КГБ. Работа советских секретных агентов

II ТАЙНЫ ПУСТЫНИ

Силу и влияние КГБ можно оценить, взглянув глазами людей, оказавшихся втянутыми в тот мрачный зловещий мир, где царят слово и воля Комитета. Испытания, выпавшие на долю одного такого человека, Владимира Николаевича Сахарова, раскрывают перед нами исключительную картину влияния КГБ на продолжающийся кризис современной истории, помогают понять муки Ближнего Востока. Судьба Сахарова необычна. Жизнь, которую он вел среди привилегированных слоев советского общества, и положение советского дипломата за границей позволили ему проникнуть в истинную сущность событий, что редко доступно кому-нибудь вне КГБ.

Рассказанная ниже история основана главным образом на пространных беседах с Сахаровым. Откровенно, иногда с болью рассказывал он во время этих бесед о своих приключениях и переживаниях. Есть, однако, один период в его жизни, о котором он вынужден был умолчать. За исключением этого вся история рассказана так, как он ее прожил и прочувствовал.

В двадцать два года Владимир Николаевич Сахаров был человеком, которому завидовали буквально все: рост в сто девяносто сантиметров, вес более ста килограммов. Вьющиеся каштановые волосы, карие глаза, красивое лицо и репутация выдающегося человека. Он был из влиятельной и, по советским стандартам, состоятельной семьи. У него была изящная красивая жена-блондинка. Игорь Андропов, сын председателя КГБ, Михаил Цвигун, сын заместителя председателя КГБ, и Виктор Кудрявцев, сын Сергея Кудрявцева, этого старого специалиста по подрывной деятельности, были в числе его ближайших друзей.

Сахаров преуспел также и в занятиях на арабском отделении, самого привилегированного в Советском Союзе ВУЗа — Института международных отношений, где проучился пять лет. В будущем его ждала карьера дипломата, сулившая доход, неприкосновенность и материальные преимущества, обычно предоставляемые лишь верхушке Нового класса[11]

Весной 1967 года, попрощавшись с женой, ожидавшей первого ребенка, Сахаров уехал из Москвы на Ближний Восток для прохождения шестимесячной практики накануне окончания института. Он добровольно вызвался поехать в Йемен на должность консульского инспектора в Ходейде, стратегическом порту на Красном море. Он приехал туда в апреле. Температура достигала 128 градусов по Фарингейту, влажность — 98 %. Он впервые в жизни испытывал такую подавленность.

Беспрерывно потело тело, свежая рубашка в течение нескольких минут становилась совершенно мокрой, туфли распадались от влажности. Русская колония, состоящая из шестисот дипломатов и сотрудников КГБ, технического персонала, их жен и детей, жила в постоянном страхе перед опасными местными заболеваниями, с которыми врачи не могли бороться. Наибольший страх вызывало заболевание, от которого сильно повышалась температура, и смерть наступала от поражения или, как говорили советские врачи, "сгорания" мозга. Во избежание распространения этой болезни тела русских, умерших от нее, спешно вывозили в пустыню, обливали керосином и сжигали. Ужас наводили и обычаи страны. Русские содрогались при виде безруких людей, жертв древнего йеменского обычая, по которому ворам отсекались руки. Подозреваемых в преступлениях заключали в клетки или приковывали к столбам на базарной площади, где прохожие могли бить их, забрасывать камнями или плевать на них. Йеменцы испражнялись на улицах, пользуясь камнями вместо туалетной бумаги. В воздухе стояло зловоние.

Реальную опасность представляли и сами йеменцы, известные своим непостоянством, невозможно было предугадать их действия. Однако русские преувеличивали, питаясь слухами, лишь частично основанными на фактах. По сведениям, имевшимся в советской колоний, туземцы без предупреждения и какой-либо причины обстреляли американское посольство в Таизе и сожгли западногерманское посольство, убив при этом несколько человек. По другим слухам, широкораспространенным в советской колонии за год до этого мародеры в пустыне обезглавили двух сотрудников КГБ, приняв их за американцев, заблудившихся возле аденской границы.

Направленные в Ходейду русские селились вместе в квартирах, расположенных в тесном квартале, где не хватало воздуха, на каждые две семьи приходилось по одной кухне. Лишь стена отделяла этот квартал от территории китайского консульства. Часто глубокой ночью китайцы взбирались на стену и громыхали жестяными кастрюлями, трубили в рог и ругали русских. Иногда они меняли процедуру, разъезжая на машинах вокруг квартала и выкрикивая проклятия в портативные микрофоны. Разбуженные шумом дети русских плакали, раздраженные матери жаловались, а мужья беспомощно ругались. Советская политика запрещала любую ответную реакцию.

Несмотря на то, что русские купили свою власть над президентом Йемена Абдаллой аль Салалом, он боялся общаться с ними открыто в столице. Тогда КГБ приобрел в Ходейде дом для тайных встреч, и советский посол Мирзо Рахматович Рахматов время от времени, пересекая пустыню, ездил в Таиз для встреч с президентом. Однажды утром в конце апреля, приехав немного раньше назначенного времени, посол зашел в консульство и спросил Сахарова, чей дядя был его старым другом. Без всякого объяснения он объявил, что прежний консул в Ходейде, Иван Скарбовенко, не вернется из своего только начавшегося отпуска в Москве.

"Молодой человек, я поздравляю тебя. Отныне ты будешь исполнять обязанности консула, — важно заявил Рахматов, сердечно пожимая ему руку, — Скарбовенко заверил меня, что ты вполне в состоянии продолжать работу в его отсутствие, а я, зная твоего дядю, уверен, что ты справишься с этой работой до прибытия постоянного консула". Сахаров был слишком поражен, чтобы спросить, в чем состоят его новые обязанности. Посол спешно уехал, не предложив никакой помощи.

В консульстве в то время не было телефонов, и русские поддерживали связь часто с помощью разносимых записок. На следующее утро Сахаров получил записку, в которой говорилось: "Приходите повидать меня, пожалуйста". Записка была от Владимира Ивченкова, резидента КГБ, прикрывавшегося должностью главного инженера из Государственного комитета по экономическим отношениям. Крепкого сложения, блондин, под сорок, Ивченков был деловым напористым профессионалом, обладавшим кипучей энергией. Преданный своему тайному призванию, он обладал энциклопедическими познаниями в арабской культуре и подходил ко всем проблемам клинически. Он не пускался в длинные обсуждения и не отзывался презрительно об арабах, но часто говорил вновь прибывшим русским: "Египтянам необходимо сто лет, чтобы освоить наши методы, йеменцам — триста". Однако этим он не выражал своего презрительного отношения, а лишь высказывал бесстрастное суждение.

Пригласив Сахарова устроиться поудобней в кабинете с кондиционированным воздухом, Ивченков заметил: "Я полагаю, Вы знаете, кто я на самом деле". Сахаров кивнул.

"Позвольте мне быть совершенно честным и откровенным, — сказал Ивченков, закуривая еще одну из английских сигарет, которые он курил одну за другой. — Естественно предположить, что Вы будете работать со мной. Ваша молодость и прошлое могут оказаться очень полезными, к тому же Ваш арабский великолепен. Однако нашим первым долгом, Вашим и моим, — следить за нашими людьми. Я хочу получать отчеты обо всех, кто приходит к Вам. Я хочу знать, кто встречается с арабами, кто спекулирует валютой, кто с кем спит, кто недоволен — все, что происходит. Вы понимаете?"

"Отлично", — ответил Сахаров.

Щедро плеснув себе шотландского виски, Ивченков предложил: "Хотите немного?" Еще не было девяти часов утра, и Сахаров вежливо отказался.

