ему было уже шестнадцать лет, вся семья переехала из Мичигана в Россию, где они стали советскими гражданами. По прошествии четырех лет, во время сталинских чисток, ночью к ним в дом явилась тайная полиция; они забрали его отца, и он больше никогда не вернулся.

Чтобы помочь матери и сестре, Туоми работал лесорубом до мобилизации в армию в 1939 году. Несмотря на то, что его готовили к службе в военной разведке, с нападением немцев его перевели в пехоту. Он прошел всю войну, смог демобилизоваться лишь в мае 1946 года и был одним из двух оставшихся в живых бойцов целого пехотного батальона. Во время царившего в войну хаоса сестра его пропала, а мать умерла от "сердечного приступа" — советский эвфемизм для голодной смерти. Все его имущество состояло из грязной военной формы, заплатанного пальто, пары немецких ботинок, байкового мешка, наполненного полотенцами и нижним бельем, и увольнительного пособия, равного двадцати долларам. Еще в нагрудном кармане рубашки лежало у него выцветшее письмо — последнее письмо от матери. Оно кончалось словами: "Я отдала бы все за один только рыбий хвост, так я голодна".

Туоми не испытывал жалости к себе. Всю свою жизнь он терпел нужду и лишения. Его тяжелое положение мало чем отличалось от положения миллионов других граждан Советского Союза.

Туоми, надеясь стать преподавателем английского языка, поступил в Педагогический институт в Кирове, древнем городе, расположенном среди покрытых лесами равнин на расстоянии 770 км к северо-востоку от Москвы. За умеренную плату он снял угол в комнате, где жила вдова с двумя дочерьми. В комнате была печь, но не было ни кухни, ни ванной. От расположенной неподалеку общей мусорной ямы исходило зловоние, а вокруг бегали крысы величиной с котят. По воскресным вечерам он приглашал старшую дочь Нину на прогулку, в кино, или в Дворцовый театр на центральной площади. Как-то они вошли в одну из двух оставшихся в Кирове церквей, городе, знаменитом когда-то своей церковной архитектурой. Нина неуверенно призналась, что была не в состоянии отказаться от унаследованной ею веры в бога.

Туоми и Нина никогда по-настоящему не любили друг друга. Однако взаимная привязанность и уважение привели к тому, что осенью они поженились. Свадьба состоялась днем, и свою первую брачную ночь они провели в комнате, где на расстоянии двух метров от них спали ее мать и сестра. Чтобы добавить к мизерному заработку Нины, работавшей продавщицей в магазине готовой одежды, Туоми рубил дрова и после занятий подвозил хлеб для государственной чайной № 3. Ежемесячно он получал стипендию, соответствующую пятидесяти долларам, и питание, что позволяло ему отдавать почти весь свой паек женщинам. Еды все-таки часто не хватало, и это вынудило Туоми совершить первую из двух ошибок, которые впоследствии навсегда изменили его жизнь.

В конце декабря 1947 года Туоми тянул за собой по снегу сани, нагруженные хлебом для чайной. Ему показалось, что ящик с хлебом тяжелее, чем обычно, и он открыл его. Аромат свежеиспеченных французских булок наполнил холодный воздух, пока он считал и пересчитывал подносы. Сомнений не оставалось. Пекарня выдала больше на один поднос с сотней сочных булок. Если он оставит их себе, и его разоблачат, то его приговорят к десяти годам заключения за хищение государственной собственности. Но кто узнает?

Согнувшись почти пополам, он протащил сани мимо местного отделения КГБ[45] известного в народе как "Серый дом". Из-за цвета здания и мрачных слухов о том, что творится внутри, на мгновение его охватила дрожь, но он тут же поспешил домой. "Боже мой! — воскликнула Нина, когда он ворвался в дом с булками в руках. — Где ты раздобыл их?"

"Неважно, — сказал Туоми. — Купи водки и масла, пока я буду отвозить хлеб. Сегодня мы будем праздновать!"

Когда он вернулся из чайной, комната совершенно изменилась благодаря зажженным свечам и аромату подогреваемых на печи булок. Нина гордо поставила на стол полкилограмма масла с черного рынка и литр стоградусной водки, которую она остудила в кастрюле со снегом. В ту ночь допоздна засиделась вся семья у топящейся печи, поедая горячие, намазанные маслом булки, и запивая их водкой. Смертельно больная раком мать Нины учила их рождественским веселым песням, которые помнила еще с детства. Это было самое лучшее для Туоми рождество в Советском Союзе.

Следующей зимой Туоми совершил свою вторую ошибку. Чайной грозило закрытие из-за нехватки дров, и директор сговорился с ночным сторожем ограбить железнодорожную станцию и обеспечить себя топливом на всю зиму. Он уговорил Туоми одолжить у товарища, работавшего в городском гараже грузовик, а в виде компенсации отдал ему половину дров.

Туоми вскоре забыл о своих происшествиях вплоть до вечера 8 декабря 1949 года. Он уже заканчивал свою работу в чайной, когда туда вошел мужчина, в руках его мелькнуло удостоверение КГБ, и он приказал: "Следуйте за мной".

В местном отделении КГБ Туоми повели вниз по темной лестнице в подвальное помещение, тускло освещенное одной лампочкой, свисающей на шнуре с потолка. За деревянным столом сидел майор КГБ Серафим Алексеевич [46]коренастый человек с непропорционально большой головой и холодными голубыми глазами. За его спиной едва виднелись две мрачные фигуры в штатском.

"Садись, вор, и рассказывай, как это ты превратился во врага народа!" — закричал майор.

"Я не понимаю", — сказал Туоми.

"Ты подло изменил своему социалистическому долгу, — продолжил Серафим. — Ты обвиняешься в саботаже и будешь наказан".

КГБ арестовал ночного сторожа из-за какого-то правонарушения, и тот рассказал историю с крадеными дровами. Тошнотворный страх охватил Туоми, когда офицер начал подробно пересказывать свидетельства о краже. "Мы взяли дрова только, чтобы не закрыть чайную, — сказал он. — Разве я не заслуживаю некоторой снисходительности? Я сражался во многих битвах. Я был награжден за храбрость. Больше я никогда не нарушал законов".

Барабаня пальцами по столу, Серафим медленно ответил: "А как насчет булок? Расскажи нам, как ты своровал сто булок и объедался, как свинья, в то время как твои товарищи голодали. Ну, видишь! Ты не только воруешь, ты еще врешь!"

Ошеломленный Туоми почувствовал вдруг всю безнадежность положения. "Я очень сожалею, это все, что я могу сказать", — в полном отчаянии извинился он.

Майор презрительно хмыкнул. Почти минуту молчали. Вдруг из полумрака послышался мужской голос: "Твоя семья будет сильно страдать, пока ты будешь сидеть в тюрьме, — сказал он. — Представь, какой это позор, но у тебя есть один выход".

’ Что Вы имеете в виду?" — спросил Туоми.

"Что у нас имеется много работы, и ты можешь помочь нам", — ответил тот же голос.

Серафим подтолкнул к нему бумагу и ручку. "Пиши", — приказал он. Туоми послушно переписал клятву, торжественно обещая хра нить все в тайне и преданно исполнять все приказы тайной полиции. Вслед за этим майор протянул ему небольшую записку с каким-то адресом. "Через неделю приходи туда на встречу со мной в 9 часов вечера", — наказал он ему.

Это была классическая вербовка КГБ. Как позднее узнал Туоми, сотрудники КГБ подложили ему в сани булки, чтобы он, соблазнившись, украл их. Потом они терпеливо ждали, пока не обнаружили еще один его проступок, каким они могли его шантажировать. Теперь он был в их власти.

Через неделю холодной лунной ночью Туоми постучал в дверь двухэтажного блочного дома на окраинной боковой улочке Кирова. Снаружи дом этот не отличался от соседних. Внутри же он был разделен на целый ряд кабинетов на первом этаже и две отдельные квартиры на втором. Это был первый из множества "безопасных домов", которые предстояло посетить Туоми — святилища, где КГБ встречается и обучает своих осведомителей.

"Налей себе, и мы приступим к делу", — сказал Серафим, указывая на графин с грузинским коньяком. После этого он стал излагать Туоми его обязанности:

"Первым делом, ты будешь докладывать о существующем в Педагогическом институте отношении к партийной политике, жизненным условиям и особенно Западу. Мы хотим знать все, что говорят твои преподаватели и однокурсники, все хорошее и плохое. Докладывай нам в точности то, что услышишь, а не то, что ты думаешь — мы хотим слышать.

Своим товарищам ты должен казаться интеллигентом, интересующимся происходящим в мире. Как только услышишь какое-нибудь антисоветское замечание, намекни, что соглашаешься с ним. Время от времени пытайся осторожно критиковать. Ты даже можешь сделать одно-два умеренно одобрительных замечания о Западе. По мере того, как мнение о тебе будет все больше и больше распространяться, тебя начнут окружать люди, думающие о том, о чем ты говоришь вслух. Это займет некоторое время. Не заходи слишком далеко, чтобы не спугнуть добычу. Но стоит тебе научиться этому виду спорта, как ты будешь поражен тем количеством людей, которые попадут в расставленные тобой сети. Обрати особое внимание на своего профессора английского языка Петра Филимонова. Нам известно, что он слушает радиопередачи из-за границы. Ты должен войти в его доверие с тем, чтобы он пригласил тебя слушать радио с ним вместе".

Туоми ничего не добился с Филимоновым, худым лысым человеком с длинными завитыми на концах усами. Сдержанный по натуре, он совершенно не реагировал на кощунственные замечания Туоми, которые последний произносил в его присутствии.

После окончания института КГБ договорился с министерством образования назначить Туоми младшим преподавателем английского языка в институте. Филимонов, заведующий английским отделением, был его непосредственным руководителем, и теперь Туоми имел возможность установить более близкие отношения с ним. Одним ноябрьским вечером 1950 года он вернулся в институт, чтобы найти потерянную авторучку, и попал в самый разгар пьянки, которая была устроена по случаю того, что два студента украли на местном военном заводе несколько литров спирта. Филимонов одиноко стоял в углу, безмятежно улыбаясь, с чашкой спирта в одной руке и стаканом в другой.

"Добрый вечер", — поздоровался с ним по-английски Туоми.

"Мой дорогой друг, как я рад Вас видеть", — ответствовал профессор с оксфордским, как ему казалось, произношением. По мере того, как они выпивали, настроение Филимонова все улучшалось, и он стал делать комплименты эрудиции и знанию английского языка своего подчиненного.

"Я надеюсь когда-нибудь найти достаточно мощный радиоприемник, чтобы принимать заграничные радиопередачи, — доверительно сказал Туоми. — Я хочу слышать, как говорят на этом языке по-настоящему. Более того, я считаю, что каждый советский филолог должен знать, что происходит во внешнем мире, не так ли?"

"У меня есть очень хороший радиоприемник — немецкий "Грун-диг" из Пруссии, трофейный, — шепнул Филимонов. — Он принимает все станции. Иногда, когда нет помех, я могу слушать даже американскую радиостанцию из Дель-Рио, в Техасе. Если Вы заглянете как-нибудь, мы сможем заниматься английским языком вместе".

На протяжении последующих нескольких месяцев Туоми и Филимонов раз или два в неделю слушали радиопередачи, и профессор начал высказываться с опасной откровенностью. Туоми преданно докладывал обо всех его замечаниях, и в мае Серафим похлопал его по плечу и сказал: "Твоя работа с Филимоновым закончена".

"Почему же?" — спросил Туоми.

"Неважно, — сказал ему Серафим Алексеевич. — Ты неплохо поработал в институте. У нас есть для тебя другая работа".

На следующее утро в институте Филимонов даже не заговорил с Туоми. С минуту он просто смотрел на него, и все его лицо дышало ярой ненавистью. Туоми не был уверен, но подозревал, что КГБ использовал его информацию, чтобы запугать профессора и заставить его стать таким же осведомителем.

Вознаграждений обещано не было, но Туоми обнаружил, что КГБ даровало ему втайне всякие милости. Он получил работу преподавателя в Кировском центре по обучению взрослых. Для дальнейшего продвижения как по учительской линии, так и в рядах КГБ необходимо было быть членом партии. Когда заявлению Туоми не был дан ход, поскольку он не мог объяснить, где находится его сестра, КГБ начал разыскивать ее по всему Советскому Союзу, пока она не была найдена. Она работала каменщицей в Архангельске. После рождения в 1948 и в 1951 гг. первых двух детей, заработка Туоми хватало все меньше и меньше. Майор дополнял нехватку подарками в несколько сот рублей накануне праздников и отпуска.

Приобретя со временем знания и опыт, Туоми стал очень сведущ в искусстве конспирации. Он обладал многими качествами хорошего шпиона: смелостью, умом, любопытством, хорошей памятью и способностью нравиться людям. Смеялся он с легкостью, в глазах всегда отражалось хорошее настроение, широкое, приятное лицо вызывало доверие. Как это часто случается с людьми, долгое время занимающимися шпионажем, он любил интригу ради интриги. Чувство вины, которое он испытывал ранее, предавая друзей, постепенно проходило, он начал считать себя патриотом.

Был один человек, которого он никак не мог заставить себя предать — Николай Васильевич, преподаватель русской литературы, любимый всеми за остроумие, честность и великодушие. Высокий, болезненного вида, кроткий, он обладал великой способностью учителя воодушевлять. На его лекциях всегда было полно народа. Он несколько раз отказывался вступать в партию и находился под периодическим надзором КГБ; в декабре 1955 года Туоми получил задание следить за ним.

Вскоре после этого, на встрече Нового года, Туоми услышал, как один из студентов спросил Николая Васильевича, почему тот отказывается вступать в партию. "Коммунизм — это клетка, — ответил преподаватель. — Я не родился, чтобы жить в клетке. Я родился орлом".

В своем отчете КГБ Туоми не упомянул этого высказывания. Через четыре дня Серафим позвонил ему в школу, чего он никогда не делал. "Найди какой угодно предлог, но мы должны встретиться через пятнадцать минут", — приказал он. Едва Туоми пришел на явочную квартиру КГБ, как выражение лица майора сказало ему, что он в беде. "Коммунизм — это клетка. Я не родился, чтобы жить в клетке, — повторил офицер КГБ. — Ты слышал когда-нибудь эти слова?"

"Да, это сказал Николай Васильевич", — ответил Туоми, похолодевший при мысли, что на вечеринке был еще один шпион.

"Почему ты не доложил о них?"

"Я не придал им значения".

"Не старайся ухудшить и без того серьезное положение, — сказал Серафим. — Тебе просто повехто, что узнал об этом я, а не кто-нибудь другой. На сей раз это сойдет тебе с рук только потому, что мы так долго работаем вместе и потому, что я имею представление о том, что тебя ожидает в будущем, если ты не погубишь всего".

Уже отпуская Туоми, майор еще раз предостерег его. "Я надеюсь, что этот случай научит тебя кое-чему, — сказал он. — Никогда не пытайся обмануть нас".

Осенью 1956 года в классе Туоми появилась Алевтина Степановна, двадцати девятилетняя вдова. Она не была красива, но ее белокурые волосы, мягкие карие глаза и соблазнительная фигура делали ее очень привлекательной. Она преподавала французский язык в средней школе и решила изучать английский. "Не могли бы Вы заниматься со мной дополнительно", — спросила она как-то Туоми после урока. Несмотря на улыбку, ее просьба казалась столь серьезной, что он согласился встречаться с ней по воскресеньям на пару часов.

Алевтина была исключительно хорошей ученицей. Во время урока она была внимательна, никогда не отвлекалась, но по окончании всегда настаивала, чтобы Туоми оставался выпить чая с пирогом. Ее двухкомнатная квартира, в которой она жила с матерью и маленьким сыном, была теплой и светлой. Туоми, разговаривая с ней при свете проникающих в комнату косых лучей солнца, радовался, что согласился давать ей эти уроки.

Со временем их беседы становились все откровеннее. Как-то Алевтина поинтересовалась: "Правда, что Вы родились в Соединенных Штатах?"

"Да".

"Вы бы хотели жить там, если бы смогли?" — тихо спросила она.

Интуитивно Туоми почувствовал, что нужно быть осторожным. "Я думаю, что каждый человек мечтает посетить когда-нибудь место, где родился, — ответил он, — но не оставаться жить там. Будущее принадлежит Советскому Союзу, а не Америке".