"Если Вы собираетесь вести дела с арабами, Вы должны научиться пить и использовать алкоголь, — продолжал Ивченков — Он совершенно размягчает их".

"Нас учили, что их религия запрещает им пить’,’ — ответил Сахаров.

"Вот именно, — сказал Ивченков. — Они жаждут запрещенного и не могут справиться с ним".

Он начал свою лекцию, без устали расхаживая по кабинету.

"Посади араба за стол, уставленный бутылками. Предложи ему, содовой и орехов, а сам пей виски и говори, объясни ему, насколько оно снимает напряжение. Скажи ему, что государственные дела важнее народного обычая и потому ему позволяется пить виски. Начав, араб не может остановиться. Когда он уже в должной степени пьян, он согласится с чем угодно и подпишет что угодно, Шеленков[12] получил за это благодарность. Он практически довел министра иностранных дел до полного отупения и сфотографировал все, что у того было в портфеле".

В то время, как Ивченков располагал полной и тайной властью над русскими в Хоцейде, Сахаров, исполняющий обязанности консула, стал тем человеком, к которому они приходили за помощью в личной жизни, в случаях споров и других неурядиц. Живущие все вместе в крошечных и душных квартирках, скучающие жены дипломатов ссорились, даже таскали друг друга за волосы из-за пользования кухней, ванной или еще более незначительных вещей. Этническое соперничество вело к дракам между техническими работниками, набранными из разных советских республик. Сахаров, вызванный однажды ночью, чтобы разнять дерущихся армянина и казаха, нашел одного с переломом руки, а другого — ноги.

Никому не удалось бы сгладить все то людское раздражение, с которым ему приходилось бороться. Однако он пытался — терпением, умом, состраданием. Вскоре Володя, как звали его обожатели, стал известен всей колонии как честный и сочувствующий третейский судья, "хороший парень", слишком молодой, чтобы пропитаться бюрократическим цинизмом.

Понятно, что все это время Сахаров тайно доносил обо всем Ивченкову, дававшему ему все более существенные задания — выяснение, кто из йеменцев сочувствует китайцам, кто в египетских вооруженных силах, расположенных в Йемене, может быть потенциальным агентом КГБ, кто из арабов сможет помочь проникнуть в районы нефтехранилищ Адена. Оба встречались почти ежедневно и часто, испытывая симпатию друг к другу, засиживались допоздна за выпивкой.

После июньской арабо-израильской войны китайцы усилили свою пропаганду при помощи листовок и через громкоговорители, обвиняя русских в том, что они явились причиной арабского поражения. Сахаров был так занят попытками КГБ отразить китайскую кампанию, что совершенно не занимался своими административными обязанностями. Утром 10 июня он один работал в консульстве, надеясь разобрать пачку накопившихся бумаг. Около десяти часов утра он услышал какой-то зловещий шум на улице и, взглянув в окно, увидел авангард приближающейся разъяренной толпы йеменцев. Если бы Сахаров бежал, ему, возможно, удалось бы спастись. Вместо этого он решил уберечь консульство, заперев двери на запоры, закрыв окна и включив всюду свет, чтобы создалось впечатление, присутствия других.

К тому времени, когда он кончил все приготовления, здание окружило около 1 500 взбешенных йеменцев, выкрикивающих китайские обвинения о советском вероломстве. В здание летели камни, и когда вокруг него стали сыпаться осколки из разбитых окон, он залез на крышу. Оттуда он посмотрел на кричащую толпу, вооруженную длинными кривыми ножами и старыми английскими винтовками. Вспомнив о нападениях на американское и немецкое посольства, он подумал, что кому-нибудь обязательно придет в голову поджечь консульство.

Сахаров допускал мысль о том, что ему. возможно, придется умереть насильственной смертью, возможно, даже в бесчестии. Хотя он и боялся этого, но был готов, при условии, что смерть его будет иметь смысл и послужит делу. Но умереть теперь, не успев ничего завершить, быть сожженным или разорванным безумными людьми в богом забытом несчастном арабском городе — это бессмысленно и ужасно. Ударяя кулаком по ладони, он проклинал себя, что не убежал.

В этот момент он услышал выстрелы в воздух из винтовок и рычанье грузовиков, привезших египетских солдат, чтобы рассеять толпу.

Назавтра Сахаров был героем. Его честные попытки объяснить, что он почти ничего не сделал, отнесли к его скромности, качеству, очень присущему настоящему мужеству. Для всех в колонии он был русским храбрецом, ставшим на защиту своей страны от этих отвратительных "желтых полулюдей" и победившим. Посол послал гордые поздравления. Ивченков обнял и поцеловал его. Рабочие громко приветствовали его, а дети кричали: "Володя! Володя! Володя!"

В течение всего лета Сахаров все больше и больше стремился домой, чтобы увидеть свою маленькую дочку Екатерину, родившуюся в мае. В сентябре, вечером, накануне его отъезда в Москву для завершения занятий в Институте международных отношений, Ивченков организовал прощальный обед. Когда другие русские стали уходить, он настоял, чтобы Сахаров остался. "Я хочу дать Вам прочесть кое-что", — сказал резидент. Это был отчет о работе Сахарова в Йемене. Все перечисленные факты были правильными, но они были так искусно описаны, что вся характеристика в целом сильно преувеличивала достижения Сахарова. Каждый по прочтении этой оценки пришел бы к выводу, что Сахаров — исключительно одаренный молодой человек, с природным талантом работника разведки большого масштаба. "Как Вы думаете, нужно прибавить что-нибудь?" — спросил Ивченков.

"Она и так слишком хороша", — ответил Сахаров.

"Ну, я думаю, Вы заслуживаете этого, — сказал Ивченков. — В любом случае, в Москве она вреда не принесет. А теперь — отметим событие".

К четырем утра оба были уже довольно пьяны, и Ивченков заявил, что они должны пойти освежиться, искупавшись в Красном море, и тогда смогут пить дальше. Когда они, пошатываясь, шли к пляжу, он хвастался своим мастерством в карате. Британская разведка символизировала для него идеал профессионала, и он убедил себя, что все сотрудники ее были знатоками карате. Недавно он заказал книгу о карате, чтобы стать равным своим ловким британским соперникам. Уже в воде он решил продемонстрировать свое умение на Сахарове, и оба чуть не утонули, борясь в теплом море. Раскрасневшийся от смеха, проникнутый чувством дружбы Сахаров думал, что никто не может иметь лучшего друга.

В Москве, придя в себя от несметного числа устроенных в его честь вечеринок, Сахаров пошел навестить Скарбовенко, консула, так странно не вернувшегося обратно в Ходейду. При виде его Сахаров поразился: за несколько месяцев тот постарел на десять лет. Скарбовенко с горечью рассказал, что произошло.

Его жена долгое время мечтала о морском путешествии, поэтому он решил плыть морем из Александрии в Одессу. Жена его еще никогда не была так счастлива. Она предвкушала каждый час поездки, надеясь купить в Египте красивый местный ситец и нашить себе платьев на всю жизнь. Полная решимости привести в исполнение все свои мечты, она купила в Йемене доллары для использования в Египте и на корабле. Она знала, что русским запрещено заниматься валютными сделками. Но постольку, поскольку так много русских нарушало эти предписания, она не очень-то скрывала, что сделала эту покупку. Ивченков узнал об этом и непонятно почему решил доложить о ней в Центр. По прибытии в Москву его вызвали в Министерство иностранных дел, понизили в должности и наложили запрет на выезд за границу.

"И это сделал Ивченков?!" — воскликнул Сахаров.

"Ивченков сделал это, сказал Скарбовенко, кивая головой. — Я думал, что сн был моим лучшим другом. Помнишь, я говорил тебе в прошлом году, если тебе будет нужна помощь, ты можешь довериться Ивченкову".

"Я не могу поверить этому", — сказал Сахаров.

"Ты уж лучше поверь, ответил Скарбовенко. — Мне уже поздно, но у тебя еще есть время. Ты должен научиться остерегаться чекистов. Они занимают самые высокие посты, но это самые низкие люди в нашем обществе. Всю свою жизнь они предают и продают людей. Они продают нас в МИДе, они продают членов партии, они продают один другого. Потом эти сукины дети убегают в Америку и продают весь советский народ.

Чекисты вызовут тебя конечно; они захотят сделать тебя одним из своих. Послушай меня, Володя. Не имей с ними ничего общего!"

Однако Сахаров по причинам, известным лишь ему одному, уже решил, что если чекисты свяжутся с ним, он ответит им так, как они хотят. История со Скарбовенко только укрепила его решение стать сотрудником КГБ.

Вызов пришел в ноябре. Заведующий преподавательским составом института, сам сотрудник КГБ, дал Сахарову листок бумаги и сказал ему, чтобы тот связался по телефонному номеру, написанному на нем. Он так и сделал и получил указание явиться назавтра в десять часов утра в контору на Неглинной улице, в полуквартале от площади Дзержинского, и спросить "Василия Ивановича".

Часовой провел Сахарова в приемную, вся мебель которой состояла из деревянного стола и двух стульев. Василий Иванович, полный, средних лет мужчина с совершенно белыми волосами и отеческими манерами, вежливо приветствовал его. "Вы понимаете, конечно, что я представляю самую уважаемую в Советском Союзе организацию — Комитет Государственной Безопасности при Совете Министров СССР, — начал он.

Цель разговора с Вами — объяснить некоторую часть деятельности нашей организации и предложить Вам стать ее членом. Мы наблюдали за Вами во время последнего года Ваших занятий. Нам известно, что Вы знаете английский и арабский языки. Вы получили самую высокую характеристику от института, а Ваша работа в Йемене была исключительной. Поздравляю Вас. В наше время мы нуждаемся в одаренных образованных молодых людях, способных содействовать успехам нашего государства в международной сфере".

Дальше он перечислил многочисленные преимущества, которые предоставляет КГБ, включая немедленное получение в постоянное пользование хорошей квартиры в Москве, а также ежегодно — нового гардероба: костюмов и обуви. Не умаляя значимость Министерства иностранных дел, он подчеркнул, что сотрудники КГБ за границей имеют большее влияние, больше возможностей и денег, чем обыкновенные советские дипломаты. "В то же время Вы будете обладать престижем и привилегиями дипломата, и все Вас будут считать таковым. Для молодого человека наша работа гораздо более интересна и полна вызова. Я не буду говорить, что она совершенно безопасна. Однако я могу заверить Вас, что вся мощь Советского Союза стоит за Вами".

Беседа, которая была в сущности инструктажем, длилась около двух часов. Сахаров понял, что после специализированного курса КГБ, рассчитанного на год или два, его, возможно, прикрепят к американскому отделу Первого главного Управления и направят в Вашингтон или Нью-Йорк. Однако он догадывался, что время от времени его будут использовать как арабиста и посылать работать против Соединенных Штатов в арабских странах.

"Вы можете обсудить наш разговор с Вашим отцом, если хотите, — сказал сотрудник КГБ. — Однако больше Вы никому не должны упоминать о нем, ни Вашей жене, ни матери. Вы можете обдумать все в течение нескольких дней, но мне было бы приятнее услышать о Вашем решении сейчас".

"Мне оказана большая честь предоставлением возможности служить советскому народу, — ответил Сахаров. — Я принимаю ваше предложение и торжественно обещаю всегда стремиться быть достойным этого".

Это было все очень просто. КГБ несомненно заметил Сахарова, используя своих сотрудников и осведомителей при институте. Однако не было никакого исследования его прошлого, никакого изучения его идеалов или стремлений, никакой попытки выяснить, о чем он думает на самом деле. Причиной этого недосмотра был тот факт, что КГБ оказывал семье Сахарова большое доверие. Его отец был курьером Министерства иностранных дел, что в Советском Союзе является работой куда более важной и значительной, чем на Западе. На протяжении двадцати лет он успешно доставлял советские секреты по всему земному шару, одновременно оказывая КГБ множество полезных услуг. Как следствие, у него было большое количество влиятельных друзей из КГБ в Москве и многих иностранных столицах. Более того, дядя Сахарова был заместителем директора архива при Министерстве иностранных дел; его дедушка, не раз награжденный полковник Красной Армии, работал в Центральном Комитете. Теща его была кремлевским психиатром, которой доверялось лечение руководителей партии; ее отец был начальником концентрационного лагеря для политических заключенных, еще одна важная должность в Советском Союзе. КГБ было известно также, что ближайшими друзьями Сахарова были сыновья самых высокопоставленных сотрудников. Все у него было идеальным — его воспитание, прошлое и окружающая его среда, образование и применение всего на практике. Он представлял собой квинтэссенцию Нового класса.

Семья Сахарова, начиная с раннего детства, внушала ему, каковы ценности и цели этого класса: приобретение и сохранение особых привилегий, материальной собственности и общественного положения. Семья осторожно руководила им в выборе товарищей, дабы он не общался ни с кем из нижестоящих. Допускались дети крупных партийных работников, сотрудников КГБ и должностных лиц; отнюдь не дети врачей, инженеров и рабочих. В детстве, знакомясь с новым возможным товарищем, Сахаров первым делом спрашивал: "А кто твой отец?" Его семья без всякого стеснения баловала его заграничными вещами, символом высокого положения. Его отец, имея дипломатический паспорт и высокопоставленных друзей, имел постоянный доступ к долларам и западным товарам. Проданные в Москве, эти доллары превращались в целое состояние в рублях, а оставшиеся он расходовал на приобретение по дешевой цене западных товаров в особых магазинах, принимавших только твердую валюту. Уже в раннем возрасте Сахаров выяснил, что услуги можно купить ценой заграничных вещей. Однажды он сопровождал отца в лабораторию КГБ. скрытую в старом доме на Садовом кольце, чтобы исправить магнитофон фирмы Ай-Би-Эн. Отец роздал техникам КГБ в качестве вознаграждения парксровские ручки и ронсоновскис зажигалки.

Фактически все. что было в удобной квартире Сахарова, расположенной возле американского посольства, пришло из-за границы. Большая часть мебели была скандинавской; холодильник — финский, пылесос — фирмы Гувер, стереопроигрыватель — Филипс, телевизор — фирмы Эр-Си-Эй, радиоприемник — фирмы Грундиг, душевая головка — от Серса Ребак. "Нескафе" было первым кофе, который попробовал Сахаров; его первая сигарета была марки "Уинстон", а первое виски — "Уайт Хоре" ("Белая лошадь"). Его парадный костюм был куплен у братьев Брукс, а любимый твидовый пиджак — в английском магазине в Копенгагене. Он хвастался коллекцией более, чем в пятьсот американских пластинок, любимыми из которых были пластинки Стэна Кентона, Глена Миллера, Кан-нонболл Аддерли, Фрэнка Синатры, Дейва Брубека и Пегги Ли.

Со всей этой роскошью отец Сахарова привозил также чудесные рассказы о Западе, особенно о Вашингтоне, который любил. "Там бы я хотел прожить свою жизнь, — говорил он своему сыну. — Это город по моему вкусу — тихий, красивый, приветливый. Люди живут в своих собственных коттеджах. Если им хочется куда-нибудь поехать, они просто садятся в свои машины и едут". В 1960 году, вернувшись из поездки в Вашингтон, он заметил: "Америка — самая счастливая страна в мире. Это написано на лицах людей. Что бы тебе ни говорили, я видел это своими глазами".