Алевтина казалась особенно обольстительной в новом голубом платье, когда он пришел дать ей урок в одно из воскресений в январе 1957 года. Она подозвала его к окну: "Идите сюда, посмотрите, как играет солнце на снегу". Когда он подошел к ней, она стала так близко к нему, что их тела соприкоснулись. " Мы сегодня одни", — прошептала она.

Мгновение Туоми колебался между соблазном и осторожностью, воспитанной годами работы в КГБ. Потом он отступил в сказал: "Мне очень жаль, но наш урок сегодня не состоится. Дети заболели, и я должен помочь Нине ухаживать за ними". Через несколько дней Алевтина довольно резко сказала ему, что прекращает занятия в школе.

Прошло несколько недель. Однажды по пути домой Туоми увидел впереди быстро идущую женщину; она шла, не глядя по сторонам. Это была Алевтина; она свернула на одну из боковых улиц, и Туоми последовал за ней. Но когда она вошла в какой-то дом, он резко остановился. Это была одна из явочных квартир КГБ, где он встречался с Серафимом.

Через два месяца Туоми вызвали в Москву. Теперь, находясь в этом просторном гостиничном номере, он понял, почему КГБ проверял его через Алевтину. Он пытался проверить его чувства по отношению к Соединенным Штатам. Но более важным было то, что в КГБ старались оценить степень его преданности семье. Только в том случае, если он действительно любил их, они могли служить настоящими заложниками.

Над городом занялась заря; Туоми пытался взвесить все за и против предложения, а также последствия его отказа. Он подумал о своих детях (Виктору было девять лет, Ирине шесть, Надежде четыре), о годах, которые он должен провести в разлуке с детьми. Но он думал и о благах, о своем новом доходе и положении, которого удостоится его семья. У них будет хорошая квартира, холодильник, телевизор и вся необходимая им еда и одежда. КГБ позаботится о хорошем образовании для детей.

А что, если он откажется от задания? Его сочтут неблагонадежным. Точно также, как его устроили на работу, так позаботятся об его увольнении. Без всякого объяснения ввергнут его и его семью в нужду и лишения, и просить о помощи будет некого.

Что случится, если он согласится принять задание и провалится? Его мучил страх перед тюремным заключением и смертью, но патриотизм и преданность коммунизму заставили его делать то, что требовалось стране.

Когда генерал и полковник КГБ вошли в номер, их лица были совершенно бесстрастными. Они сели; генерал подался вперед. "Обдумали Вы наше предложение должным образом?"

"Я хочу исполнить свой долг", — ответил Туоми.

"Вы можете гордиться собой, — сказал генерал, и оба офицера улыбнулись. — Мы еще должны получить одобрение свыше, но я думаю, что все будет в порядке. Через несколько недель Вы услышите о нас".

Вернувшись в Киров, Туоми рассказал Нине и товарищам по работе, что он ездил сдавать экзамены для поступления в школу переводчиков и теперь ждет результатов. Они прибыли 26 апреля 1957 года в телеграмме из Москвы: "Вас приняли на курс".

Туоми приехал в Москву 1-го мая; там его ждал полковник. Они подъехали к одному из лучших в городе жилых домов на Кутузовском проспекте и поднялись в лифте на пятый этаж. Там полковник открыл дверь комнаты, казавшейся кладовой. На самом деле это был вход на потайную лестницу, ведущую в квартиру на шестом этаже.

"Входите, — сказал полковник. — Позвольте показать Вам Вашу новую квартиру".

Квартира состояла из большой элегантно меблированной гостиной-столовой, пол которой был покрыт восточными коврами, большой и маленькой спальни, кухни американского типа и современной ванной. Узкая спиральная лестница вела наверх к огромной залитой солнцем комнате для отдыха на крыше. Среди мебели были два красных кожаных дивана, письменный стол красного дерева, кинопроектор и экран, телевизор, проигрыватель, радио, стол для пинг-понга и сейф. Вдоль одной из стен стояли книжные полки с американскими журналами и газетой "Нью-Йорк Таймс". Были там и многие произведения популярных в Советском Союзе западных писателей — Диккенса, Марка Твена, Джека Лондона, Драйзера, Стейнбека и Хемингуэя. Далеко на севере Туоми мог видеть голубые воды Москвы-реки, а на востоке — шпили кремлевских церквей, похожих на золотые репы в ярком солнечном свете. Эта квартира была разведшколой.

"Все в отпуску, так что Вам придется некоторое время поухаживать за собой, — сказал ему полковник. — Осматривайте город, спите, сколько, Вашей душе угодно, отдыхайте до тех пор, пока мы не дадим знать о себе. Соседи знают, что не должны ни о чем спрашивать. Если Вы встретитесь с ними в лифте, то можете поздороваться, но не больше. Разрешите пожелать Вам успеха в Вашей новой жизни".

Время уединения и свободы кончилось на шестой день. Около восьми часов утра его разбудил телефонный звонок. "Никуда не уходите сегодня утром, — услышал он незнакомый голос. — К Вам придут".

Через час, когда Туоми находился в комнате отдыха, он услышал, как кто-то крикнул из гостиной внизу: "Алло! Кто-нибудь дома?" Поспешив вниз по спиральной лестнице, он увидел невысокого, довольно безобразного человека с мясистыми щеками, широким носом, очками в металлической оправе и копной толстых черных волос, зачесанных назад. "Меня зовут Алексей Иванович, я Ваш главный наставник и советник, — сказал он. протягивая руку. — Прошу простить меня за то, что сам открыл себе дверь".

Посетитель был Алексей Иванович Галкин. Его родители были крестьяне, он молодым коммунистом работал в московском метро, и одновременно учился. Будучи послушным, усердным и знающим, он занял место среди советской интеллигенции. С 1951 г. по 1956 г. он был агентом в Соединенных Штатах, маскируясь под сотрудника Организации Объединенных Наций. Он посвящал свое время изучению полученных из первых рук сведений, что дало ему возможность тренировать шпионов для Америки. Каждые несколько месяцев он менял местожительства, чтобы познакомиться поближе с разными районами Нью-Йорка и его окрестностями. Он постоянно стремился быть приглашенным в дома, чтобы увидеть самому, как живут американцы и как следует вести себя среди них советским агентам.

"Я вкратце расскажу Вам, что ожидает Вас в будущем; потом я постараюсь ответить на вопросы, — начал Галкин на вполне понятном, но с сильным акцентом английском языке. — Ваше обучение продлится три года. Основным предметом будет разведывательная теория и практика, которые буду преподавать я. Вы будете изучать философию Маркса, Энгельса и Ленина в применении к разведке, а также такие технические предметы, как искусство шифрования, фотографию и пользование симпатическими чернилами. Вместе с этим Вы получите настоящее представление о Соединенных Штатах: их истории, географии, политике, военной организации и современной жизни. Естественно, что мы будем усердно заниматься с Вами английским языком. Я знаю, что Вы хорошо владеете им, но язык постоянно меняется. Вам надо выучить набравшиеся за эти годы разговорные обороты, и к тому же мы хотим как можно лучше отшлифовать Ваш акцент. Между прочим, я надеюсь, Вы любите кино, — сказал он, указывая на проектор. — Мы будем все это время показывать Вам американские фильмы. У нас есть большая фильмотека".

Галкин замолчал и взял в руки блокнот, на котором Туоми набрасывал заметки. "Пожалуйста, с настоящего момента — ничего письменно, — сказал он. — Вы должны все запоминать".

"Простите, пожалуйста", — извинился Туоми.

"Нет, нет, — продолжал Галкин, похлопывая Туоми по плечу. — Вы не должны путать замечание с выговором. В будущем Ваша жизнь будет зависеть от того, чему Вы научитесь здесь, поэтому все Ваши учителя будут указывать на ошибки, могущие оказаться роковыми. Мы просто хотим помочь Вам. Я — в особенности, поскольку в качестве Вашего советника я буду получать оценки в зависимости от Ваших успехов. Вы должны не стесняясь задавать любой вопрос и обсуждать любую возникшую у Вас проблему, независимо от того, насколько это кажется Вам личным и мелочным. Как насчет чая?"

Кипятя воду в серебряном самоваре, Галкин заметил: "А знаете, американцы вообще-то кладут куски льда в чай".

’Такой напиток очень приятен в жаркий день", — сказал Туоми.

"Верно. Я почти забыл, что детство Вы провели в Штатах, — ответил Галкин. — У Вас есть преимущество перед всеми засылаемыми нами туда нелегальными агентами. Однако Вам еще очень многому надо учиться".

Прихлебывая чай, Галкин продолжал: "На второй стадии Ваши занятия будут только практическими. Мы сосредоточимся на создании для Вас такой легенды, которая не подведет Вас в Америке. Для Вас нужно будет создать совершенно новую жизнь, и Вы должны будете так хорошо знать ее, как будто на самом деле прожили ее".

"Могли бы Вы мне сказать, что я буду делать в Америке?" — спросил Туоми.

"Не совсем. Но Вашим первым заданием будет устроиться как настоящий американец и найти работу. Затем Вы должны будете искать подходящих американцев, могущих работать для нас. Если все пойдет хорошо, мы сможем отдать в Ваше подчинение тех американских агентов, которые уже находятся там. В любом случае, я почти уверен, что Вы будете действовать, находясь в Нью-Йорке".

"Смогу ли я навещать семью, пока я здесь?" — спросил Туоми.

"Конечно, — заверил его Галкин. — Время от времени Вы будете на короткое время ездить в Киров, а на праздники мы привезем их сюда. Между прочим, вот Вам адрес, по которому они могут писать Вам. Если у Вас возникнут какие-нибудь семейные проблемы, дайте мне знать.

И еще последнее. В воспитании масс бывают иногда необходимы упрощения и даже преувеличения. Но Вам жизненно важны точные сведения. Поэтому не удивляйтесь, если сказанное Вам будет отличаться от того, что известно широкой публике. А теперь пойдемте знакомиться с Еленой, лучшей поварихой в Москве".

Туоми приветствовала дородная седая женщина лет пятидесяти. На протяжении многих лет она была заместителем шеф-повара Кремля. Теперь она была своего рода экономкой в разведшколах. Она подала очень вкусный обед, состоящий из горохового супа, мяса с рисом, запеченных в легком тесте, красной капусты, салата из помидоров, дыни и красного вина. "Как только я узнаю Ваш вкус, я буду готовить лучше, — пообещала она. — Я буду заботиться о Вас как следует".

Туоми не привык к такой обильной еде и вину днем и задремал на диване. Он проснулся от приветствия, произнесенного полным темперамента голосом: "Как поживаешь, товарищ?" На него смотрела поразительной красоты брюнетка лет тридцати. На ней было купленное в Нью-Йорке платье. Оно подчеркивало линии ее стройного тела, и покрой его выделял ее среди женщин Советского Союза.

То была Фаина Соласко, дочь одной русской женщины, многие годы служившей в Соединенных Штатах куртизанкой для офицеров КГБ и наезжавших советских чиновников. Фаина выросла в Нью-Йорке, где ее мать числилась на платежной ведомости Амторга, советской торговой организации. Она училась в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах, потом неудачно вышла замуж за американского сотрудника ТАСС. В 1955 году она вернулась в Москву. Своим прошлым, интеллектом и нравом она идеально подходила для обучения шпионов, засылаемых в Соединенные Штаты.

Ее официальным заданием было совершенствовать английский язык Туоми и тщательно ознакомить его с современным американским образом жизни. Еще у нее было более важное тайное задание постоянно следить и давать оценку его душевному состоянию, характеру и природным способностям.

"Почему у тебя такие грязные ногти?" — спросила она.

Туоми посмотрел на свои руки. Он вдруг понял, что его руки всегда были такими грязными от того множества работ, которые ему приходилось выполнять, чтобы заработать немного лишних денег для семьи. Прежде, чем он нашелся что-либо ответить, Фаина посмеялась над ним опять.

"Из какого колхоза ты приехал?"

"Я учитель", — ответил Туоми.

"Глядя на твои ботинки, трудно этому поверить, — колко ответила Фаина. — Ты их когда-нибудь чистил?"

’Это не было принято в Кирове", — ответил он.

"Ты должен будешь научиться сам чистить свою обувь, — сказала Фаина. — Я же научу тебя завязывать галстук так, чтобы люди не приняли тебя за висельника. Пойдем в спальню".

Поставив Туоми перед большим зеркалом, Фаина стала сзади, обхватила руками его шею и потянула узел галстука. Ее гибкое тело, прикосновение ее волос к его шее, тонкий аромат пудры и духов вызвали y него естественную мужскую реакцию, за которой она наблюдала в зеркало. Отступив назад, она попыталась опять пристыдить его. "Ты что, никогда раньше к женщине не подходил? — резко сказала она, разыгрывая негодование. — Боже мой, ты безнадежен!"

Униженный и взбешенный Туоми готов был ударить ее. Однако на протяжении всех этих лет КГБ подверг его такой обработке, что он не мог не почувствовать, как Фаина нарочно провоцирует его.

"Моя жизнь сложилась так, что у меня не было возможности приобрести светские манеры, — заметил он как можно более небрежно. — Однако, если мне будет предоставлена эта возможность, я уверен, что научусь им".

С минуту Фаина молча смотрела на него своими темными насмешливыми глазами. "Ты неплохо справился с этим, сказала она наконец. — Я вижу, что ты будешь хорошим учеником, и мы с тобой будем ладить. В знак дружбы я хочу сделать тебе подарок". И она протянула ему американский набор для чистки обуви.

Через несколько дней после начала занятий Туоми почувствовал, что только для его обучения был создан чуть ли не целый университет. Приходившие к нему на квартиру ежедневно с девяти до пяти часов преподаватели были опытными сотрудниками разведки. В прошлом большинство из них были разведчиками в Соединенных Штатах. Английским они владели по-разному, но все без исключения отлично знали свои предметы.

Преподавателем философии разведки был красивый светловолосый мужчина со звучным голосом. Его вид и манера разговаривать сильно напоминали проповедника Билла Грэма. Когда же он читал лекции о важности разведывательной деятельности для Советского Союза, он говорил с искренностью и пылом настоящего проповедника.

"Соединенные Штаты с их жизненным уровнем намного опережают нас. Являясь сильнейшей в мире военной и экономической силой, они, таким образом, являются величайшим врагом социализма, — заявил он.

И так будет до тех пор, пока не будет ликвидирован капитализм, и американский народ присоединится к социалистическому лагерю. Законы истории указывают на то, что это неизбежно. Ленин, однако, верил, что этот процесс можно ускорить с помощью разведки, и история доказала его правоту.

Один из наших агентов практически спас Москву от нацистов. У нас до сих пор не было бы еще атомной бомбы, если бы не наши разведчики в Канаде и Америке. На сегодняшний день западные страны развиваются в техническом отношении очень быстро. Узнавая их во енные, технические и политические секреты, мы, более слабые в данный момент, будем сильнее в будущем".

Он замолчал для большей выразительности. "Вы должны полностью понять мораль социалистической разведки, — сказал он. — Вы должны воспринимать человечество — его прошлое, настоящее и будущее как одно большое тело, требующее хирургического вмешательства. Вы не можете оперировать без того, чтобы не повредить оболочки, разрушить ткани, пролить кровь. Точно также в разведке мы иногда уничтожаем отдельные личности, которые поддаются удалению с тела человечества. Иногда мы выполняем неприятные операции, совершаем похищения и убийства. Но к этому надо привыкнуть".

Были некоторые аспекты в американской жизни, которыми преподаватель откровенно восхищался. "Там, если вы хотите ехать куда-нибудь, вы просто садитесь в машину, автобус, поезд или самолет и едете, и никто не задает никаких вопросов, — сообщил он Туоми. — Система автострад у них невероятна, они собираются тратить еще миллиарды, чтобы улучшить ее".

"Имеет ли к этому отношение капитализм?" — спросил Туоми шутливо.

"Некоторым образом имеет, — серьезно ответил учитель. Также как и феодализм, капитализм занимает свое место в истории. Однако его время прошло. Сила американской экономики опирается на три главных фактора, не имеющих ничего общего с капитализмом. Во-первых, Соединенные Штаты обладают колоссальными природными ресурсами. Во-вторых, их территория избежала опустошительных войн на протяжении почти века. В-третьих, Америка была заселена самыми смелыми и прилежными европейцами. Сегодняшние американцы — это потомки достойных людей, и они по-прежнему прилежны и упорны. Было бы глупо думать иначе".

Из всех своих преподавателей Туоми любил и уважал больше всех Галкина. Однако Фаина Соласко не намного отставала от него. Каждый ее урок был развлекательной, но серьезной игрой. В начале она описывала какую-нибудь типичную сцену из американской жизни, потом давала одну роль Туоми, другую брала себе, и они разыгрывали все. по-английски. Так, Туоми побывал на приеме, происходящем во внутреннем дворе пригородного дома, где она была хозяйкой. Он регистрировался в отеле, а она была портье. Он искал работу, а она была заведующей кадрами. Он шел в ресторан, где должен был встретиться с ней. И всегда она подчеркивала необходимость использования идиом, шуток и богохульствований в его речи.

Большинство из преподавателей упоминали об опасности неразборчивости в связях и злоупотреблении алкоголем. Фаине же было поручено прочитать официальную лекцию о сексе. "Никто не ждет, что ты будешь годами воздерживаться от половых связей, — сказала она совершенно прозаично. — Но поскольку это может грозить большой опасностью, необходимо сформулировать для тебя, что тебе позволяется делать и чего нет. Ты не должен иметь ничего общего с проститутками, потому что от них можно заразиться всевозможными болезнями. Не пытайся соблазнять молоденьких девочек и замужних женщин. Мы слишком много вкладываем в тебя, чтобы рисковать глупыми неприятностями с родителями или ревнивым мужем. Самым безопасным партнером будет зрелая независимая женщина, однако избегай эмоциональных ловушек с любой женщиной".

Фаина первой использовала фильмотеку американских фильмов для занятий. Буквально каждый вид голливудской продукции был представлен там — немые фильмы 20-х годов, последние цветные фильмы, детективы, мелодрамы, комедии, музыкальные фильмы, боевики, фильмы о преступлениях, о войне и фильмы ужасов; были там фильмы хорошие, плохие и средние. Чтобы проверить понимание Туоми, она заставляла его смотреть фильм, а потом рассказывать содержание по-английски и объяснять его значение.

Другие преподаватели выбирали фильмы для более специализированных целей. Галкин обращал внимание на такие, где показывались методы полицейских учреждений. Он неоднократно показывал фильм, где Юл Бриннер возглавлял банду торговцев контрабандными наркотиками. Каждый раз он останавливал фильм и возвращал его к сцене, где чиновник американской таможни вскрывает и придирчиво обыскивает багаж подозреваемого в перевозе героина курьера. "Вот такое может случиться и с тобой, — сказал он. — Это очень реалистичная сцена".

Галкин также кропотливо инструктировал Туоми, как знакомиться с американцами и как выделять тех, кого можно склонить к шпионажу. Он подчеркивал важность широкого круга знакомых. "Ходи в церковь, — сказал он Туоми. — Это подходящее место для приобретения друзей, к тому же сам факт пребывания там предполагает, что человек безобиден. Стань членом таких клубов, как "Лайенз" и "Ротари". Даже если ты знакомишься с малоинтересным человеком, он может свести тебя с людьми, представляющими интерес".

Самыми лучшими кандидатами были люди с тайными пороками — деньги, секс, карточная игра, пьянство — любая слабость, из-за которой они могут быть подвержены шантажу и вербовке.

"В Америке у человека может быть дом, стоимостью в 20.000 долларов, машина, хорошая мебель и одежда, и он может оставаться недовольным, — объяснял Галкин. — Он знает таких, которые живут лучше. Он хочет дом в 40.000 долларов. Он переезжает, и его платежи по закладной растут. Он должен стать членом клуба, купить вторую машину, новую мебель. Пытаясь сохранить свое положение, он все глубже и глубже влезает в долги.

Вот тут-то выступаешь на сцену ты и помогаешь ему, давая взаймы. Дай ему понять, что ему вовсе не надо спешить с возвращением денег и намекни, что сможешь одолжить еще, если будет нужда. Ты одалживаешь ему все больше и больше, пока он безнадежно у тебя в долгу. Тогда внезапно ты требуешь возвращения долга, чего он сделать не в состоянии. Теперь он в отчаянии и соблазнится твоим вкрадчивым предложением: за один тонко выполненный маленький предательский поступок ты ликвидируешь ему все его долги. Ты убедишь его, что информация или документ, о которых ты просишь, не очень-то важны, и больше ты его ни о чем просить не будешь. Все будет забыто. Конечно, — закончил Галкин с улыбкой, — стоит ему только совершить этот первый проступок, как он наш до конца жизни".

Хотя Галкин был всегда сдержан в своих эмоциях, как-то одним сентябрьским днем 1957 года он вошел в квартиру сильно возбужденный. "Угадай, с кем я ехал сейчас в лифте? — закричал он. — Элеонора Рузвельт! Я стоял прямо рядом с ней!"

"Что она тут делает?" — недоуменно спросил Туоми.

"Именно это и смешно, — ответил Галкин. — Они водят ее по лучшим квартирам Москвы, чтобы она могла видеть, как живет типичный советский труженик. Я подумал, что неплохо привести ее сюда и познакомить с земляком-американцем".

Они посмеялись, рассуждая о том, что рассказывали миссис Рузвельт этажом ниже, под советской шпионской школой. "Возможно, она захочет присутствовать на твоих уроках, — сказал Галкин. Она смогла бы сама убедиться, как мы стремимся понять ее страну".

Постепенно Туоми ознакомился со всей профессиональной терминологией советской разведки. Он узнал, что "Центр" означает московский штаб, "плавать" означает путешествовать, "болезнь" — это арест, а "мокрое дело" означало убийство. "Легендой" называлась жизненная история, служащая для маскировки агента, "ботинком" был фальшивый паспорт, "сапожником" называли специалиста по подделке паспортов, радиопередатчиком был "рояль", "соседом" — еще один филиал советской разведки.

Он овладел микрофотографией, уменьшая целую страницу текста до размеров точки на почтовой открытке или письме. Он научился пользоваться симпатическими чернилами, зашифровывать и расшифровывать донесения с помощью кодовых книг, замаскированных под карманные календари размером со спичечный коробок. Его учили, как распознавать и избегать слежку, прыгая в автобус, растворяясь в толпе в магазине со многими выходами, или же меняя такси. Он выходил на улицу, чтобы практиковаться в связи с Центром с помощью тайников, где один агент оставляет донесения, деньги или документы для другого.

Как-то фотографируя здание Министерства обороны, Туоми был схвачен двумя сотрудниками КГБ, одетыми в штатское, которых вызвал некий подозрительный гражданин. Его инструктор по фотографии подбежал и прошептал: "Я отвечаю за этого человека. Отпустите его". Последовала ссора, однако документы преподавателя возымели действие. Он был взбешен, когда уводил своего подопечного. "Я говорил Вам тысячу раз, когда Вы фотографируете публично, Вы должны делать это быстро". Это была одна из немногих ошибок, совершенных Туоми за время обучения.

В феврале 1958 года офицер, периодически привозивший продовольствие и оборудование, повез Туоми к неприметному зданию во внутреннем кольце Москвы, всего в нескольких кварталах от американского посольства. Войдя в деревянные ворота, они пересекли двор и остановились у длинного плоского здания. Внутри Туоми обнаружил магазин мужской одежды, казавшийся очень странным.

Внезапно Туоми понял причину: все, что он видел, было американским! Он находился в маленьком, но совершенном универмаге для шпионов по дороге в Америку.

"Мы хотим одеть этого человека", — сказал офицер снабжения старшему мастеру, который снял с Туоми мерку и начал обходить магазин, подбирая нужную одежду. Офицер тщательно сверял каждый предмет с напечатанным списком, пока портной подавал ему рубашки, галстуки, две пары ботинок — одну черную, одну коричневую, шляпу, нейлоновые носки, боксерские шорты, свитер из кашемира, носовые платки, серебряную булавку для галстуков, запонки и самозаводящиеся часы.

"Ваши костюмы и пальто должны быть подогнаны по Вашей фигуре, — объяснил он. — И мы хотим, чтобы Вы поносили немного всю эту одежду, чтобы ничего не выглядело новым, когда Вы будете уезжать. Между прочим, это очень хорошие часы. Не соблазнитесь заложить их на черном рынке. Один глупец попытался сделать это. Я не буду рассказывать Вам о его настоящем местопребывании. Но он не в Соединенных Штатах…"

Через две недели, когда Туоми, Галкин и Фаина заканчивали один из великолепных обедов Елены, вошел снабженец, неся в руках коричневый, воловьей кожи чемодан. Он открыл его и протянул Туоми темно-синий костюм из гладкой блестящей ткани, серый твидовый костюм и светло-коричневое пальто с подкладкой на молнии. Все потребовали, чтобы Туоми немедленно примерил все. В спальне он оделся в твидовый костюм, белую рубашку, черный вязаный галстук, черные ботинки и носки. Потом он вложил во внешний карман пиджака сложенный носовой платок, как это делали во всех последних американских кинофильмах. Когда он появился в гостиной, все засмеялись и захлопали. "Ты просто настоящий американец! — воскликнула Фаина. — Ты сойдешь за такого повсюду".

В середине марта 1958 года к Туоми на квартиру приехал неожиданно Галкин; он выглядел усталым и озабоченным. "Я был в Центре и должен сказать тебе, что ты отправляешься гораздо раньше, чем я думал, — сказал он. — Отношения с Соединенными Штатами очень неспокойные. Мы должны заслать тебя как можно скорее, чтобы в случае разрыва отношений года через два-три, ты был в состоянии полной готовности. Если разразится война, мы сможем полагаться только на таких людей, как ты".

"Как скоро я отправляюсь?" — прервал его Туоми.

"Я точно не знаю, — ответил Галкин. — В любом случае, тебе придется сдавать несколько очень трудных экзаменов. Это не моя идея; Центр настоял на этом. После этого у тебя, возможно, останется немного времени, чтобы побыть с семьей. Затем мы поработаем над твоей легендой, и ты поедешь в путешествие по Европе. Тебе необходимо поупражняться немного, выдавая себя за американца вне Советского Союза".

Туоми сдавал экзамены на протяжении пяти дней; они включали весь материал, пройденный им за время обучения. Экзаменаторами были, кроме обычных учителей, незнакомцы, которых никто не представил Туоми. Некоторые из задаваемых вопросов были настолько шире всего преподанного ему, что он был уверен в их решении провалить его.

Туоми целых три дня находился в неведении относительно результатов. Потом Галкин принес сообщение из Центра. "Официальные результаты Ваших экзаменов таковы. Теория и практика разведки — "отлично", есть необходимость улучшить распознавание форм слежки. Философия разведки — "отлично". Фотография — "удовлетворительно". Пользование шифрами — "отлично". Изучение Америки и английский язык — "отлично". Я поздравляю Вас. Шеф".

Сияющий Галкин добавил: "У меня есть хорошие новости. Твоя семья получает совершенно новую квартиру".

"Это чудесно! — восклицает Туоми. — Вы знаете еще что-нибудь с них?"

"Она приезжает сюда с детьми послезавтра. У нас есть для вас дом за городом; целый дом, представь себе! Побудете там с неделю, а потом все отправитесь на месяц на Черное море".

Галкин выглядел почти веселым в своей роли добродетеля. Теперь же, прощаясь, он стал серьезным, даже грустным. "Возможно, что на протяжении нескольких лет это будет твоей последней возможностью побыть по-настоящему с семьей, — сказал он. — Используйте это. Когда ты вернешься, я буду заходить время от времени. Однако руководить тобой будут другие. Они подробно разработают с тобой твое задание"

Вернувшись из отпуска загорелым и отдохнувшим, Туоми познакомился с целым рядом новых преподавателей. Все они были армейскими офицерами, что чувствовалось по их властным манерам, а также формам, которые они одевали время от времени. Через неделю после возвращения, один из офицеров торжественно объявил ему, что ему присвоено звание лейтенанта советской военной разведки.

Прослужив в КГБ более десяти лет, Туоми естественно считал, что его посылают в Соединенные Штаты в качестве агента КГБ. Теперь же он понял, что КГБ передал его ГРУ, и в руках последнего он находился со дня его приезда в Москву. Он не видел различия между КГБ и ГРУ. Он просто считал, что работает на советскую разведку или для Центра. Его обучение было точно таким же, как подготовка нелегального агента в КГБ; все способы тайной войны, которым его обучали в ГРУ, использовались и КГБ. Его перевод в ГРУ лишь указывал на то особое значение, какое придавалось его будущему заданию.

В последующие недели Туоми узнал, что свое первое задание в Америке он должен будет выполнить в Нью-Йорке. Как только он надежно устроится, ему предстоит наблюдать за передвижением ракет, снаряжения и солдат через нью-йоркскую гавань и искать подходящих для вербовки Jireaeft. Ему было сказано, что если все пойдет хорошо, его переведут в Вашингтон, где он будет руководить уже завербованными советскими агентами.

Теперь приходящие ежедневно на его квартиру офицеры начали готовить легенду, т. е. фиктивное прошлое, которая должна была скрыть все, чем Туоми занимался последние двадцать пять лет. Они расспрашивали его самым доскональным образом, доходя до мельчайших подробностей, выискивая такие настоящие подробности в его жизни, из которых можно было, смешав с выдумкой, создать правдоподобное прошлое. Например, то, что Туоми разбирался в лесозаготовительных работах и столярном деле, позволило включить этот вид деятельности в его фиктивную биографию.

Согласно легенде, в конце концов утвержденной Центром, Туоми родился в Мичигане и рос в небольших городах этого штата. После смерти сестры в 1932 году его отчим оставил семью и больше его никто не видел. Спустя год он с матерью переехал в Миннесоту, чтобы помогать бабушке на ее ферме. Через пять лет, поехав отдыхать на север Мичигана, он женился на Элен Мэтсон, которую любил с детства. В 1941 году дела на ферме пошатнулись, и Туоми отправился на поиски работы в Нью-Йорк, где он снял квартиру в многоквартирном доме в Бронксе на Декатур Авеню. В армию его не призвали, потому что на его иждивении были жена, мать и больная бабушка, проживающие в Миннесоте.

Не найдя в Нью-Йорке подходящей работы, Туоми начал работать на лесозаготовках на реке Фрейзер возле Ванкувера в Канаде. Позже его перевели на лесной склад в самом Ванкувере, где он оставался до 1949 года, после чего переехал в Милуоки. Там он работал в механических мастерских, а позже — в отделе по транспортно-водным перевозкам одного из заводов фирмы "Дженсрал электрик". Потом он открыл собственную столярную мастерскую. В 1956 году его покинула жена.

Разрыв с женой настолько подействовал на него, что он не смог работать, его мастерская перестала приносить доход, и в 1957 году он вынужден был закрыть ее. Он переехал в Нью-Йорк, намереваясь заняться бухгалтерией и начать все сначала. Его последним местом работы была компания по лесозаготовкам в Бронксе. В настоящее время он был занят поисками квартиры, потому что здание, в котором он жил до сих пор, собирались разрушить, чтобы строить новый подъезд к мосту Джорджа Вашингтона. Чтобы его легенда еще больше слилась с деятельностью, ему оставили данное при рождении имя Каарло Р Туоми.

Изучая действительные факты этой биографии, он понял, что советские агенты в Соединенных Штатах потратили тысячи часов, собирая кажущиеся неважными подробности. Элен Матсон действительно существовала, она уехала из города в верхнем Мичигане в 1938 году, чтобы выйти замуж, и о ней никто ничего больше не слышал. Бабушка умерла, а ее ферма давно слилась с окружающими хозяйствами. Дом в Бронксе, где он якобы проживал, был разрушен. Хозяевами лесного склада в Ванкувере были теперь другие люди, и они не могли знать, кто работал там так много лет назад. Владелец механических мастерских в Милуоки умер, а постоянная текучесть кадров в воднотранспортном отделе "Дженерал электрик" была такой, что любой человек мог работать там, и его могли не помнить. В легенду были включены имена и характеристики многочисленных людей, которых Туоми знал бы, если бы он жил и работал в упомянутых местах.

На протяжении нескольких недель Туоми бесконечно репетировал свою легенду, тогда как его учителя играли роль американской полиции и работодателей, которые расследовали каждую деталь и сомневались в ней, пытаясь поймать его в ловушку какого-нибудь рокового несоответствия. Русским удалось снять фильм внутри трех учреждений, в которых будто работал Туоми. Изучая фильмы, он наблюдал за работой своих "коллег", а его преподаватели рассказывали ему об их именах, характерах и привычках.