Отец Сахарова, тайно восхищаясь Соединенными Штатами, не имел крупных поводов для недовольства советской системой, благодаря которой процветал. Однако поскольку мать Сахарова сама часто путешествовала во время длительных отлучек отца, он большую часть года проводил со своими дедушкой и бабушкой, которые; хотя и по-разному, были настроены крайне антисоветски.

Его бабушка, унаследовавшая от своих турецких предков смуглую кожу, цыганскую красоту и непокорный, неукротимый характер, ненавидела все советское. "Чушь! — обычно восклицала она, читая "Правду". — Все, что печатается в советской прессе — это чушь. Сегодня вечером мы услышим правду по "Би-Би-Си". Сахаров часто засыпал, слушая "Би-Би-Си" или "Голос Америки" по радиоприемнику американского производства с незаглушенными частотами.

Дедушка Сахарова был примерным офицером, чья военная карьера и политическая надежность пронесли его через все чистки и благодаря которым он получил должность в Центральном Комитете. Во время революции, молодым коммунистом-идеалистом, он воевал в особых отрядах ЧК, а позже помогал уничтожать несдавшихся антикоммунистов и преступные банды мародеров, переполнявших страну. В 1941 году в битве за Москву он был награжден двумя орденами за храбрость. Тем не менее чистки 1936-38 гг., в которых погибла большая часть его армейских друзей, а также последующее официальное признание массовых убийств во времена Сталина, заставили его испытывать лишь презрение к тому делу, которому он посвятил большую часть своей жизни. Кроме его собственного комфортабельного существования, его заботило теперь лишь будущее внука.

Когда Сахарову исполнилось двенадцать лет, дедушка взял его с собой на прогулку в парк и обратился к нему в очень серьезном тоне, подводя итог той философии, с которой Сахаров должен был вырасти. "Нашим обществом управляет небольшая группа людей, — начал старик. — Ты можешь вести достойную жизнь, только став членом этой группы. Совершенно недостаточно находиться на периметре; ты должен проникнуть во внутренний круг, а это нелегко. Однако этого можно добиться прилежной работой и занятиями. Если ты будешь работать и учиться, я тебе дам все, что угодно, куплю все, что ты захочешь.

На твоем пути вверх своими молодыми глазами ты увидишь творимые жестокости и несправедливости. Ты не сможешь ничего изменить. И совершенно напрасный труд переживать о том, чего не можешь изменить. Как только у тебя будут деньги и положение, ты научишься закрывать на все глаза и жить своей жизнью".

В семье было решено, что самый верный путь в этот внутренний круг лежит через Институт международных отношений, после окончания которого учившиеся там студенты начинали карьеры, дающие положение и возможность работать за границей, а значит и деньги. Институт был почти исключительно заповедной территорией Нового класса. Но даже при таком положении на каждое из шестисот мест было по пятнадцать кандидатов, каждый с нужными семейными рекомендациями, и конкурс был тяжелым. Таким образом, семья Сахарова посвятила все его отрочество той подготовке, которая принесет ему необходимые преимущества в соревновании.

Он плавал, занимался боксом, борьбой, играл в теннис и завоевал третье место в московском турнире по гребле — все потому, что легкоатлетические достижения были большим плюсом. Он брал частные уроки по немецкому языку и фортепиано, потому что знание иностранного языка и музыки уведет его еще дальше от других юношей. После издания хрущевского Указа о том, что предпочтение будет оказано тем кандидатам, которые работали на какой-либо работе, в отличие от тех, кто не работал, дядя Сахарова через посредство своего друга организовал для него "работу" в физической лаборатории средней школы. В течение двух лет он получал зарплату, якобы работая с 8.00 до 17.00 часов, посещая одновременно вечернюю школу. В действительности, он появлялся по утрам, чтобы приготовить заданные в школе уроки и уходил сразу после обеда заниматься спортом. Институт требовал от каждого кандидата одобрительную характеристику комсомола. Чем более блестящей была рекомендация, тем лучше были шансы кандидата. Сахаров считал комсомол плебейской бессмыслицей и хотя платил членские взносы, чтобы не потерять комсомольский билет, он не снисходил до комсомольских собраний. Однако его отец позвонил своему приятелю, в то время секретарю Московского горкома комсомола. Имело место короткое обсуждение портативного телевизора фирмы "Эр-Си-Эй". Результатом была характеристика, написанная этим секретарем, в которой Сахаров был представлен как честный искренний ленинец и настоящий юноша-коммунист.

В июне 1962 года Сахаров сдал пять вступительных экзаменов. Первым было сочинение на политическую тему, по которому отбор шел совершенно субъективно. Целью его было исключить всех кандидаток женского пола, за исключением дочерей высокопоставленных партийных чиновников. Если исключенные девушки были привлекательны, они, в конечном итоге, становились машинистками или стенографистками в МИДе; если они были талантливы, их посылали в Институт восточных языков. На втором экзамене задавались вопросы стандартного типа по географии, дополняемые вопросником, подобранным индивидуально для каждого кандидата. Задавая трудные вопросы одному и легкие другому, экзаменаторы проваливали тех, кто не имел за собой достаточного влияния семьи. Из двадцати пяти возможных баллов Сахаров набрал двадцать четыре, и семья праздновала это событие в течение всего конца лета.

Принятые в институт студенты становились отборной кастой, которая признавалась всеми как источник, дающий будущих правителей. Взрослые считались с ними, молодежь из других вузов завидовала им, а девушки считали замужество с одним из них своего рода билетом в безопасную, богатую и хорошую жизнь. Среди самих студентов поддерживалась атмосфера утонченного снобизма. Относительно небольшое число юношей простого происхождения, принятых в институт для видимости или потому, что работали на КГБ, составляли низший слой. Не будучи выходцами из влиятельных семей и вынужденные существовать на месячную стипендию в сорок рублей (приблизительно та сумма, которую Сахаров тратил ежемесячно на такси для поездок в институт и обратно), они охотно соглашались быть осведомителями, получая взамен покровительство КГБ. Положение других студентов зависело большей частью от положения их отцов. Если в карьере отца была перемена к худшему, сын его страдал от этого в социальном смысле. Дмитрий Тарабрин до того, как его отец был внезапно отстранен от работы в американском отделении КГБ, считался самым способным и популярным среди молодых людей в институте. Как только слухи об этой немилости достигли студентов, Дмитрия перестали приглашать на интимные вечеринки. Через год, когда Дмитрий стал носить советскую одежду вместо прежней американской, его совершенно изгнали из компании. Игорь Андропов, чей отец должен был вскоре стать председателем КГБ, был сам себе хозяин. Ему одному позволялось пропускать лекции, когда хотелось. Когда после затянувшихся каникул в Венгрии он приехал совершенно неподготовленным к сдаче годовых экзаменов, профессора приходили к нему домой и принимали у него экзамены отдельно, по особой программе.

За исключением некоторых курсов, посвященных исключительно политическим занятиям, учебный план института был избавлен от пропаганды. Совершенно исключительным было преподавание языков, топографии и военной разведки. В атмосфере полувоенной дисциплины, искусно введенной сотрудниками КГБ из преподавательского состава, и сознания, что они окружены осведомителями КГБ, студенты серьезно занимались в течение всего дня. Вне института, однако, большинство из них, включая Сахарова и его друзей, вело жизнь, граничащую с распутством, и большинство из них успевало напиваться почти ежедневно. Конец недели посвящался пьянству и сексуальным оргиям, происходившим в квартирах студентов, чьих родителей не было дома. Одна из таких оргий произошла весной 1964 года в квартире родителей Игоря Андропова; по окончании ее Сахаров заснул с одной из девушек на кровати человека, который возглавляет сейчас КГБ.