В середине лета Туоми отправился в двухмесячное учебное путешествие по Западной Европе. Выдавая себя за американского туриста, он сел в московском аэропорту Внуково в самолет, отправляющийся в Копенгаген. Целью этого путешествия на Запад, которое было решающим моментом обучения большинства советских нелегальных агентов, было дальнейшее ознакомление Туоми с тем, с чем ему доведется столкнуться во время исполнения своего задания, включая поездки, случайные разговоры с незнакомцами и валютные операции. Путешествие также совершалось для того, чтобы смягчить впечатление, которое производит западное общество на впервые попавших туда агентов.

В Копенгагене Туоми сел в самолет, отправляющийся в Париж. По прибытии туда он исполнил ритуал, часто совершаемый советскими агентами после нелегального прибытия в зарубежную страну. Он зарегистрировался в отеле под тем именем, под которым въехал во Францию, провел там ночь, порвал паспорт и выбросил его в туалет. После этого он зарегистрировался в другой гостинице под именем, которое стояло во втором паспорте. Если у французских властей возникнут сомнения, то они будут искать человека, неизвестно куда исчезнувшего.

Следующие сорок восемь часов Туоми бродил по улицам, ездил на автобусах и такси, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Успокоившись, он послал открытку в обусловленное заранее место в Вене, сообщая о своем благополучном прибытии.

Теперь в распоряжении Туоми были целых две недели, чтобы наслаждаться Парижем, как и подобает энергичному американцу. Он посетил Эйфелеву башню, Нотр-Дам, Триумфальную арку, Сакре-Кер и другие достопримечательности. Он обедал в ресторанах и ночных клубах, гулял вдоль Сены и рассматривал витрины магазинов. Для Нины он купил часы, для Виктора — фотоаппарат, а для девочек — коньки и спортивные костюмы. Красота города, элегантность женщин, нескончаемый поток беспрестанно сигналящих машин, ошеломляющие магазины, особая мелодичность языка — все делало Париж похожим на сон. Ничто в его прошлом не могло подготовить его к такому миру. Потягивая вино в кафе под открытым небом, Туоми испытывал стыд от того, что так наслаждался западным "декадентством".

Побыв неделю на Международной ярмарке в Брюсселе, он поехал в Скандинавию. Он не мог окончательно избавиться от страха перед разоблачением, постоянным спутником любого шпиона, но с каждым днем он чувствовал себя все более и более свободно, видя, что европейцы принимают его за американца. Как-то, обедая в одиночестве на одном из финских курортов, он вдруг увидел возле своего столика свирепого финна, весившего по меньшей мере килограммов 125.

"Меня зовут Олави, и я хочу поговорить с Вами, — сказал он враждебно. — Пойдемте к моему столику".

Ожидая неприятностей, Туоми повиновался. Олави заявил, что он был ярым антикоммунистом и в свое время партизанил против русских. Теперь у него появилась навязчивая идея, что русские засылали в Финляндию американцев, — которые были на самом деле советскими шпионами. "Я вижу, что Вы американец, — зловеще сказал он. — Я хотел бы знать, Вы — русский шпион? Но только правду!"

Подозрения финна, бывшие одновременно нелепыми и точными, заставили Туоми расхохотаться. Это убедило Олави, что он находится в обществе настоящего американца. Туоми же не оставалось другого выхода, как провести длинный пьяный вечер, слушая проклятия по адресу всего русского.

Через несколько дней он вылетел обратно в Москву. На квартире его встретил Галкин, которого он не видел уже несколько месяцев.

"Тебя все более настоятельно требуют отправить в Соединенные Штаты, и мы должны использовать каждую минуту, — сказал он. — Боюсь сказать, но эта спешка означает, что у тебя остается лишь несколько дней, чтобы провести с семьей. Возможно, что так оно лучше. Большее время было бы мучением для вас всех".

"Я бы хотел купить кое-что для жены", — сказал Туоми.

"Хорошо, — сказал Галкин. — Кстати, чуть было не забыл, твоя зарплата утроена". Это составляло 550 долларов в месяц, королевская сумма по существующим советским стандартам.

"Если тебе нужны крупные вещи, то сообщи об этом мне, и мы переправим это водным путем".

"Я бы хотел для жены либо холодильник, либо стиральную машину", — сказал Туоми.

"В течение месяца она получит то и другое", — пообещал Галкин.

Когда Туоми сошел с поезда в Кирове, Ирина прыгнула к нему на руки, обняла его за шею, как будто не хотела отпустить его никогда. "Мой папа, мой папа", — повторяла она. Нина должна была оттащить ее силой, чтобы он мог поздороваться и обнять остальных детей.

В новой квартире были еще две семьи, у каждой было по большой комнате. В конце коридора была ванная и кухня с раковиной и печью, которую топили дровами. Но по сравнению со старой, их новая квартира была великолепна.

Дети были в восторге от парижских подарков. Они с восхищением слушали рассказ Туоми о его путешествиях, а потом Виктор и Ирина с гордостью рассказывали обо всем в школе.

На улице шел снег, но Туоми попросил сына пойти погулять с ним. Они прошли мимо той площади, где Туоми когда-то обнаружил лишний поднос с булками, мимо штаба КГБ, где все это началось; Туоми никак не мог подобрать тех слов, которые хотел сказать сыну.

"Виктор, завтра я уезжаю выполнять правительственное поручение, — начал он. — Меня долго не будет. Тебе только десять лет, но в мое отсутствие ты должен будешь как настоящий мужчина заботиться о маме и сестрах. Если случится, что я не вернусь, ты должен будешь заботиться о них всю жизнь".

Утром вся семья пошла смотреть, как Надежда и Ирина катаются на коньках в своих ярких парижских костюмах. Туоми, фотографируя детей в последний раз, вдруг почувствовал, что никак не может сдержать дрожь в руках. В такси по дороге на вокзал Нина и девочки заплакали. Когда поезд тронулся, медленно набирая скорость, Туоми стоял на площадке последнего вагона и смотрел, как его семья, сбившись вместе, махала ему руками. Когда их не стало видно, он заплакал.

Вечером, в канун отъезда Туоми из Москвы, к нему пришла попрощаться Фаина. Она как будто убрала стену сдержанности, разделявшую их даже после того, как они подружились. "Мы видимся, наверно, в последний раз, — сказала она. — Я желаю тебе успеха в выполнении задания".

Поддаваясь минутному порыву, Туоми потянулся, чтобы обнять ее. "Нет! — сказала она, отталкивая его. — Этого не надо делать. Чего бы ты или я ни желали, в нашей работе мы можем довериться только голове, и никогда — сердцу. Прощай, товарищ".

Вечером следующего дня Туоми в одиночестве ждал в аэропорту своего самолета. Он имел при себе поддельный паспорт и 150 американских двадцатидолларовых банкнот. В тайнике его багажа были другие поддельные паспорта и документы, сопроводительные письма из механических мастерских в Милуоки, из "Джснерал электрик" и нью-йоркской компании по лесозагатовкам. Принадлежности для пользования симпатическими чернилами и шифровальный блокнот были вшиты в подкладку футляра бритвенного прибора. Предъявив визу и паспорт, подтверждающие, что он американский турист, Туоми проследовал прямо к самолету. Самолет набирал высоту; Туоми, глядя вниз на огни Москвы, думал, увидит ли он их еще когда-нибудь.

17 декабря 1958 году, побыв неделю в Париже и неделю в Брюсселе, Туоми приземлился в Монреале, выдавая себя за финского американца. Пройдя таможню, он уничтожил свой первый паспорт и стал Робертом Б. Уайтом, коммерсантом из Чикаго. Убедившись, что за ним нет слежки, он заказал на 30 декабря место в спальном вагоне поезда, следовавшего из Монреаля в Чикаго, а потом сел на трансконтинентальный поезд, отправлявшийся в Ванкувер. Он прибыл туда в Сочельник. Он остановился возле лесного склада, в котором якобы работал в своем выдуманном прошлом; мимо прошла группа весело распевающих подростков. "Веселого праздника!" — закричали они хором.

"Счастливого вам Нового года!" — крикнул он в ответ.

Пробыв два дня в Ванкувере, Туоми вернулся в Монреаль. 30 декабря, дождавшись пока ночной поезд на Чикаго тронулся, он впрыгнул в вагон. Он задвинул занавески вокруг своей койки и еще раз повторил про себя всю легенду. В голове его роилось несметное число предупреждений и наказов, полученных им в Москве. Когда поезд остановился среди снежных сугробов порта Гурон в Мичигане, он снял очки и вытер вспотевшие ладони. Вскоре он услышал, как таможенники будят и расспрашивают пассажиров. Наконец постучались и к нему.

"Могу я видеть Ваше удостоверение личности?" — спросил американский инспектор. Он небрежно взглянул на документ и вернул его.

"Делали ли Вы какие-нибудь покупки в Канаде или заказывали что-нибудь для доставки в Соединенные Штаты?" — спросил он.

"Только сорочку", — ответил Туоми.

"Желаю Вам приятного возвращения домой", — сказал таможенник. — Простите за беспокойство в столь ранний час".

По проходу шел, покачиваясь, молодой человек, крепко держа в руках бутылку виски; к ужасу Туоми он вдруг обнял его за плечи. "Как насчет того, чтобы выпить, дружок? — спросил он.

"Благодарю, — ответил Туоми, освобождаясь, — я предпочитаю поспать".

Вскоре Туоми почувствовал, как поезд тронулся, и он понял, что въехал в Соединенные Штаты. Он не мог поверить, что это было так легко.

Из Чикаго он поехал в Нью-Йорк, и 3 января 1959 года длинное путешествие из Москвы наконец завершилось. Измученный вконец, Туоми нанял такси и зарегистрировался в гостинице "Джордж Вашингтон" под именем Каарло Р.Туоми. Под этим именем он должен был жить в Соединенных Штатах постоянно. Дав, как учила его Фаина, коридорному на чай, он свалился в постель и впервые за двадцать шесть дней заснул беспробудным сном.

На следующий день он пошел в Бронксе осматривать здание фирмы по лесозаготовкам и некогда бывший, но теперь разрушенный многоквартирный дом, которые были частью его легенды. Поскольку Центр предпочитал, чтобы его донесения были напечатаны, он купил портативную пишущую машинку и начал упражняться на ней в своем гостиничном номере.

Для установления связи с Москвой ему необходимо было найти в Нью-Йорке четыре предназначенных для него тайника. Один из них был расположен в Куинз позади железнодорожного моста, второй был тоже в Куинз, возле фонарного столба в северной части кладбища святого Михаила, третий был в Бронксе под мостом метро, четвертый находился в Йонкерсе под кустом возле Авеню Мак-Лин и Вэн Кортланд.

Послав причудливую открытку советской делегации при ООН, Туоми сообщал Центру, что свое первое донесение он оставит в тайнике в Бронксе 10 января. Он доложил о своем путешествии и сообщил, что если не будет никаких других инструкций, он 26 января отправится в двухмесячное путешествие, чтобы исследовать Миннесоту и Висконсин — штаты, о которых говорилось в его легенде.

17 января после девяти часов вечера он отправился на прогулку под мостом в Бронкс. Там он заметил металлическую коробку с магнитом, прикрепленную к металлической балке, и незаметно опустил ее в карман. У себя в отеле он нашел в ней зашифрованную записку: "Поздравляем с успешным путешествием. Запланированная Вами поездка одобрена. Семья здорова и шлет горячие приветы. Всего наилучшего. Шеф".

Поездка по среднезападной части страны была очень приятной. Путешествуя автобусами, иногда проходя пешком расстояние между небольшими городами, Туоми испытывал растущее чувство благополучия. Все было в точности, как описывалось в Москве. Никто даже не интересовался им и меньше всего подозревал его. Он всегда пытался убедить себя в том, что преуспеет в своей миссии; теперь он начал верить в это.

Закончив свое "образование" в Миннесоте, он в начале марта снял комнату в пансионе в Милуоки, в районе которого было восемь важных для его ленегды местечек. Утром 9 марта кухарка подала ему хороший завтрак. Он сфотографировал ее и, намереваясь подарить ей фотографию на память, отправился в фотоателье, чтобы проявить фотопленку. Не успел он пройти и десяти метров, как услышал чей-то голос, произнесший:

"Г-н Туоми, мы бы хотели поговорить с Вами".

Он круто обернулся. На него смотрели два молодых человека, атлетически сложенные и хорошо одетые — точно так выглядели агенты ФБР в американских фильмах, которые видел Туоми. Потом к своему ужасу он узнал одного из них. Это был дружелюбно настроенный "пьяный", предложивший Туоми выпить в поезде. Туоми почувствовал, что он находится на грани помешательства. Он понял, что за ним следили с самой границы.

Он привык думать, что его обучение в Москве подготовило его к любому чрезвычайному происшествию, однако ничто не могло подготовить к такой минуте. Казалось непостижимым, что все эти годы тяжелой подготовки могли так внезапно превратиться в ничто на небольшой улице в Милуоки. ФБР каким-то образом удалось найти его. Он в отчаянии еще пытался собраться с мыслями, но единственный совет, который приходил ему в голову от всего его обучения, был: твоя легенда — это твоя единственная защита, что бы ни случилось — держись своей легенды.

"Кто вы?" — спросил он.

"Г-н Туоми, я думаю, что Вы понимаете, кто мы такие".

"Тут какая-то ошибка", — сказал Туоми.

"Да, — ответил тот. — Вопрос только в том, как мы решим ее: отправим ли Вас в тюрьму сразу, или же Вы хотите поговорить и посмотреть, что получится?"

"Господа, произошла какая-то ошибка, — сказал он. — Я был бы рад помочь все выяснить, если смогу".

"Ладно, садитесь тогда в машину", — приказал один из них, указывая на черный "Додж" седан, в котором сидело еще двое мужчин.

Они уже выехали далеко за город, когда сидящий на переднем сиденье рядом с шофером мужчина заговорил. "Давайте знакомиться. Меня зовут Дон, а это Жан, — сказал он, указывая на водителя. — Слева от Вас сидит Стив, а справа — Джек". Дон был высоким стройным красивым молодым человеком. Это его голос Туоми впервые услышал на улице; было ясно, что командовал он. У Жана было веснушчатое и мальчишеское лицо. Стив был блондином, с румяным лицом и спокойным вопрошающим взглядом профессора, которым он и был когда-то. Джек был похож на профессионального борца, достигшего в жизни многого. Его черные глаза, устремленные на Туоми, выражали нескрываемое презрение.

После часа езды машина свернула в темную узкую аллею, упиравшуюся в охотничий домик глубоко в лесу. Молодой человек впустил туда Туоми и всю группу. Как только за ними закрылась дверь, Дон приказал:

"Раздевайтесь".

"Но почему?" — запротестовал Туоми.

"Мы обязаны убедиться, что Вы не имеете при себе ничего, чем могли бы нанести себе вред", — ответил Джек.

Туоми разделся и встал в центре большой комнаты. Она была со сводчатым потолком, пол был накрыт досками неодинаковой ширины, еще там был огромный каменный камин, в котором горели несколько больших бревен. Открытая веранда наверху, уставленная койками, служила, по-видимому, общей спальней. Направо были две спальни, ванная комната и кухня. Из соседней комнаты Туоми с трудом слышал обрывки неразборчивой беседы, ведущейся по радио.

Туоми сложил руки на груди, чтобы удержать их дрожь, пока Стив в резиновых перчатках методически обследовал его. Остальные три агента осматривали его одежду, портфель и бумажник. "Вы дрожите, — заметил Дон, когда личный досмотр закончился. — Хотите поесть или выпить чего-нибудь?"

Ему принесли суп и бутерброды. Затем начался допрос. Туоми сидел на диване лицом к огню. Он был так занят отстаиванием своей легенды, что редко слышал, какой из агентов задал какой вопрос.

"Что Вы делаете в Милуоки?"

"Ищу работу".

"Кого Вы знаете в Милуоки?"

"Никого, пожалуй. Я работал в прошлом в механических мастерских здесь и на заводе "Дженерал электрик", в отделе водно-транспортных перевозок. Потом у меня была столярная мастерская. В 1956 году моя жена оставила меня, и я поехал в Нью-Йорк начинать все сызнова. Все мои друзья поразъехались".

"Почему же Вы тогда приехали сюда?"

"Я устал от Нью-Йорка. Я вырос на озерах и захотел вернуться".

"Где Вы жили в Нью-Йорке?"

"В доме на Декатур авеню № 4738 в Бронксе до декабря прошлого года. Мне пришлось переехать, потому что здание собирались разрушить. До того, как я приехал сюда, я жил в отеле "Джордж Вашингтон".

"Где Вы работали?"

"В фирме по лесозаготовкам, в Бронксе".

"У Вас нет с собой водительских прав. У Вас есть машина?"

"Нет".

"Как Вы добирались на работу в Нью-Йорке?"

"Автобусом".

"Каким автобусом? Опишите его маршрут".

Находясь еще в Москве и во время первых недель пребывания в Нью-Йорке, Туоми изучал кварталы, находящиеся по соседству с местом его предполагаемого жительства и зданием лесозаготовочной фирмы. Однако никто не мог предвидеть, что ему потребуется знать, какой автобус курсировал между ними, каким был его маршрут. "Я в общем-то не помню точный номер автобуса", — сказал он.

"Вы ездили одним и тем же автобусом неделю за неделей, — закричал Джек, — и Вы не можете назвать его номера?" Туоми промолчал.

"Оставим пока Нью-Йорк, — сказал Дон, — расскажите нам о Вашей прежней жизни".

Туоми начал пересказывать свою легенду, и агенты слушали его внимательно. Она звучала настолько правдоподобно, что в первый раз с момента столкновения с агентами ФБР Туоми почувствовал, что у него есть, возможно, какой-то шанс на спасение. Однако поздно вечером из комнаты, что за камином, вышел пятый агент и прошептал что-то Дону.

"Каарло, наши коллеги проверили кое-что, — сказал Дон. — Мы связались с заводом "Дженерал моторе" в Милуоки, фирмой по лесозаготовкам в Бронксе и двумя последними управляющими дома, в котором, как говорите, Вы жили. Ваше имя нигде не упоминается. Как Вы можете объяснить это?"

Туоми пожал плечами. "Вы разговаривали не с теми людьми".

"Я думаю, более логично предположить, что Вы лжете, — сказал Дон. — Посмотрите на эту фотографию. Вы узнаете этого мужчину?"

"Да, — ответил Туоми, пораженный. — Это мой отчим".

"А эти люди?" — спросил Дон, протягивая ему другую фотографию.

"Моя мать, отчим, сестра и я, когда был мальчиком".

"Вы помните, когда была снята эта фотография?" — спросил Дон.

"Нет. Я никогда не видел ее до этого", — ответил Туоми.

"Подумайте хорошенько, — сказал Дон. — Не было ли это в 1933 году, накануне того, как вы все вчетвером отправились в Советский Союз?" Туоми положил фотографию и увидел, что агенты улыбались ему.

"Давайте сделаем перерыв", — сказал Дон.

В перерыве, стоя у камина, агенты были вежливы и даже дружелюбны. Они разговаривали о погоде, гадали, какой силы будет надвигающаяся снежная буря. Потом Стив невзначай заметил: "Между прочим, Каарло, когда Вы жили в отеле "Джордж Вашингтон" в Нью-Йорке, что Вы все время печатали в Вашей комнате?"

Он попросту упражнялся на только что приобретенной портативной пишущей машинке. Туоми был совершенно сражен этим вопросом. Он показал, как близко были от него агенты ФБР с момента его въезда в страну. Это свидетельствовало вместе с фотографиями, добытыми, возможно, от дальних родственников его родителей, о том, что ФБР знало, кем он был на самом деле. Его легенде не поверили. И все же он поклялся не сдаваться.

В начале следующей стадии допроса Туоми заявил: "Я решил рассказать вам всю правду".

Агенты выжидательно посмотрели на него.

"Вы были вчера частично правы, — сказал Туоми. — Мой отчим действительно вывез нас из страны в 1933 году; но мы поехали в Финляндию, а не в Советский Союз. Я всегда думал вернуться в Соединенные Штаты. Прошлой осенью я нанялся матросом на финское грузовое судно. Когда оно бросило якорь в Квебеке, я убежал с корабля и добрался до Соединенных Штатов. Я знаю, что действовал незаконно. Но я сделал это, потому что хотел жить в своей стране".

На него тут же обрушился каскад вопросов: как называлось судно? Кто был его капитаном? Кто был первым помощником? Какой груз оно везло? Из какого порта оно отчалило? Какого числа оно прибыло в Канаду? Где Туоми раздобыл все свои фальшивые документы?

Позже Дон, вернувшийся из соседней комнаты, сказал: "У меня опять имеются для Вас, Каарло, плохие новости, — сказал он. — Морские власти сообщают нам, что нет такого финского судна, какое Вы нам описали. А также мы обнаружили еще кое-что".

Он поставил на стол бутылочку с таблетками слабительного, которые Туоми получил в Москве. "Мы нашли это в Вашем портфеле, — сказал он. — Что внутри?"

"Лекарство", — ответил Туоми.

Таблетки были производства распространенной в Америке фармацевтической фабрики. Дон поставил на стол точно такую же бутылочку. Из каждой он выбрал по таблетке, положил рядом с бутылочками и разрезал каждую карманным ножом. "Посмотрите, — сказал он. — Эта таблетка совершенно белая внутри. Таблетка же из Вашей бутылочки — розовая внутри. Как Вы объясните это?"

"Не знаю", — ответил Туоми.

"А вот в нашей лаборатории пришли к довольно интересному выводу, — сказал Дон. — Они уверены, что Ваши таблетки содержат особый химический состав, не производящийся в Соединенных Штатах, и это вещество используется для тайнописи. Что Вы скажете об этом?"

"Мне нечего сказать".

"Пришло время поговорить откровенно, — продолжал Дон. — Все говорит о том, что Вы являетесь советским агентом, засланным сюда со шпионским заданием. Мы знаем, что дело обстоит именно так. Вы находитесь в этой стране нелегально. Все, что требуется от нас — отослать Вас обратно к русским. Они позаботятся о Вас вместо нас". Он замолк.

"Подумайте об этом. Если Вы объясните, каким образом все произошло, Вам никто не поверит. Люди, планировавшие всю эту операцию, просто не поверят, что ошибки были сделаны ими. Они будут думать, что Вы допустили какой-то грубый промах. Вас будут подозревать в делах куда более худших. Никакие Ваши оправдания не смогут убедить Ваших начальников, что Вы не заключили с нами сделку и что мы не послали Вас обратно в качестве американского агента. В любом случае Ваше будущее дома не выглядит многообещающим, не так ли?"

Он едва успел произнести эти слова, как Туоми взорвался. "Почему это я должен сотрудничать с представителями гибнущей системы? — крикнул он. — Вы проигрываете битву! Победа на нашей стороне!"

Это была первая ошибка Туоми, и агенты воспользовались ею.

"За последние пару месяцев Вы довольно много путешествовали по стране, — ответил Джек. — Неужели ее режим выглядит разваливающимся?"

"Это не произойдет за одну ночь, — ответил Туоми. — Но крушение капитализма неизбежно исторически".

После этих слов Туоми и агенты ФБР пустились в ожесточенный идеологический спор. Туоми самым серьезным образом повторял все марксистские, социалистические, антиамериканские догмы, которые впитал в себя за двадцать пять лет пребывания в Советском Союзе. Агенты с некоторыми из них соглашались, другие высмеивали. "Каарло, перед нами в этой стране стоят серьезные проблемы, — сказал Дон. — Но, по крайней мере, мы можем попытаться решить их избирательной урной". Спор затянулся далеко за полночь.

"Мы зашли в тупик, — сказал наконец Дон. — Позвольте мне закончить начатую ранее мысль. Если Вы согласитесь работать с нами, мы сможем обернуть дело так, будто Вам удалось выполнить все Ваши задания. Когда-нибудь Вас позовут обратно, и Вы сможете вернуться домой без того, чтобы кто-либо узнал о случившемся. Вы сможете получить все вознаграждения, положенные удачно действовавшему нелегальному агенту. Вы сможете вести совершенно нормальную жизнь в Вашей стране.

Я знаю, что в данный момент все кажется Вам ужасно беспросветным, — продолжал Дон. — Я понимаю также, что Вам очень нелегко принять сейчас решение. Однако Вам придется принять его очень скоро. Каждый день Вашей бездеятельности лишь подвергает Вас все большей опасности. Центр часто тайно проверяет своих нелегальных агентов. Возможно, что какой-нибудь агент уже ищет Вас".

Туоми был очень подавлен. Мысль о предательстве своих учителей, своей страны и всего, во что он верил, сделала его слабым и больным. Ему пришло в голову притвориться и разыграть сотрудничество с ФБР до тех пор, пока он не сможет улететь в Мексику или же попросить убежища в советском посольстве в Вашингтоне. Однако о каком бы пути спасения он ни думал, все кончалось конфронтацией с советскими следователями. В конце концов ему придется убедить их, что он не продался, что был раскрыт не по своей вине. И чем больше он размышлял, тем сильнее одолевали его сомнения в том, что ему в Москве поверят.

Больше всего он боялся за свою семью. Исполняя самые отвратительные из всех заданий КГБ в Советском Союзе, он воочию видел, как можно заставить страдать целые семьи. Он вспомнил молодую пару из Финляндии, нелегально пересекшую границу в 1953 году. Молодые люди вошли прямо в участок милиции и попросили советское гражданство, но КГБ арестовал их. Непрестанные допросы, длившиеся на протяжении одиннадцати месяцев, лишь указывали на то, что зти люди верили коммунистической пропаганде и искренне стремились насладиться той жизнью, которую она обещала. И все же КГБ сослал их в лагерь для "подозреваемых", находившийся в Кировской области.

Поскольку Туоми разговаривал на финском языке, КГБ послал его в лагерь "заключенным", дав указание подружиться с молодой парой. Привыкший к лишениям, он тем не менее, был потрясен увиденным. Целые семьи ютились в деревянных камерах площадью 2,5x1,5 метра в общих бараках. В шесть часов утра каждый день грузовиками отвозили всех мужчин на торфяники, где они работали до наступления темноты. Туоми наблюдал, как постоянно умирали маленькие дети из-за самых обычных заболеваний. Причиной было недостаточное медицинское обслуживание. Еще хуже было то, что обитатели лагеря, не совершившие никакого преступления, не имели понятия, когда их освободят, если освободят вообще. Не прошло и трех дней, как Туоми убедился, что несчастные финны не скрывают абсолютно ничего, и он дал указание начальнику лагеря освободить их.

"Это же сущий ад, — рассказывал он позднее Серафиму, своему начальнику по КГБ. — Люди там живут как рабы".

"Я понимаю, — сказал Серафим. — Но не стоит так волноваться. Ни ты, ни я ничего не можем поделать".

Теперь же, как в бреду, видел Туоми гротескные фигуры заключенных. Он видел в этих узниках себя, Нину и детей, скучившихся, отчаявшихся на территории лагеря КГБ. Забота о семье и заставила его спросить Дона: "Что будет означать это сотрудничество?"

"Поначалу Вы будете действовать так, как будто Вы с нами и не встречались, — ответил Дон. — Устройтесь на работу, создайте нужную Вам ширму, регулярно держите связь с Центром и выполняйте все задания, которые получите от них. Естественно, что обо всем Вы будете докладывать нам".

"А что вы будете делать?" — спросил Туоми.

"Мы будем руководить Вами и поможем устроиться. Однако очень важно, чтобы Вы вели себя точно так, как будто ничего не случилось, особенно вначале. Если мы поможем Вам продвинуться слишком быстро, Центр начнет удивляться, почему это Вы преуспели гораздо лучше, чем любой средний нелегальный агент, и начнет подозревать".

"Составлять донесения в Центр буду я или вы?" — спросил Туоми.

"Вообще-то это будете делать Вы, — ответил Дон. — Однако последнее слово относительно того, что будет посылаться, будет оставаться за нами".

Туоми покачал головой. "Так дело не пойдет. В один прекрасный день Центр все обнаружит".

"Каарло, я уверяю Вас, это срабатывало раньше, это сработает и теперь", — сказал Дон.

Туоми мрачно размышлял в наступившей тишине. "Ладно, — сказал он наконец. — Я попытаюсь, если вы согласитесь на кое-что. Я расскажу вам о моем задании и что мне нужно делать дальше. Но я не расскажу вам ничего о своем обучении, о своих учителях или коллегах, и вообще о разных секретах, которые я узнал в Советском Союзе".

"Довольно справедливо, — сказал Дон. — Естественно, есть многое, о чем мы бы хотели узнать, Однако мы не будем заставлять Вас. Между прочим, я думаю, что Вы захотите сами рассказать нам обо всем добровольно. Как только Вы почувствуете, что готовы, дайте знать Джеку или Стиву. Отныне они будут заниматься Вами".

Туоми отправился в Нью-Йорк автобусом в одиночестве; он снял комнату в гостинице "Севилья" на углу Мэдисон авеню и Двадцать Девятой улицы. Назавтра, во второй половине дня он на протяжении двух часов пересаживался из поезда метро в автобус, в такси прежде, чем явился в гостиницу "Статлер Хилтон", где должен был встретиться с Джеком и Стивом. Все трое очень внимательно составили письмо, сообщавшее, что знакомство Туоми со средним Западом прошло без приключения и было успешным. Джек передал предполагаемый текст в штаб ФБР, и Вашингтон одобрил его. Пока Туоми писал заключительный вариант письма симпатическими чернилами, он видел, что оба агента внимательно следят за каждым движением его руки, и он понимал почему.

"Я не вставил никакого сигнала, если вы беспокоитесь из-за этого", — сказал он, кончив писать.

"Каарло, мы как раз хотели, чтобы Вы заговорили об этом, — сказал Стив. — Была ли договоренность о каком-нибудь сигнале в случае опасности?"

"Нет, — ответил Туоми, — и я не понимаю, почему. Было бы так легко. Просто опустив какую-нибудь запятую, я мог бы дать им знать".

Туоми надписал на конверте адрес учреждения в Хельсинки и вручил его Джеку, тот отдал его обратно. "Вы доверяете мне самому отправить его по почте?" — спросил Туоми.

"С этого момента у нас не остается другого выбора, как доверять друг другу".

В течение последующих недель смятение, уныние и страх Туоми росли. Он не мог представить себе никакого другого выхода из создавшегося положения кроме сделки, которую заключил с ФБР, однако испытывал чувство вины и стыда за свое сотрудничество с врагом. Он похудел и по ночам просыпался от ужасных кошмаров. Каждый незнакомец на улице казался ему посланным из Москвы наемным убийцей, каждый телефонный звонок или стук в дверь таил в себе опасность. Он страшился послания из Центра, боясь прочесть в нем свой приговор.

Послание из Центра должно было прийти 21 апреля. Когда над Куинзом только занялась заря, Туоми, следуя инструкциям, которые он выучил на память еще будучи в Москве, осторожно приблизился к проходу под железнодорожным мостом на 69-й улице, где был расположен один из тайников, служивший местом для получения и отправки донесений. Вокруг не было никого, единственным звуком было эхо его шагов. Он нагнулся, притворившись, будто завязывает шнурок на ботинке. Быстрым движением он снял с балки моста металлический контейнер с магнитом и спрятал его в свернутую трубкой газету "Нью-Йорк Таймс". Вернувшись в свою гостиницу "Статлер Хилтон" в Манхеттене двумя часами позже, он нашел Джека и Стива, ожидавших его с горячим кофе на столе.

В контейнере он обнаружил 3 000 долларов банкнотами по двадцать каждый и два листа, написанных симпатическими чернилами. "Расшифруйте один лист, а мы займемся вторым", — сказал Джек. Туоми следил, как с помощью принесенных им химических препаратов становятся видны на листах слова послания. Там говорилось: "Поздравляем с удачным путешествием. Легализация проходит успешно. Будьте осторожны и не спешите. Всего наилучшего. Шеф".

Стив похлопал Туоми по плечу. "Вот видите, они и понятия не имеют о том, что произошло. Вы только зря беспокоились".

Джек на удивление вежливо передал Туоми второй лист, еще мокрый от химических препаратов. Он содержал три коротких письма. Читая их, Туоми слышал голоса своих родных. Его жена писала: "Мой дорогой… Я тяжело работаю, но забываю обо всех трудностях, когда вижу наших детей… Мы все целуем тебя". От Виктора: "Я был просто счастлив получить твои подарки. Но больше всего я мечтаю увидеть тебя". От Ирины: "Папа, пожалуйста, возвращайся к нам. До свидания, папа".

Он перечитал все снова, не говоря ни слова.

"Каарло, давайте закончим работу сегодня пораньше и проведем вечер у меня дома, — сказал Джек. — Я хочу, чтобы Вы познакомились с моей семьей, моя жена — чудесная хозяйка".