Принуждаемый с самого детства помнить о классе, к которому принадлежал, и избегать стоящих ниже его на социальной лестнице, Сахаров совершенно не имел приятелей вне стен института, за исключением близких друзей семьи. Он покупал в особых магазинах, доступ в которые закрыт для простых граждан; отдыхал на государственных дачах, куда не допускалась широкая публика; обедал в ресторанах, которые были доступны лишь иностранцам и олигархии. Он предпочитал даже ездить в такси, чем в метро, чтобы не смешаться и не стать частью толпы. Вплоть до 1964 года, когда ему было уже девятнадцать лет, он по-настоящему не общался с простыми людьми.

Летом 1964 года он проводил свои каникулы в Эстонии, тратя деньги, которые дал ему дед в качестве вознаграждения за высокие отметки в институте. Несмотря на то, что этот маленький прибалтийский народ попал под русскую оккупацию уже в 1940 году, что было частью сделки с Гитлером, эстонцы упорно боролись за сохранение своего языка и культуры. Сахарову там очень понравилось. Однако он постоянно ощущал угрюмую враждебность, которую эстонцы выказывали при каждом удобном для них случае. Однажды его умышленно направили в совершенно другую сторону от нужного ему места после того, как он два раза спросил, как ему туда пройти. Продавцы в магазинах делали вид, что совершенно не замечают его, если там были другие покупатели. Однажды вечером в вестибюле таллинской гостиницы он встретил экипаж самолета Аэрофлота, пригласивший его отпраздновать день рождения в ресторане, где имелся джазовый оркестр. В тот момент, когда их опознали как русских, оркестр прервал свою игру в середине мелодии и начал исполнять "Дойчланд юбер аллее". Многие из присутствующих поднялись и запели этот старый немецкий гимн, присоединяясь к оскорблению русских.

Как-то Сахаров увидел в магазине мужчину, покупающего удочку. Он тоже решил купить такую.

"Они есть только на витрине, а не в продаже", — ответил продавец, невысокий худощавый мужчина лет под 60.

"Но я только что видел, как Вы продали одну", — настаивал Сахаров.

"Только на витрине", — повторил несдающийся эстонец.

"Послушайте, что Вы имеете против меня? — воскликнул раздраженный Сахаров. — Чего Вы хотите?"

"Мы хотим, чтобы вы убрались и оставили нас в покое", — ответил продавец.

В сентябре 1965 года Сахаров еще раз столкнулся с простыми людьми. Утром во время лекции парторг института объявил: "Все студенты в течение шести недель будут помогать нашим колхозникам. Мы выезжаем завтра, чтобы продемонстрировать нашу солидарность с колхозом. В 07.00 часов будьте здесь в подходящей одежде". Хотя Сахаров и его друзья никогда еще не видели колхоза, они читали в официальной прессе множество описаний колхозной жизни в виде сцен пасторального счастья, рожденного полезным трудом. Трясясь в автобусе, едущем по неровной ухабистой дороге по направлению к колхозу, находящемуся в каких-нибудь ста пятидесяти километрах к северу от Москвы, они предвкушали новый вид развлечения на природе. Однако первые двадцать четыре часа в колхозе оставили их совершенно недоумевающими и подавленными.

Колхозники теснились в одно- и двухкомнатных деревянных избах, расположенных в виде дуги посреди картофельного поля. В избах этих были земляные полы и никакого намека на водопровод или электричество. То небольшое количество тепла, которое было в них, давали маленькие дровяные печурки. В колхозе был один единственный полуразвалившийся магазинчик, в котором продавались хлеб, водка, консервы и всякая всячина, но его полки были почти совершенно пусты. Много лет тому назад московские плановики отправили в этот магазин одно пианино и два мотоцикла. Так они и стояли до сих пор, непроданные и покрытые засохшими плевками полных презрения людей, не имеющих возможности ни купить их, ни пользоваться ими. В течение первого дня студенты три раза ели молоко с картофелем. Как потом оказалось, молоко и картошка были той единственной пищей, которую они получали в течение последующих шести недель, за исключением четырех дней, когда был хлеб.

Физически хорошо развитые, выросшие в деревне, молодые люди спасались из колхоза, уходя в армию; а более привлекательные девушки спасались замужеством. Пожилые люди или калеки монополизировали работу на сельскохозяйственных машинах. Они не выходили на работу в поле, оправдывая свою лень то поломкой машин, то избытком работников. Женщины помоложе, прикованные к колхозу своей непривлекательностью, неистово боролись за работу на неразвитом молочном хозяйстве колхоза. Таким образом, обработка полей сбор картофеля — приходилась на долю старых женщин и детей, которые работали с 8 часов утра до шести часов вечера по шесть дней в неделю.

Для взрослых колхоз был миром без проблеска надежды; ничто, кроме алкоголя, не вносило разнообразия в их тяжелую жизнь. Река была единственным местом купания, но ее воды в течение всей осени и весны были такими холодными, что купание было большой редкостью. Не имея условий и желания следить за своим внешним видом, лишенные чувства собственного достоинства и самоуважения, они разговаривали друг с другом на таком отвратительном злобном языке, что Сахаров был шокирован. Со студентами они говорили с еще большей ненавистью, потому что те символизировали для них то положение и будущее, какого они никогда не смогут достигнуть.

Сахаров больше всего сочувствовал женщине, которую вынудили вместе с дочкой освободить избу для него и еще десяти его однокашников. Это была коренастая усталая женщина с прямыми тусклыми волосами, несчастным лицом, покрытым морщинами и темными родинками. Ей было предписано являться каждое утро и вечер и варить картошку студентам, вытеснившим ее. Стыдясь своего невольного участия в ее выселении и тяготясь ее прислуживанием, Сахаров пытался сдружиться с ней, но все его усилия оказывались безрезультатными, пока он не сообразил дать ей бутылку водки. В первый раз за все время он видел, что она улыбается; и после этого она оставалась иногда вечером поговорить с ним немного.

Ее мечтой было иметь корову. То молоко, которое она продавала бы или пользовалась сама, дало бы ей некоторую толику свободы. Сам факт владения коровой дал бы ей преимущество перед соседями. Ранее государство позволяло каждой семье в колхозе иметь одну корову и небольшой участок земли. Хрущев отменил эту привилегию, заявив, что люди будут работать в колхозе с большей продуктивностью, если их не будут отвлекать собственные хозяйства. Однако большая часть конфискованных коров погибла, поскольку у колхоза не было достаточно фуража. Больше того, люди не стали работать энергичнее на полях, и количество выращиваемой продукции уменьшилось. Теперь государство опять позволило иметь корову и участок земли. Но у женщины не было денег купить корову и семена.

Те немногие вещи, которые Сахаров привез с собой в колхоз, были уложены в голубую летную сумку авиакомпании КЛМ, подаренной ему отцом. В октябре, перед возвращением студентов в Москву, он отдал эту сумку женщине, сказав при этом: "Я хочу подарить вам это". Она раскрыла ее и увидела там бутылки с водкой и около ста рублей, все бывшие у Сахарова наличные деньги. "Для коровы", — добавил он. По морщинистому лицу женщины текли слезы.

Таким образом, вся сахаровская жизнь не дала ему возможности ни общаться с советским народом, ни заботиться о нем. Влияние семьи, классовая принадлежность и образование учили его, что единственной целью в жизни является преследование своих собственных интересов. Однако возвращаясь обратно в Москву, думая о колхозе и Эстонии, ему пришло в голову, что существует, возможно, и другая жизненная сторона.

Этой осенью, на одной из вечеринок, Сахаров заметил восемнадцатилетнюю девушку с золотыми шелковистыми волосами, зелеными глазами, точеными чертами лица и великолепно сложенную, что заставляло мужчин смотреть ей вслед. Напоив до потери сознания ее сопровождающего, он галантно предложил отвезти ее домой в такси. Вместо этого он привез ее на ночь на квартиру деда.

Эта очаровательная девушка, Наталья Палладина, была так же талантлива, как и красива. Обладая природной сообразительностью, она быстро и с легкостью осваивала все, за что принималась, будь то балет, или кухня, иностранные языки или любой вид искусства, светские манеры или марксистская теория. Наталья была еще более избалованным ребенком Нового класса, чем даже Сахаров. Ее мать, врач-психиатр, решила, что дочь станет будущей королевой Советского Союза. Она ваяла свою дочь с самого ее детства, имея в виду, что та будет исполнять эту роль. Утонченность и величественные манеры, обладанием которых Наталья была обязана строго контролируемому воспитанию, позволяли ей завоевывать юношей. Однако обольстительная внешность материнскими стараниями скрывала эгоистичный, своенравный и меркантильный характер.

После знакомства с Натальей семья Сахарова пришла от нее в восторг. Ничего более важного, чем выбор жены для него, не существовало. Уже в ранней юности с молчаливого поощрения родителей он приводил на ночь девушек, они только не позволяли эмоциональных привязанностей. Их целью было не только знакомство с девушкой; они потворствовали его природным нуждам, дабы сексуальный импульс не повлиял на его женитьбу. Наталья олицетворяла собой их идеал. В ней они видели все качества, требовавшиеся его карьере. "Эта девушка создана для тебя!" — восторгался его отец, немедленно решивший поддержать этот брак и осыпавший Наталью подарками из Нью-Йорка, среди которых был меховой жакет от Сакса. Мать Натальи, очарованная не меньше как Сахаровым, так и его предстоящей карьерой, стала такой же ревностной сторонницей этого брака.

Сахарова и Наталью связывало сильнее всего физическое тяготение друг к другу. Под влиянием этого фактора и из-за давления родителей они поженились в ноябре 1965 года. Однако вскоре разница характеров, темперамента и мировоззрения послужили причиной острого конфликта. Пресыщенный своим материальным воспитанием, глубоко затронутый виденным в Эстонии и в колхозе, Сахаров перестал считать роскошь, привилегии и положение пределом всего. В поисках других идеалов он начал читать подпольную литературу, а Солженицын стал для него возвышенным примером мужества и русского патриотизма. Он не до конца разделял те предрассудки и классовый снобизм, которым его учили с детства. Он смог воспитать в себе терпимость и сочувствие к другим людям, что позволяло ему интересоваться вещами, находящимися далеко вне круга его собственных интересов. Наталья же всем сердцем принимала материализм Нб-вого класса и те его стремления, которые Сахаров теперь отвергал. Солженицына она считала глупцом за то, что он не смог использовать свой талант, служа государству, пожиная взамен богатый урожай. Для нее причиной раздражения или гневной вспышки могло послужить малейшее неисполнение ее прихотей. Они ссорились часто, и ссоры были бурными. Иногда, после таких споров, они не разговаривали днями. Если бы не рождение Екатерины и не сознание того, что развод помешает им в достижении их общей цели — поездки за границу они бы непременно расстались.

В ноябре 1968 года, как только Сахаров заявил о своей готовности вступить в ряды КГБ, Василий Иванович завершил вербовку, попросив подписать обычную клятву секретности КГБ. Сахарову и в голову даже не пришло посоветоваться прежде с семьей. Он считал, что они будут лишь гордиться. Отец его, хотя никогда не вдаваясь в подробности, всегда производил впечатление человека, служащего КГБ в той же мере, в какой служил Министерству иностранных дел. Он похвастался однажды: "Если бы я только захотел, я бы завтра же одел мундир полковника КГБ". Однако, когда он признался отцу, что вступает в ряды КГБ, тот, впервые в жизни, накричал на него в гневе.

"Мой сын не будет чекистом! — кричал он. — Никогда!" С беспримерной горячностью он перечислял имена друзей, которых изгнали из рядов КГБ после смерти Сталина, после разоблачения в 1962 году полковника Олега Пеньковского, после каких-то необъяснимых потрясений в середине 60-х годов. "Они обнаруживают какого-нибудь американского или английского шпиона и увольняют сотню сотрудников. Когда тебя увольняют из КГБ, твоя жизнь кончена. Ты ничем не можешь заняться. Никто не станет иметь с тобой дела!

Если ты поскользнешься в МИДе, ты всегда можешь вовремя остановиться. Жизнь твоя не погублена. Ты можешь устроиться работать на других местах. К тому же МИД не распоряжается твоей душой".

Потрясенный Владимир спросил недоуменно: "Разве ты сам не работал в КГБ? Разве многие из твоих друзей не работают там же?"

"Я живу, как я вынужден. Ты должен жить, как можешь, — поспешно ответил отец. — В КГБ работают и хорошие люди, и у меня есть там друзья. Я не отрицаю этого, но мы не всегда будем здесь, чтобы защитить тебя.

Слушай же, о чем я говорю тебе. Я не могу остановить тебя. Но если ты пойдешь в КГБ, я откажусь от тебя. Я никогда больше не помогу тебе. Ты не получишь от меня ничего, никогда".

"Но, отец, это невозможно, — сказал Сахаров. — Я подписал бумаги. Завтра будет медосмотр. Что мне делать?"

"Не делай ничего. Держись подальше от них, — приказал отец. — Я все устрою".

На следующий день в институте проректор по работе с преподавателями прислал ему записку, приказывая Владимиру позвонить по тому номеру, по которому он уже звонил. Он игнорировал эту записку и несколько последующих. На третий день КГБ уже не вызывал его. По-видимому влияние отца достигло цели.

В январе 1968 года Сахаров окончил институт, получив двадцать три балла из двадцати пяти возможных, и был назначен помощником атташе при советском консульстве в Александрии. В мае, после нескольких недель инструктажа в Министерстве иностранных дел, он вместе с Натальей и Екатериной сел на пароход в Одессе. В александрийском порту их встречал русский, лет сорока, с темными волосами, приятным круглым лицом и выпирающим поверх брюк животом. "Меня зовут Виктором Сбируновым, я — вице-консул, — представился он. — У меня есть для вас хорошая квартира, как раз напротив моей. Идемте, жена ждет с ужином".

За ужином, выпивая и разговаривая, Сахаров сообразил, что Сбирунов знает о нем практически все — связи семьи, его успехи в институте, его служба в Йемене, его не доведенная до конца вербовка в КГБ. Очевидно, Сбирунов был резидентом КГБ, о чем он позже вечером сказал ему весьма конфиденциально.

Сбирунов был настоящим чекистом — упрямым, напористым и исполнительным, жизненные достижения которого превзошли все его ожидания. Он начал свою карьеру следователем милиции на Кавказе. Работая местным осведомителем, он проложил себе дорогу в КГБ и исключительным упорством добился, наконец, перевода в Москву. Там он стал посещать вечерние лекции в университете, а с расширением в начале 60-х годов операций КГБ за границей, был переведен в Первое главное управление. Он был груб на язык, шутки его были вульгарны, он совершенно не умел вести себя за столом. "Я пробил себе дорогу из деревни наверх в КГБ и стал тем, кто я сегодня", — любил он хвастать.