Джек жил в доме на затененной деревьями боковой улице в Лонг Айленд Таун, на расстоянии часа езды от Манхеттена. Это был белый двухэтажный каркасный дом из восьми комнат, построенный в начале 30-х годов. Джек пристроил еще одну ванную комнату, расположенный отдельно небольшой рабочий кабинет, переделал кухню, построил каменный двор и отгородил забором территорию позади дома.

В гостиной Туоми приветствовала теплым рукопожатием жена Джека, рыжеволосая красивая женщина лет сорока. "Мы очень рады, что Вы смогли прийти. Нам всегда доставляет большое удовольствие знакомство с друзьями Джека."

Туоми не мог бы точно сказать, насколько много знала о нем хозяйка дома, но, как он скоро понял, ей было известно, что он иностранец и один в Нью-Йорке. Поболтав с ним немного, она пригласила его на кухню. "Если Вы простите меня за мой беспорядок, я попытаюсь дать Вам несколько советов. Они могут быть полезны, когда Вы сами начнете вести хозяйство". Заканчивая приготовление обеда, она наставляла Туоми относительно всевозможных видов замороженных продуктов, объясняла достоинства различных стиральных порошков и средств для уборки и предложила несколько меню для быстрого приготовления обеда. Туоми поражался множеству продуктов, но особое впечатление произвела на него искусно оборудованная и красиво оформленная кухня.

Перед самым обедом в столовую вошли и представились два сына-подростка Джека. Когда все сели за стол, Джек помолился, и Туоми вспомнил предупреждение одного из своих советских наставников — склонить голову и прикрыть глаза. Обед из жареной телятины с подливой и горячими пирожками был великолепен. Разговор велся в легкой и естественной манере. Присутствие Туоми, казалось, не действовало сдерживающс, и вся семья самым обычным образом обсуждала частные вопросы, будто он был одним из членов семьи: чья очередь была пользоваться машиной в субботу вечером, что телевизор нужно чинить второй раз за пять недель и исправить ли его еще раз или купить новый, а на эти деньги приобрести новый радиоприемник; захотят ли все встать до шести часов утра для воскресной мессы, чтобы Джек мог принять приглашение играть в гольф в девять часов утра?

Сыновья Джека помогли убрать со стола, а жена подала кофе и десерт. Попробовав, Туоми положил вилку на тарелку и воскликнул: "Я никогда не ел ничего более вкусного!"

Жена Джека улыбнулась: "Это пирог с черной смородиной. Я испекла его сегодня вечером".

Позже мальчики, извинившись, отправились готовить уроки, а Джек предложил гостю показать свой дом. Туоми был поражен отдельной спальней для гостей. В кабинете Джека над столом он увидел висевшие там диплом бакалавра одного университета, диплом юриста другого и четыре заключенные в рамки благодарности от ФБР. На книжных полках он заметил "Капитал" и около дюжины книг, имеющих отношение к коммунизму. Он усмехнулся и взял с полки английское издание "Основ марксизма-ленинизма", опубликованное в Москве в 1958 году. "Я и не знал, что в рядах ФБР есть марксисты", — сказал он.

"Вы не можете бороться с тем, чего не понимаете, — ответил Джек, — но сегодня никаких деловых разговоров. Как насчет рюмки перед тем, как я отвезу Вас домой? Нам нужно скоро ехать, потому что мне не следует довозить Вас до самого отеля. Я подвезу Вас к станции метро".

Уходя, Туоми сказал жене Джека: "У Вас чудесная семья и прекрасный дом. Побывать у вас значило для меня очень много".

"Ваше посещение доставило нам удовольствие, — ответила она. — Ах, минуточку, пожалуйста. Я забыла кое-что". Вернувшись из кухни, она вручила Туоми пирог из черной смородины, завернутый в фольгу. "Я испекла два сразу", — сказала она.

Сидя в вагоне подземки и размышляя под грохот колес, Туоми испытывал угрызения совести, признаваясь самому себе, как ценен был для него прошедший вечер. Тот факт, что у Джека был дом, считавшийся роскошным по советским стандартам, можно было объяснить понятиями из обучения Туоми; но однако отсутствие страха, атмосфера доверия, которой было все проникнуто, объяснить было невозможно. Джек совершенно сознательно представил свою семью советскому агенту, и те приняли его как друга. Соединенные Штаты все еще были для Туоми врагом. Он знал, что ему следует Джека тоже считать врагом. Но он понял, что это невозможно.

Для Джека вечер этот тоже был необычным. Как правило, агент ФБР никогда не раскрывает своего настоящего имени двойному агенту, более того, он не приглашает его к себе в дом. Однако в ФБР сочли, что добиться доверия Туоми было делом настолько важным, что поручили Джеку предпринять любые меры, чтобы добиться добрых с ним отношений. Джек решил, что лучшим для него путем к дружбе — это быть самим собой.

Поскольку ФБР настаивало, чтобы Туоми делал все возможное самостоятельно, ему пришлось самому искать для себя квартиру. Он нашел одну на 80-й улице, неподалеку от Рузвельт авеню, в квартале Джексон Найте района Куинз. Она находилась на пятом этаже старого здания и идеально подходила для конспирации. В доме было четыре входа — два парадных и два черных; большинство квартирантов жили там либо проездом, либо снимали квартиры на довольно короткое время, и все они обращали мало внимания друг на друга. Не менее важным было то, что ФБР смогло найти и снять расположенную неподалеку квартиру — безопасное, удобное убежище, где Туоми мог встречаться с Джеком и Стивом.

Как ему было велено в Москве, Туоми записался на бухгалтерские курсы в коммерческой школе. Он был настолько прилежным учеником, что окончил курс на три месяца раньше срока — в конце сентября 1959 года и начал искать работу, в чем ему помогало бюро по найму в Манхеттене. "Мне кажется, что у нас есть кое-что для Вас", — сказала ему в середине октября девушка в бюро. — В "Тиффани" есть вакантное место служащего. Это очень приятное место для работы".

Туоми, работавшему лесорубом в лесной глуши Карелии перед мобилизацией в Красную Армию в 1939 году, казалось почти смехотворным искать работы в бриллиантовом великолепии "Тиффани", этой символической цитадели капитализма. Но Джек сказал: "Черт с ним, не раздумывайте. Что Вы теряете?"

Начальник отдела кадров "Тиффани" беседовал с Туоми на протяжении почти пятидесяти минут, расспрашивая об образовании, интересах и работе в прошлом. Туоми рассказал ему свою ленегду и предъявил удостоверение об окончании бухгалтерских курсов. "Я думаю, что Вы подходящий кандидат, — пришел он к заключению. — Мы дадим Вам трехмесячный испытательный срок в финансовом отделе с зарплатой в шестьдесят пять долларов в неделю. Если Вы преуспеете, Вас здесь ждет хорошее будущее".

Центр был очень доволен, когда спустя три месяца Туоми получил должность служащего по анализу цен вместе с надбавкой в пять долларов. В Центре считали "Тиффани" настоящим убежищем, где его агент мог скрываться, становясь настоящим американцем и готовя себя для шпионской деятельности. "Продолжайте укреплять свое положение, — наставлял его Центр. — Начинайте расширять круг знакомств". Постоянные денежные переводы и поступающие инструкции показали, что операция, с точки зрения Москвы, развивалась безупречно.

Для Туоми лично "Тиффани" раскрылся как сверкающий и доселе невиданный им мир. В первый вечер, когда ему пришлось работать сверхурочно, он остался один на один с драгоценностями, стоящими миллионы долларов. В Кирове, после многих лет службы в КГБ, он знал, что за ним все еще следят, что для него все еще расставляют ловушки. Здесь же, всего лишь через несколько месяцев работы в "Тиффани" ему доверяли бродить, где ему хочется, без всякой слежки и стражи.

Как-то поздно вечером, занимаясь еще с одним служащим инвентарной описью, он увидел сверкающий бриллиантами браслет, не имеющий ярлычка. Он направился было к отделу регистрации, чтобы узнать цену и прикрепить ярлык. В это же время зазвонил телефон. Он положил браслет в карман пиджака и поспешил ответить. "Каар-ло, давай поскорее, — взмолился его напарник, когда он закончил телефонный разговор. — Нам придется поспешить, если мы хотим закончить все до закрытия".

Вечером того дня, вешая пиджак дома на вешалку, он нащупал в кармане браслет. Он был в панике. Глядя на бриллианты, он представлял себе мысленно как сонмы сыщиков поднимаются по лестнице за ним, а в телевизионных выпусках последних известий сообщают о его скором аресте. Он видел перед собой газету "Дейли Ньюз" с заголовком: "Советский шпион крадет браслет из "Тиффани".

На следующее утро, бледный от бессонной ночи, Туоми стоял у входа в "Тиффани" и ждал, пока сторож откроет дверь. "У меня тут есть браслет без этикетки с ценой, — настоятельно сказал он директору Регистрационного отдела. — Прикрепите, пожалуйста, этикетку".

Директор взял увеличительное стекло и спокойно стал рассматривать зашифрованную цену на обратной стороне браслета. "Восемнадцать тысяч долларов, — сказал он. Он красив, не правда ли?" Вздохнувший с облегчением Туоми не ответил.

За все эти месяцы Туоми все еще считал себя нераскаявшимся, хотя и пленным коммунистом. Он продолжал провоцировать споры с Джеком и Стивом, пренебрежительно отзываясь о Соединенных Штатах и превознося Советский Союз. С началом президентской кампании в 1960 году оба агента ФБР часто называли приближающиеся выборы примером основных свобод в Америке.

"Это ничего не значит, — отвечал Туоми. — Целью обеих партий является эксплуатация рабочих масс. Не имеет значения, кто победит".

Однако после выставления кандидатуры Кеннеди Туоми изменился. Он вставал рано утром, чтобы успеть прочитать новости об избирательной кампании, по вечерам он спешил с работы домой, чтобы смотреть по телевизору первые вечерние передачи. Кеннеди олицетворял для него нечто совершенно чуждое советской политике. Когда в сентябре несколько опросов общественного мнения показали, что Никсон лидирует, Туоми был вне себя от тревоги, будто бы он сам был на грани личной катастрофы.

Как-то он спросил Джека: "Как ты думаешь, я не должен зарегистрироваться для голосования?".

"Каждый добрый гражданин должен голосовать, — согласился с ним Джек, — и наше дело доказать, что ты являешься добрым гражданином".

Он так заинтересовался этим вопросом, что начал изучать процедуры регистрации и записался как голосующий от города Нью-Йорка. В день выборов он был в числе голосующих американцев и стал таким образом, пожалуй, единственным человеком, отдавшим свой голос за Никиту Хрущева и Джона Кеннеди. В семь часов вечера он уселся перед телевизором, ожидая результатов выборов. В 3 часа 20 минут утра, когда стало ясно, что Никсон потерпел поражение, Туоми схватил телефонную трубку, набрал номер Джека и громко закричал: "Ты слышал? Кеннеди победил!"

"Ты разбудил меня только для того, чтобы сообщить об этом? — ответил Джек. — Я думаю, что нет никакой разницы в том, кто победит".

Оба агента поощряли Туоми исследовать Америку самостоятельно. Частично следуя их предложению, он купил отличную машину выпуска 1954 года. Наверно ни один американский подросток не гордился так своей первой машиной. После работы Туоми часто садился в машину и ездил по городу, просто получая удовольствие от вождения. Он отважился выезжать самостоятельно в Катскилз и По-конос, Филадельфию, Вашингтон, Чизпик Бэй и Уильямсберг. Во время своего первого двухнедельного отпуска у "Тиффани" он объездил деса и озера Мичигана и Миннесоты, где он провел свои детские годы.

Однажды в воскресенье Джек небрежно предложил, чтобы Туоми пошел с ним в церковь. Его фанатически настроенный отчим-финн, коммунистическое воспитание сделали из Туоми воинствующего атеиста. Его советские наставники не раз подчеркивали, что ему следует ходить в церковь, поэтому он согласился присоединиться к Джеку, думая, что его позабавят полные суеверия церемонии. Но тишина, царящая в церкви, торжественность службы, псалмы и искренность молящихся заставили его испытать чувство неожиданного уважения.

После этого он стал иногда ходить в церковь по собственному желанию, посещая обычно маленькие лютеранские или методистские церкви. Он не принимал и не понимал всего того, о чем проповедовали священники. В конце концов он спросил себя: "Если это значит так много для такого количества людей, что же в этом плохого?" И он из атеиста сознательно превратился в агностика.

В феврале 1961 года Центр прислал новую шифровальную систему, и Туоми вместе с Джеком вылетел как-то в субботу после обеда в Вашингтон, чтобы изучить ее с шифровальщиками ФБР. По иронии судьбы он чувствовал себя в Вашингтоне гораздо безопаснее, чем в Нью-Йорке, поскольку в качестве "глубоко замаскировавшегося" нелегального агента его существование, как он был уверен, оставалось неизвестным советским дипломатам в Вашингтоне. А в воскресенье утром в гостинице "Мейфлауэр" не кто иной, как Туоми спросил: "Ну, в какую церковь мы пойдем?"

"Давай попробуем "Святого Матвея", — сказал Джек. — Я думаю, что будет безопасно пойти нам вместе именно туда". Когда они уже приближались к собору, как раз возле Коннектикат авеню, Джек тронул Туоми за плечо. "Посмотри, Каарло! — воскликнул он. — Вон там твой друг". Туоми повернулся и увидел красивого, с непокрытой головой молодого человека, одетого в темно-синее пальто и поднимавшегося по ступенькам собора. Это был Джон Ф.Кеннеди.

"Можно его сфотографировать??" — прошептал Туоми.

"Это свободная страна", — сказал Джек.

Видя желание Туоми и других сфотографировать его, президент помедлил немного, улыбнулся и помахал рукой. "Вот здорово! — сказал Туоми. — Здорово, не правда ли!"

Несколько месяцев спустя Кеннеди и Хрущев встретились в Вене, где Хрущев пригрозил начать войну в том случае, если Соединенные Штаты не отдадут Западного Берлина. Кеннеди вылетел после встречи обратно в Вашингтон, полный решимости укреплять Вооруженные Силы США, и объявил о мобилизации резервистов. Хрущев вернулся в Москву, чтобы начать изощренную тайную операцию, которая должна была привести мир на грань ядерного уничтожения. Советским шпионам в Соединенных Штатах были направлены из Москвы новые инструкции.

Туоми получил приказы, написанные симпатическими чернилами. Обстановка усложняется, — говорилось в них. — Вы должны более активно заниматься своей работой. На основе Ваших личных наблюдений докладывайте Центру о любых приготовлениях к дальнейшей мобилизации в стране. Старайтесь развлекаться в местах, где собираются военные: возле доков, возле складов, военных баз в Бруклине, в районе станции Бэй Бридж, и возле доков 11, 12, 13 в Ричмонде. Установите характер и направление морских грузов, передислокацию воинских частей и движение военных кораблей. Будьте бдительны. Жена и дети здоровы. Шеф".

"Ну, Каарло, Центр считает, что ты уже готов к тому, чтобы выступать в Высшей лиге", — сказал Джек.

"Каким образом я могу, работая в "Тиффани", околачиваться одновременно на побережье?" — спросил Туоми.

"Ты не можешь, — ответил Стив. — Тебе будет необходимо найти какую-нибудь работу возле доков, а для этого придется постараться".

Однажды воскресным вечером Джек и Стив дали знать Туоми, что хотят встретиться с ним на явочной квартире. Они приехали и привезли с собой разбухший экземпляр газеты "Таймс", который они раскрыли на странице с рубрикой "Требуются". "Тут мы нашли кое-что, как будто написанное специально для тебя", — сказал Джек с гордостью автора. Он указал на объявление о том, что требуется бухгалтер для пароходной компании.

Пересмотрев и проанализировав целый ряд возможных работодателей, ФБР обратилось к Питеру Бербанку, президенту фирмы А. Л. Бербанк и К⁰, и корпорации, владеющей погрузочным пирсом № 8. Агенты ФБР сказали ему только, что в интересах национальной безопасности им требуется устроить человека на работу на побережье. Бербанк согласился нанять любого человека, которого к нему направит ФБР с условием, что тот сможет исполнить требуемую от него работу. Побеседовав формально с Туоми, Бербанк принял его на работу с оплатой в 80 долларов в неделю.