В тот вечер небольшое происшествие показало Сахарову, что Сбирунов был настоящим чекистом. Как только они кончили ужинать, на квартиру Сбирунова пришли три русские женщины, одна из которых плакала и была на грани истерики. Из разговора, который велся в коридоре, Сахарову удалось уловить, что перед их приходом к Сбирунову домой плачущая женщина едва не стала жертвой изнасилования. Теперь у нее были какие-то смутные надежды получить нечто вроде компенсации или хотя бы утешения от советского чиновника.

"Дура ты! Что ты хочешь, чтобы я сделал? — резко бросил Сбирунов. — Арабы бесчеловечны и поступают как животные. Ты вроде более культурная и должна понимать это. Я предупреждал вас, не ходите на базар вечером. Виновата ты, а не это животное. Перестань выть и иди домой. Если будешь доставлять мне еще неприятности, отправлю обратно (в Советский Союз)".

Вернувшись к столу, Сбирунов покачал головой. "Египтяне — это арабы, а арабы — это чернозадые, — заявил он. — Бесчеловечны все они. Хотя, скажу тебе, иногда я даже не знаю, кто хуже, эти нечело-веки или наши глупые женщины". Наталья улыбнулась, будто услышала очень удачную шутку.

Лишь только когда женщины ушли в другую комнату, Сбирунов заговорил о переговорах Сахарова с КГБ в Москве. "Ты пытался убежать от нас, — сказал он смеясь. — Никто не может уйти от нас. Видишь, ты у нас". Сахаров тоже рассмеялся. Он понял, что КГБ оставил его в покое в Москве, чтобы избежать борьбы с его отцом, намереваясь вернуть его себе в Египте. Сбирунов даже не спросил его, хочет ли он работать на КГБ. Начиная с того вечера, Сбирунов и другие сотрудники КГБ просто говорили ему, что надо делать, и считали его своим.

Супруги Сахаровы немедленно прославились во всей советской колонии. Русские любили хвастаться этой необыкновенно красивой парой перед другими дипломатами, представляя как совершенно типичных советских посланцев. Наталья, носившая одежду, купленную для нее отцом Владимира на Пятой Авеню, была одной из самых элегантных женщин в Александрии. Она преподавала английский, училась готовить экзотические ближневосточные блюда и очаровывала тех русских и иностранцев, которые могли помочь ее мужу. Хотя в их отношениях царила пустота и часто враждебность, Наталья, тем не менее, во всех остальных аспектах была именно тем приобретением, которое искали для Сахарова его родители. Однако Сахаров не нуждался в помощи. КГБ поздравлял себя за проницательность в вербовке Сахарова, видя готовность и легкость, с какими он выполнял поручения как повседневные, так и сложные. Все считали его исключительно одаренным молодым человеком, сознающим, что ему еще есть чему учиться, полным решимости учиться, чтобы еще лучше служить своей стране. Его глубокомысленные вопросы производили большое впечатление на начальников, а его привычка возвращаться в консульство два-три раза в неделю по вечерам, чтобы поработать одному, лишь доказывала преданность работе.

Работавшие в КГБ на Ближнем Востоке переживали важные и полные драматизма времена, поскольку в это десятилетие Советский Союз сконцентрировал там свои самые крупные подрывные операции. Если русские цари стремились к тепловодным портам Средиземноморья, то советские руководители домогались контроля над ближневосточной нефтью, составляющей около 60 % всех земных природных богатств. Экономика Западной Европы и Японии почти всецело зависит от нефти Ближнего Востока. В том случае, если американские природные богатства не будут лучше использованы, то, согласно некоторым прогнозам, к 1990 году Соединенные Штаты будут покупать половину необходимой им нефти на Ближнем Востоке. Таким образом, советские стратеги совершенно правильно решили применить нефтяной шантаж. как эффективное средство борьбы против стран Запада и Японии.

К лету 1968 года Советский Союз продвинулся далеко вперед в своем намерении превратить Египет в основную базу по подрывной деятельности против всего арабского мира. Президент Насер передал в руки русских руководство политикой и экономикой своей страны, получив взамен оружие и другую помощь на сумму в два с половиной миллиарда долларов. Советские офицеры командовали армией Египта. Советские инженеры руководили египетскими рабочими на строительстве баз, куда впоследствии египтянам вход был запрещен. Чрезвычайная делегация самого Центрального Комитета, вместе с примерно пятью-десятью сотрудниками КГБ и ГРУ стояли на страже в Каире, следя за тем, чтобы действия египтян отвечали советским интересам. Русские лишь отчасти в шутку называли между собой Египет "Советской Египетской Республикой".

Тем не менее советское господство над Египтом не было ни абсолютным, ни совершенно надежным. Естественно, что русские не могли считать Египет неотъемлемой частью своей империи, как они считают Восточную Германию, Польшу, Чехословакию и Венгрию. В каждом из этих восточно-европейских сателлитов Советский Союз создал местный Новый класс, в большинстве своем не поддерживаемый народом. Поскольку их правление целиком и полностью опирается на советскую помощь, эти режимы вынуждены подчиняться Москве. Насер, однако, располагал преданностью египетского населения и тем самым сохранил возможность действовать независимо. Русских также волновало небольшое количество противящихся оказанию содействия Советскому Союзу прозападно настроенных египтян. Они также сознавали, что соглашение между арабами и Израилем уменьшит нужду Египта в советском оружии, и, таким образом их влияние на Насера подвергнется опасности.

КГБ, таким образом, стремился построить скрытый фундамент для продолжительного советского влияния. Он вербовал агентов в египетской армии, органах разведки, среди работников прессы, в университетах, среди членов правящего Арабского Социалистического Союза и даже в числе личных советников Насера. Незадолго до приезда Сахарова были сделаны попытки по проникновению в группы, сочувствующие Западу. Все эти агенты были необходимы русским для скрытого усиления их влияния на существующий египетский режим. Кроме того, они рассчитывали, что эти агенты создадут ядро египетского Нового класса, всецело зависящего от Советского Союза.

Выполняя задания КГБ, прочитывая тайные послания, переводя с арабского донесения агентов разведки и прислушиваясь к деловым разговорам сотрудников КГБ, Сахаров имел возможность видеть, как разворачивалась советская стратегия. Сбирунов обучил его обрабатывать избранных египтян, с которыми КГБ считал возможным начать переговоры о подрывной деятельности. Одним из них был Абдель Мадсуд Фахми Хасан, молодой начальник отдела разведки, предназначенного для защиты и слежки за иностранными консульствами в Александрии. "Совершенно обычным будет, если ты, как новый сотрудник представишься ему и выскажешь наше желание быть с ним в хороших отношениях, — сказал Сбирунов Сахарову. — Сейчас Хасан маленький человек. Но никогда не забывай, что иногда из маленьких людей вырастают большие".

Захватив с собой бутылку виски, Сахаров нанес визит Хасану, а позже стал приглашать его на обеды и на дипломатические приемы, где познакомил его со Сбируновым. Время от времени Сахаров навещал египтянина, принося ему подарки — черную икру или виски, объясняя их иногда "дополнительной посылкой", по ошибке засланной в консульство. Приблизительно через три месяца Сбирунов приказал ему прекратить визиты к Хасану.

"Но он может обидеться, — сказал Сахаров. — Мы с ним стали довольно хорошими друзьями".

"Он поймет", — ответил Сбирунов.

Сахаров больше никогда не встречался с египтянином. Но через некоторое время он стал переводить донесения об операциях египетской разведки и об иностранцах, которыми Хасан регулярно снабжал Сбирунова.