Неожиданный переход с работы в "Тиффани" на работу в порт был для Туоми равносилен прыжку из цивилизации в джунгли. Доки были полны скандалящими и богохульствующими людьми и управлялись профсоюзными боссами, как феодальные поместья. Его главной обязанностью было попытаться собирать налоги за разгрузку и погрузку с водителей грузовиков, которые были широко известны своим постоянным воинственным отказом платить. Однако Туоми не забыл, что был в прошлом лесорубом и служил очень долгое время в пехоте и приготовился к борьбе.

На четвертый день работы в порту в контору вошел известный на пристани хулиган и налил себе чашку кофе. Когда он уже собрался уходить, Туоми, взявший на себя обязанность следить за кофейником, сказал: "Минутку, мистер. Каждый моет за собой свою чашку".

"Да ты знаешь, с кем разговариваешь?" — презрительно спросил тот.

"А мне наплевать на это, — огрызнулся Туоми. — У меня здесь правило — каждый моет за собой свою чашку". Хулиган ринулся вперед. Туоми отскочил в сторону и схватил подвернувшийся под руку лом. Он не выпускал его из рук, пока чашка не была вымыта.

Настоящим испытанием для Туоми был день, когда он сообщил, что ни один грузовик, который задолжал деньги погрузочному пирсу № 8, не въедет в док. Несмотря на громкие проклятья шоферов, Туоми придерживался этого правила настолько твердо, что немедленно был прозван "сукиным сыном". Число же неоплаченных счетов свелось почти к нулю, а Туоми подняли зарплату до 100 долларов в неделю. Со временем у него завязались теплые дружеские отношения со многими рабочими в порту, большинство из которых оказались славными, хотя и грубоватыми ребятами.

Закрепившись на своей работе, Туоми оставил Джексон Найте и переехал в Ист Оранж в Нью-Джерси, где снял квартиру большей площади. Ему приходилось все больше и больше времени уделять агентам ФБР, поскольку Центр требовал все больше информации. Иногда, жуя на ходу сэндвич, Туоми ездил во время обеденного перерыва на встречи с Джеком и Стивом; они встречались в парках, на прицерковных автомобильных стоянках и в расположенных на окраинах кафе. В то время, как один из агентов стоял на страже, Туоми вместе со вторым зашифровывали или расшифровывали донесения. Работа продолжалась вечером на явочной квартире ФБР.

Центр ввел новые и сложные процедуры связи. Каждую субботу утром Туоми должен был пройти мимо перекрестка 146-й улицы и Парк авеню в поисках апельсиновой кожуры. Ее присутствие означало, что в десять часов того же вечера ему следует "разгрузить" какой-нибудь тайник. Чтобы уведомить о получении пакета или послания, ему требовалось написать антисоветское заявление на открытке и послать ее "заведующему общественными отношениями делегации СССР при Организации Объединенных Наций", на адрес нью-йоркской делегации. Чтобы дать знать Центру о том, что он оставил что-либо в тайнике, ему требовалось отправить написанную на религиозной открытке цитату из Библии.

Очень заметно изменился также характер московских посланий. До сих пор инструкции были осторожными и общими, всегда предостерегающими от рискованных действий. Теперь же Центр все чаще требовал тяжелой разведывательной работы и точных результатов и настаивал, чтобы Туоми начал пользоваться новыми источниками информации.

Используя те методы, которым был обучен в Москве, Туоми приступил к работе, и на ФБР произвело большое впечатление то, чего он добился совершенно самостоятельно. Он начал часто посещать один бруклинский бар, находившийся напротив Бетлехемской стальной судоверфи. Подружившись с рабочими оттуда, он начал искусно расспрашивать их об их работах и узнал, что два эсминца — "Калан" и "Тейлор" — оснащались самым современным и секретным электронным оборудованием. Несмотря на то, что у него не было никакой научной подготовки, он составил подробный технический отчет, большую часть из которого он и сам не понял.

Собранный им материал был настолько серьезным, что Джек признался: "Это нужно немного обработать. Мы не можем позволить себе отправить это в таком виде, как ты написал".

Будучи приглашенным на несколько приемов, Туоми подружился с несколькими американцами: с оператором радарной установки в ВМС; армейским сержантом, который только недавно окончил военную разведывательную школу и должен был вскоре отправиться на выполнение важного задания на Ближнем Востоке; инженером, заведующим продажей всей новейшей продукции, разрабатываемой одним из самых важных в стране подрядчиков по оборонным заказам; с молодым человеком, работающим на одной из сверхсекретных установок Центрального Разведывательного Управления возле Вашингтона.

В Москве новые знакомства Туоми рассматривались как значительное достижение. Там из опыта знали, что когда отношения станут более близкими, Туоми сможет различить какую-нибудь причуду или слабость, которые превратят одного или нескольких его друзей в удобные орудия для подрывной деятельности. Но даже если этого не случится, эти друзья могут свести его с такими, которых удастся шантажировать.

Это были планы далекого будущего. Для того, чтобы удовлетворить требования Центра по немедленной конкретной информации, ФБР само решило затребовать для него источник. Агенты остановили свой выбор на чиновнике, в ведении которого находилась погрузка военных товаров в портах Нью-Йорка и Филадельфии. Кроме его клички Фрэнк, ему было известно только то, что он выполняет важное задание для ФБР. Туоми, сопровождаемый Джеком, провел с ним два дня, запоминая подробности его жизни и работы, о которых он потом доложил Москве. Последующая информация, которую ФБР узнавало у Фрэнка и передавало затем Туоми, была подлинной. У ФБР не было другого выхода, как выдавать некоторые секреты в надежде получить в конечном итоге много других.

Стив даже присвистнул удивленно, когда послание было расшифровано на квартире ФБР. Это был приказ, столь типичный своими витиеватыми подробностями для советской разведки, но его содержание было совершенно неожиданным.

"Мы сообщаем условия встречи. Время: воскресенье 23 сентября в 9.00 часов. Место: берег реки Гудзон напротив железнодорожного вокзала Грейстоун в Вестчестер Каунти. С удочками, с розового цвета пластмассовым ведерком и разрешением на рыбную ловлю поезжай по направлению к северной части города Йонкерса. Затем поезжай вдоль Варбуртон авеню до вокзала Грейстоун и поставь машину на автомобильной стоянке. Пересеки пешеходный мост, выйди к реке, а затем иди вдоль берега вплоть до телеграфного столба с номером 429 на нем. Начинай удить возле этого столба. Пароль: "Простите, я думаю, мы встречались в прошлом году в яхт-клубе Йонкерса". Ты должен будешь ответить: "Нет, сэр, я ушел из этого клуба в 1960 году". Легенда этой встречи такова: ты встретился с нашим представителем во время рыбалки. Сообщишь о готовности к встрече, послав религиозную почтовую открытку в делегацию СССР при Организации Объединенных Наций. Открытку подпиши Р. Сэндс. Если ты не поймешь условий встречи, подпишись на открытке Д.К.Котт. Шеф".

Решение Центра рисковать личной встречей с Туоми на территории Соединенных Штатов было из ряда вон выходящим. В Москве ему непрестанно твердили, что самыми опасными в тайной деятельности являются встречи агентов лицом к лицу. Он вспомнил слова Алексея Ивановича Галкина, своего главного наставника: "Ни один из наших представителей не назначит тебе встречи, разве что в случае крайней необходимости". Перечитывая послание, Туоми даже подумал, не является ли это сигналом к похищению или ликвидации.

"Ну, что вы думаете?" — спросил Туоми.

"Что ж, — ответил Джек, — существует вполне реальная возможность, что они заподозрили тебя. Однако я придерживаюсь того мнения, что ты настолько безопасно устроился, что они решили рискнуть. В любом случае, им необходимо сообщить тебе нечто очень важное. Нам предстоит большая работа до воскресенья".

Было серое холодное воскресное утро, когда прозвеневший в шесть часов утра будильник вывел Туоми из состояния полудремы. Его нервы были так напряжены, что он не смог позавтракать. Он одел клетчатый спортивный пиджак, темные шерстяные брюки, ботинки на толстой подошве, охотничью фуражку и вышел из своей квартиры на Ист Оранж. Следуя на север вдоль Гарден Стейт Парк-Вей он свернул на бензоколонку, чтобы заправить машину и убедиться в отсутствии слежки. Он сделал еще одну остановку, выпил кофе проверил еще раз, не следят ли за ним, затем пересек мост Джорджа Вашингтона и поехал дальше на север к Йонкерсу.

Ставя машину на станции Грейстоун, он заметил в конце автомобильной стоянки человека, полирующего автомобиль. Туоми был уверен, что это советский агент, чьим заданием было распознать возможное присутствие агентов ФБР. Пересекая Нью-Йоркский Центральный пешеходный мост, ведущий к реке, он увидел четырех человек в двух маленьких лодках, покачивающихся на прибрежных волнах. На некотором расстоянии к северу сидели на скалах двое и, казалось, удили рыбу. Туоми знал совершенно определенно, что они — охранявшие его агенты ФБР.

Колени его налились свинцом, каждый шаг давался все труднее и труднее, но он заставил себя идти к упомянутому телеграфному столбу. Вдруг он увидел того, кто стоял там, и чуть не задохнулся от изумления. Не было никакой надобности в опознавательных сигналах. Его ждал невысокий, довольно безобразный мужчина с широким носом, очками в стальной оправе и копной толстых черных волос. Это был его старый учитель из Москвы Галкин.

Галкин сердечно пожал ему руку и обнял Туоми. Теплота встречи не разубедила Туоми. Если Галкин служил приманкой в ловушке, он именно так и должен был себя вести.

"Я вижу, ты удивлен", — сказал Галкин.

"Да, я никогда не ожидал увидеть Вас здесь", — ответил Туоми.

"Ты пришел сюда на рыбалку, — сказал Галкин. — Опусти удочку в воду, садись и рассказывай мне о себе".

Туоми подчинился. Его суд начался, и Галкин был судьей. На протяжении последующих сорока минут он рассказывал о своей жизни в Соединенных Штатах, говоря правду обо всем, за исключением своего сотрудничества с ФБР. Галкин записывал, изредка кивал головой и, задал всего лишь несколько вопросов до тех пор, пока Туоми не начал говорить о своих будущих предполагаемых источниках.

"Все они очень интересны, — заметил Галкин. — Однако в данный момент Фрэнк является самым важным из них. Какие у тебя с ним отношения?"

"Очень хорошие", — ответил Туоми.

"Как ты думаешь, его можно будет завербовать?" — спросил Галкин.

"Вполне возможно, — сказал Туоми. — Он разведен, и ему нужны деньги".

"Мы примем это во внимание, — сказал Галкин. — А между тем постарайся сойтись с ним как можно ближе. Чрезвычайно важна для нас информация о передвижении войск и транспортировке вооружения, которую ты сможешь раздобыть у него".

Галкин помедлил. Потом заговорил опять. "Я хочу говорить сейчас как можно более ясно. Если ты не поймешь чего-нибудь, скажи. Первым делом, мы хотим привезти тебя на будущий год домой. Ты сможешь организовать себе отпуск на два или три месяца, чтобы уехать?"

"Но почему же "отпуск"? — спросил Туоми. — Разве я не остаюсь в Советском Союзе?"

Галкин рассмеялся. "Нет, мой друг. Ты вернешься сюда на очень продолжительный срок".

Это сообщение было для Туоми первым доказательством того, что в глазах Центра положение его было очень прочным. Напряжение, сковывавшее его до сих пор, стало улетучиваться, и он попытался скрыть свое облегчение.

"Ты хорошо начал, — продолжил Галкин. — Мы собираемся отдать под твое руководство три наших источника, три наших лучших источника. Они американцы и поставляют нам большое число чрезвычайно важных документов. Мы хотим, чтобы ты начал искать место для двух тайников вне Нью-Йорка, они должны быть достаточно большими, чтобы в них поместились большие пакеты с документами. Как только Центр санкционирует это, все остальное можно будет подготовить постепенно".

Галкин перевел дыхание. "Теперь обрати особое внимание на мои слова, — продолжал он. — Политическая ситуация в мире исключительно опасна. В течение ближайших двух или трех месяцев она станет еще более опасной. Возможно, что Соединенные Штаты проведут всеобщую мобилизацию. Таким образом, инструкции, которые я передам тебе, должны быть выполнены безотлагательно.

Ты должен будешь проверять в конце каждой недели находящиеся на консервации суда в доке, что ниже Беар Маунтин Парк; начинай это делать сразу же и до тех пор, пока не получишь дальнейших указаний. Пересчитывай число кораблей и сообщай нам немедленно, если какие-нибудь из них снялись с якоря.

Кроме этого ты должен будешь в качестве туриста посещать базу подлодок "Нью Ланден" и делать это как можно чаще, не подвергая себя опасности. Пересчитывай число находящихся на базе подлодок, в особенности атомных. Еще понаблюдай, нет ли какой-либо необычной деятельности неподалеку от базы. Особенно значительным будет наличие дополнительной стражи или большого числа крупных грузовиков. Если же ты не найдешь там подлодок вообще, сообщи нам немедленно. Проследи в районе нью-йоркской гавани, не собираются ли восстанавливать пирсы времен Второй мировой войны. Каждое утро попытайся обнаружить, не было ли в течение ночи особо активного передвижения войск или приезда больших грузовиков на пристань".

К этому времени Галкин поддался своей бессознательной привычке говорить очень быстро, если его волновала важность того, о чем он говорил. "С помощью Фрэнка и других друзей старайся проверять, не мобилизовали ли тайно некоторых резервистов. Постоянно прислушивайся к слухам о том, собираются ли эвакуировать из городов население или офицеров, находящихся на ключевых позициях. В течение последующих недель ты должен докладывать обо всем, что покажется тебе необычным. Неважно, каким бы незначительным тебе это ни показалось, это может оказаться важным для нас. Тебе понятны эти инструкции?"

"Да", — ответил Туоми.

"Тогда повтори их", — приказал Галкин — Туоми повторил все безошибочно.

"Очень хорошо, — сказал Галкин. Он встал и начал вытягивать свою удочку. — Семья твоя в порядке, — сказал он. — Мне очень приятно сообщить тебе, что ко времени твоего возвращения, они уже поселятся в совершенно новой двухкомнатной квартире".

"Я рад слышать это, — ответил Туоми. — Теперь, что касается моей семьи, я бы хотел поговорить кое о чем с Вами. На протяжении почти года Центр не переслал мне ни одного письма. Все, что я получаю, это стандартная фраза: "Семья и дети здоровы". Я надеялся, что Вы привезете мне хотя бы фотографию".

"Ты же знаешь, что иметь при себе фотографию было бы опасно, — ответил Галкин слегка раздраженным тоном. Однако быстро положив руку на плечо Туоми, добавил, — кроме того, ты скоро увидишься с ними".

"И все же я хотел бы получать немного писем", — сказал Туоми.

"Ну ладно, я посмотрю, что можно будет сделать, — пообещал Галкин. — Ты хорошо поработал. Всегда помни, что мы рассчитываем на тебя. Счастливо".

В 11 часов 46 минут Туоми уехал со станции Грейстоун. Чтобы убедиться, что русские не следят за ним, он почти с час кружил вокруг холмов Йонкерса и лишь потом остановился возле телефонной будки рядом с небольшой столовой.

"Как прошла встреча?" — спросил Джек.

"Никаких трудностей, — ответил Туоми. — Но у меня есть, что рассказать вам".

Спустя более часа Туоми встретился с Джеком и Стивом на квартире ФБР в Джексон Хайтс. "Расскажи нам, что произошло, — сказал Джек. — Вопросы мы оставим на потом".

Агенты слушали его с профессиональной невозмутимостью, на их лицах лишь дважды мелькнуло нечто вроде повышенного интереса: первый раз, когда Туоми упомянул, что ему доверяются три шпиона, и второй раз, когда он перечислил полученные от Галкина новые задания. Однако как только отчет был окончен, Джек позвонил куда-то по телефону, разговор был очень кратким и таинственным. "У нас имеется нечто, что вам необходимо видеть немедленно, — сказал он в телефонную трубку. — Да, это будет готово сегодня вечером".

Агенты вместе с Туоми начали писать отчет обо всем, что сказал Галкин. Они работали всю вторую половину дня и даже ночью, без обеда, спеша приготовить отчет для отправки в Вашингтон. Уже было далеко за полночь, когда голодный, усталый, но ликующий Туоми отправился домой. По всей видимости, он уцелел как двойной агент, не вызвав при этом подозрений Центра. Скоро он сможет увидеть и обнять своих детей.

Сейчас все его мысли были заняты исключительно собой. Он не понимал, что его встреча на реке Гудзон и его новые задания можно отнести к историческому кризису. Еще меньше знал он о том, как много он сделал для усиления способности Америки справиться с этим кризисом.

Между апрелем 1959 года и сентябрем 1962 года Туоми обменялся с Москвой не менее, чем дюжиной посланий. Некоторые из них были написаны симпатическими чернилами и пересланы по почте, однако большинство были переданы через четыре выбранных для него тайника в Нью-Йорке. Установив слежку за тайниками, ФБР было в состоянии опознать разных советских агентов, оставлявших или забиравших послания. Эти агенты, за которыми следили с максимальной осторожностью, приводили. в конечном итоге, ФБР к другим тайникам и другим шпионам. Постепенно была раскрыта вся сеть советских шпионских операций в Соединенных Штатах.

По сегодняшний день имеют значение некоторые из последствий разоблачений ФБР. По этой причине никто не вдавался в подробности о размерах всего того, что было достигнуто. Вполне ясно, что анализируя приказы, передаваемые Москвой ее агентам в Америке, ФБР добилось понимания образа мыслей кремлевских руководителей, и это имело огромное значение. Уже в августе 1961 года директор ФБР Эдгар Гувер поставил Белый Дом в известность о том, что русские начали искать свидетельства того, что Соединенные Штаты собираются провести всеобщую военную мобилизацию. Начиная с 1962 года бесконечно участились настойчивые инструкции советским шпионам искать подтверждения этому.

Ранней осенью активность советской разведки встревожила американскую контрразведку. Соединенные Штаты не делали и не собирались делать ничего, что могло дать Советскому Союзу повод предполагать о готовящейся мобилизации в США. Почему же у русских был этот страх? Американские специалисты пришли к заключению, что Советский Союз занят какой-то деятельностью, в случае разоблачения которой Соединенные Штаты могут начать подготовку к войне.

Американские военные эксперты пришли к выводу, что предполагаемая советская операция должна быть проведена на Кубе.

Это заставило Соединенные Штаты возобновить разведывательные полеты У-2 над Кубой. Первый из этих возобновленных полетов над кубинской территорией подтвердил, что русские устанавливали ракеты с ядерными боеголовками, которые были направлены в самое сердце Америки.

Туоми, конечно, не знал ничего о кубинском ракетном кризисе до тех пор, пока президент Кеннеди не объявил об этом в своем чрезвычайном обращении. Но слушая президента, он испытывал те же чувства, что и большинство американцев. Он испытывал одновременно ужас при мысли о возможности ядерной войны и гнев на советское вероломство. Он был совершенно потрясен, когда понял, что полностью поддерживает Соединенные Штаты.

В воскресенье, когда кризис кончился советским обещанием убрать ракетные установки, Туоми пошел на футбольный матч между профессиональными командами "Джайентс" (Нью-Йорк) и "Редскинз" (Вашингтон). Толпа на стадионе nerta бб "усыпанном звездами флаге" с редким пылом и гордостью, а когда песня окончилась, мощный патриотический клич поднялся над стадионом. Туоми не отставал от остальных.

В тот вечер, сидя у себя дома, Туоми перестал, наконец, притворяться относительно своих чувств. Он признался себе, что целиком и полностью стал американцем. Его вера в коммунизм и преданность Советскому Союзу постепенно разрушались, начиная с того момента, когда он сел в самолет в аэропорту Внуково под Москвой в декабре 1958 года. Он не мог сформулировать для себя стадии собственной идеологической эволюции, не мог он также полностью понять того, что происходило с ним. В начале своего пребывания в Америке, он ко всему подходил с точки зрения коммунистических догм, заученных им механически. Если он сталкивался с фактами, которые не поддавались таким объяснениям, он просто отгонял их прочь. Повседневная жизнь в Соединенных Штатах постоянно оказывала на него сильное влияние.

Болес того, сближаясь все больше с агентами ФБР, он имел совершенно уникальную возможность наблюдать Советский Союз через КГБ и Соединенные Штаты — через ФБР. Он начал сравнивать те два общества, которые создали КГБ и ФБР.

Всю свою жизнь в Советском Союзе Туоми верил коммунистическим обещаниям Свободного и славного будущего. Он верил, что массовые аресты, чистки и убийства, производимые по приказу КГБ, были неприятными, однако необходимыми мерами для достижения благородной цели. Жизнь в Америке разрушила его веру в обещания коммунистов. Здесь права, свободы и возможности, невозможные в Советском Союзе, существовали на деле. Для большинства американцев свобода от страха и нужды не была теоретической абстракцией, а настоящей действительностью. В шумной и беспокойной жизни американского общества Туоми не смог разглядеть "зачатков саморазрушения", приписываемых ему марксизмом. Наоборот, в демократических изменениях он видел путь к избавлению.

Он не испытывал энтузиазма новообращенного, не испытывал догматизма верующего, к которому вера перешла по наследству. Его убеждения были сильнее потому, что выковывались они у него постепенно и очень болезненно, его собственными размышлениями. Подняв трубку, чтобы позвонить Джеку, он испытывал спокойную гордость.

"Ты помнишь, когда-то давно, когда мы встретились в хижине, я сказал, что есть много вещей, о которых я вам не буду рассказывать? — спросил Туоми. — Так вот, теперь я готов рассказать вам все".

"Каарло, ты уже готов довольно давно, — ответил Джек. — Но мы решили, что будет лучше подождать, пока ты поймешь это сам. Мы встретимся с тобой завтра в семь часов вечера."

В январе Туоми стал готовиться к "отпускной поездке" в Москву, как его инструктировал Галкин. Центр прислал ему фальшивый американский паспорт, метрическое свидетельство, вместе с приказом представить на рассмотрение план, который позволит ему выехать в мае или июне. В пакете из Москвы содержались также следующие инструкции: "На протяжении последующих двух месяцев удостоверься, есть ли ракетная база на расстоянии 3,5 км к югу от Свонтона в Фрэнклин Каунти, Вермонт. Если база существует, доложи, на каком берегу реки Миссисква она расположена и составь карту с ее точным расположением. Кроме того, определи, есть ли ракетная установка в двенадцати километрах к северу от Элизабеттауна, штат Нью-Йорк, в горах Адирондак. Будь чрезвычайно осторожен и заранее запасись объяснением, чтобы суметь объяснить свое присутствие в этих районах, если тебя спросят об этом. Жена и дети в порядке. Шеф".

В соответствии с приказом дать знать о получении донесения отправлением антисоветского заявления в делегацию при ООН, Туоми написал на открытке с изображением мадонны: "Господа, большинство членов ООН платят свои налоги без проволочек. Я не могу понять, как это такая большая и сильная страна как ваша заявляет о том, что не может платить своих долгов. Искренне ваш, М. Аклин".

ФБР переговорило с Питером Бербенком, главой пароходной фирмы, и Туоми сообщил Центру, что устроил себе отпуск с июня до сентября. Он докладывал, что объяснил своему начальнику о своем стремлении провести несколько месяцев в Финляндии в поисках родственников своих родителей.

Поездка в конце апреля в Вермонт и северную часть штата Нью-Йорк была настоящим развлечением. Обе базы находились именно там, где русские указали их местоположение (обе были ликвидированы с тех пор). Для Туоми было настолько легко отметить их на карте, что у него, Джека и Стива оставалось время имитировать рыбалку. В первую ночь они нажарили на огне на ужин свежепойманную форель, сидя у прозрачного ручья в Вермонте. В следующий вечер они наслаждались колбасой и оладьями на ежегодном фестивале Мейпл Шугар в Элизабеттауне. Туоми приехал отдохнувшим и успокоившимся, но в своей квартире он нашел ошеломившее его послание из Центра.

"Своим безрассудным и своевольным поведением Вы рисковали безопасностью как своей, так и Вашей миссии, — начиналось послание. — Вам было сказано представить на рассмотрение только план вашего отпуска, а не заниматься его устройством. Теперь же Ваше путешествие откладывается. Аннулируйте — все Ваши приготовления. Прекратите всяческие отношения с Вашими друзьями, чтобы позже не было необходимости объяснить Ваше отсутствие кому бы то ни было. Немедленно сообщите о Вашем согласии и готовности подчиниться. Шеф".

Реакция Москвы показалась Туоми иррациональной и невероятной. Он никоим образом не мог представить какой-нибудь план, связанный с отъездом из страны, не получив на это разрешение своего начальника. Кроме того, внезапный разрыв столь тщательно налаженных отношений с друзьями оказался бы куда более подозрительным, чем все, что он делал до сих пор. Теперь Центр приказывал ему отбросить все. В тот вечер он послал зашифрованный подробный разумный протест, прося Центр передумать.

Ответ из Москвы был кратким: "Прекратите все отношения с друзьями и ждите дальнейших инструкций. Шеф". Туоми стал волноваться еще больше, когда Центр не сигнализировал ему о получении его доклада и карт с ракетными установками. Прокравшись к тайнику, который он посетил за два дня до этого, он увидел, что они находятся все еще там в магнитной коробке.

"Что случилось?" — спросил он Джека и Стива.

"По-видимому, довольно многое, — ответил Джек. — Не остается ничего другого, как подыграть им и посмотреть, что получится".

Туоми не мог знать, что советская разведка в большей части мира извивалась в судорогах от травмы, вызванной разоблачением полковника Олега Пеньковского. Благодаря своей карьере и женитьбе Пеньковский занимал такое положение в советском обществе, которое давало ему доступ к секретам, за которые на Западе заплатили бы любую цену. Поставляемая им информация убедила Соединенные Штаты во время кубинского кризиса, что они обладают важным военным преимуществом перед Советским Союзом и что русским это было известно. Ему были известны поименно важные советские шпионы и советские операции. Теперь у русских не было уверенности, кто и как был скомпрометирован. Были уволены генерал Иван Серов, начальник военной разведки, и несколько из его высокопоставленных заместителей. Операции были остановлены в самом разгаре. Агенты переводились с места на место или же их массами привозили домой либо ради их безопасности, либо подозревая их. Результатом было смятение, граничащее с хаосом.

8 июня Центр дал знать о получении данных о ракетных установках, которые Туоми послал через другой тайник. Однако он не давал дальнейших наставлений и даже намеком не упоминал о его будущем. После работы в пятницу 28 июня он поехал на запад, намереваясь повидать друзей в Чикаго и поехать на несколько дней к северным озерам. В первый его вечер в Чикаго ему позвонили.

"Мне жаль портить твою поездку, — сказал Джек, — но случилось нечто важное. Тебе придется завтра во второй половине дня вылететь в Вашингтон. Закажи билет сейчас же и позвони мне. Я буду встречать тебя в аэропорту".

В Национальном аэропорту Вашингтона Туоми встречали Джек и Дон, старший агент, остановивший его на улице в Милуоки четыре года тому назад. Они поехали сразу же в номер в мотеле в Арлингтоне, штат Вирджиния. Два других старших агента ФБР уже ждали его там.

"Каарло, я думаю, что иногда ты задумывался над тем, как ты поступишь, если тебе придется решать, где провести оставшуюся часть жизни, в Советском Союзе или в Соединенных Штатах, — начал Дон. — Мне очень неприятно говорить тебе об этом, однако пришло время принять это решение. У нас есть основания полагать, что очень скоро тебя отзовут домой. Мы также думаем, что обратно тебя больше не пришлют.

Я уполномочен передать тебе, что ты волен ехать. ФБР сделает все возможное, чтобы твой отъезд выглядел как можно естественнее. Мы сделаем все возможное, чтобы помочь тебе. Они не вызывают тебя из-за того, что ты находишься под подозрением.

С другой стороны, Каарло, — и опять-таки я уполномочен правительством говорить об этом — мы будем рады, если ты останешься в Соединенных Штатах. Если ты решишь остаться, мы не сможем обещать тебе земного рая. Ты должен будешь самостоятельно встать на ноги, сам зарабатывать себе на жизнь. Однако мы сделаем все возможное, чтобы обеспечить твою безопасность и помочь тебе устроиться".

"Если я останусь, будет ли какая-нибудь возможность вывезти мою семью?" — спросил Туоми.

Дон покачал головой. "Нет никакой возможности".

"Если я вернусь, должен ли я буду продолжать работать на американскую разведку? Попытаетесь ли вы связаться со мной?"

"Совершенно исключено. Мы даем тебе слово, — поклялся Дон. — Что касается нас, ты будешь в Советском Союзе настолько свободен, насколько Это там возможно. И никто никогда не узнает, что происходило здесь".

Туоми предполагая, как Галкин сказал ему, что после временного отзыва он вернется в Соединенные Штаты. Он полагал, что сможет выдержать проверку на протяжении двух или трех месяцев пребывания в Советском Союзе, побудет с детьми еще раз и узнает, почему он не получил ни слова от жёны на протяжении двух лет. Он также лелеял надежду, малореальную, что в Москве сможет найти способ переправить в конечном итоге свою семью на Запад. Однако теперь…

У него не было иллюзий относительно жестокости выбора, стоящего перед ним. Если он останется в Америке, это будет означать, что он никогда нё увидится ни с детьми, ни с женой. Уехать — значило до конца жизни не увидеть Америки, прожить остаток жизни в обществе, от которого он духовно отрекся и которое начал ненавидеть.

Что случится с его семьей, если он откажется вернуться? Посадит ли КГБ их в тюрьму? Или же он поймет; тщетность наказания жены и детей, которые ни в коей мере нё были ответственны за его действия, которые не представляли никакой угрозы государству?

Что случится с его семьей, если через Некоторое время после его возвращения КГБ узнает, что он предал Советский Союз? Сможет ли он выдержать бесчисленные допросы без того, чтобы каким-нибудь ошибочным замечанием не выдать себя? Сможет ли он жить в Советском Союзе, постоянно подавляя убеждения, превратившие его в американца? Он пришел к заключению, что не сможет.

"Дон, может быть Каарло хочет остаться один некоторое время?"

— услышал он слова Джека.

"Нет, — ответил Туоми. — Я должен решить сейчас. Я решил остаться".

Агенты ФБР вскочили, окружили его и стали пожимать ему руку.

Со дня этого решения Туоми растворился в Америке. За эти годы он построил для себя вполне нормальную жизнь. Хотя он никогда не зарабатывал много, он имеет хороший дом и пользуется всеми материальными благами, которые предлагают Соединенные Штаты. Результатом его удовлетворенности является, главным образом, чувство физической и духовной свободы. Он владеет сорока акрами изолированной лесистой местности, где он любит часами охотиться и просто бродить. Срубив бесчисленное множество деревьев в годы своей юности, он испытывает удовольствие от того, что теперь сажает их и ухаживает за ними.

В окружающем его обществе он известен как умеренный республиканец, время от времени посещающий церковь, и как олицетворение порядочности. Та же обезоруживающая улыбка и манеры, поддерживавшие его в Москве, у "Тиффани" и нью-йоркской гавани помогли ему в его новой жизни приобрести много добрых друзей.

Несмотря на великолепные шпионские способности Туоми, в его жизненной истории остается много тайн. Каким образом стало известно ФБР о его прибытии? Как они узнали, кто он такой на самом деле? Туоми никогда не смог дать ответов на эти вопросы. Не сможет, вероятно, и КГБ.

Русские на протяжении нескольких лет не были уверены, что в действительности случилось с Туоми. Конечно, подозревали его в дезертирстве. Но они не были в этом уверены. Можно было допустить, что он неожиданно погиб, став жертвой хулигана или автомобильной катастрофы. С 1964 по 1971 годы его имя никогда не появлялось в списке мужчин и женщин, за которыми КГБ охотится по всему миру. Этот список, изданный засекреченной книжкой в синей обложке, распределяется между всеми резидентурами КГБ за границей и всеми отделениями КГБ в Советском Союзе. В нем содержатся краткие биографические данные разыскиваемого, его преступление и приговор, вынесенный ему во время судебного заседания или заочно. В недавнем списке, например, Юрий Носенко приговорен заочно, к "высшей мере наказания". То же касается большинства офицеров КГБ, находящихся сейчас на Западе.

В 1971 году, после того, как "Ридерс Дайджест" опубликовал в несколько измененной форме отрывок из рукописи этой книги, содержащий историю Туоми, ФБР предупредило его, что КГБ начал охотиться за ним. Его имя появилось в официальном списке тех, кого разыскивает КГБ, чтобы любым способом привести в исполнение приговор.