Майор Лбдель Хади аль-Саяд был ответственным за отдел контрразведки против русских в районе Александрии. Как часть плана по его подкупу. КГБ организовал стипендию для его брата, чтобы последний мог учиться в Советском Союзе. Сахаров познакомился с братом незадолго до его отъезда в Тбилисский сельскохозяйственный институт, и, используя этот очень хрупкий предлог, он представился майору. Дальше он следовал обычной процедуре этого развития до тех пор, пока Сбирунов не взял шефство над Саядом.

Сбирунов поощрял Сахарова проявлять свою собственную инициативу и знакомиться с правительственными чиновниками и коммерсантами. Из всех египтян запрещено было общаться лишь с местными коммунистами. Сахаров жалел этих идеалистов-марксистов. Они преследовались на протяжении многих лет, сначала во время короля Фарука, потом Насером, который время от времени, чтобы умиротворить антикоммунистические элементы в своем народе, парадно сажал их в тюрьму. А теперь же русские презирали их как глупцов, как доставляющих беспокойство "любителей-марксистов" или китайских агентов. "Подонки общества", — называл их Сбирунов. Издатель коммунистического журнала Мохаммед Корей-тим предложил посвятить один выпуск годовщине рождения Ленина, прося русских обещать купить пятьсот номеров. Русские отказали ему, а когда он продолжал упрашивать их, они просто выгнали его из консульства. Преданный своему делу Корейтим все-таки издал этот выпуск, потратив на него свои скудные средства. Когда египетские журналисты обвинили впоследствии Корейтима в том, что он получил у русских взятку, Сбирунов лишь смеялся.

Хотя Сахаров никогда в МИДе не раскрывал своей службы в КГБ, он был уверен, что его официальный начальник — консул Олег Шумилов был поставлен об этом в известность. Однако в июне Сахаров был вызван к нему в кабинет. Закрыв дверь, Шумилов торжественно заявил: "Произошло нечто очень серьезное. Я был проинформирован, что третьего дня Вы посетили ночной клуб с египтянином. Наши предписания довольно ясны, а Вы нарушили их не сообщив нам об этой встрече. Как Вы объясните это?"

"Я встречаюсь с этим арабом по приказу Сбирунова", — ответил Сахаров.

"На кого это Вы, по-Вашему, работаете? — взорвался Шумилов. — На КГБ или на МИД?"

"Я работаю для Советского Союза", — ответил Сахаров.

Шумилов истолковал это как рассчитанную дерзость, и лицо его налилось кровью. "Молодой человек, мне совершенно безразлично, кто Вы и кто Ваш отец! — закричал он. — Министерство направило Вас работать ко мне. Если Вы еще раз сделаете что-нибудь, предварительно не проконсультировавшись со мной, я попрошу посла отправить Вас домой".

Сахаров пошел немедленно к Сбирунову. На следующий день униженный Шумилов неуклюже извинился перед ним. "Никто из нас не может быть в курсе всех событий, — поучительно сказал Сахаров. — Я хочу продолжать исполнять свой долг перед МИДом. Поосите о чем угодно. Я помогу, как смогу".

После этого происшествия Сахаров приобрел такую неприкосновенность и свободу, которой редко кто из русских мог пользоваться за границей. Находясь под эгидой КГБ, он мог совершенно свободно вращаться среди иностранцев, и Шумилов больше никогда не спрашивал о его знакомых или о его местонахождении. КГБ не требовал от него полного отчета о его времяпрепровождении и его связях, как он требовал этого от своих же сотрудников и от обычных дипломатов, потому что он работал в консульстве. Таким образом, никто не спрашивал его ни о чем, когда он уезжал, оставаясь незамеченным, на послеобеденные длительные прогулки, пересекая при этом пустыню, где ни русские, ни египтяне не могли следовать за ним. В случае, если бы кто-нибудь поинтересовался, он готов был объяснить, что из-за своей занятости по вечерам он редко когда мог бывать со своей дочкой Екатериной и поэтому ездил купаться с ней.

Однажды, когда они весело барахтались в мелкой воде, к ним направился, переваливаясь словно жирный морж, огромный мужчина весом около 150 килограммов. У него была длинная черная боро да, угольно-черные волосы и глаза, умное и грубоватое лицо. В восторге от встречи с русскими земляками, он представился гулким басом: "Анатолий Казновецкий, архиепископ русской ортодоксальной церкви по всей Африке". Вне всякого сомнения этот епископ был самым красочным ближневосточным агентом КГБ.

Вскоре он и его высокая изящная жена стали самыми любимыми друзьями Сахарова в Александрии. Казновецкого интересовало все. Искусный механик, увлекающийся всевозможными техническими новинками, он сам чинил свою машину, готовил алкогольные напитки и построил рыбачью лодку. Он любил часами слушать Баха и Бетховена и иногда выпивал две бутылки водки кряду без всякого видимого эффекта, кроме багрового лица. Для него не было необычным вершить религиозные обряды и, окончив, идти писать донесения для КГБ. Кроме связывающей их службы в КГБ, Сахаров и Казновецкий разделяли высказанные окольно взгляды на восприятие советской действительности.

Основной задачей КГБ, поставленной перед архиепископом, было убеждение служителей церквей других вероисповеданий принять и пропагандировать советский взгляд на такие международные события, как Вьетнам, движение за мир и арабо-израильский конфликт. В то же время он помогал вербовать религиозных агентов, особенно среди коптов, бывших христианским меньшинством. Его положение позволяло ему также производить разведку в некоторых африканских районах и общественных кругах, куда официальные советские представители допускались с трудом. В александрийском консульстве Казновецкий имел дело исключительно со Сбируновым, передавая ему написанные им донесения и получая новые инструкции каждую неделю. Раз в неделю он ездил в Каир для встреч с резидентом КГБ Павлом Недосекиным, жестоким чекистом времен войны, которого боялись все, включая и Сахарова. Сопровождая как-то епископа в Каир, куда он ехал по своему собственному делу, Сахаров видел, как тот вышел из охранявшейся комнаты № 6, где посольство платило агентам за проведенные тайные операции.

Со временем, когда Сахаров почувствовал себя достаточно уверенным с ним, он решил попросить епископа о тайной услуге для него и для Натальи. "Как Вы думаете, — спросил он, — можно было бы крестить Екатерину? Я имею в виду, чтобы никто не знал".

Отечески обняв его, Казновецкий ответил: "Конечно же, сын мой, конечно".

На дне шкатулки с запонками лежал у Сахарова маленький золотой крестик, подаренный ему дедушкой в день его крестин. Взяв его с собой, Сахаров обошел всю Александрию в поисках такого же крестика для Екатерины. В ночь крестин епископ постарался, чтобы его гостиная была как можно больше похожа на святилище, даже поставил там алтарь. Сам он появился, облаченный в великолепные одежды русской церкви, с митрой, неся в руках епископский посох. Торжественная обстановка и органная музыка, воспроизводимая епископским стереопроигрывателем, заставили Сахарова на минуту подумать, что он находится в церкви. После крещения жена Казно-вецкого подала парадный обильный ужин в старой русской манере, чтобы отпраздновать событие.

Прощаясь, епископ прошептал: "Не волнуйся, Володя, никто не узнает". Оба понимали, что КГБ сочтет крестины пятном на репутации Сахарова. На тот интерес к религии, который крестины являли собой, могли посмотреть сквозь пальцы, приписав его безобидному заблуждению или юношескому капризу, однако это событие было бы отмечено в его деле, и возникни бы обстоятельства, при которых Сахарова начнут подозревать в чем-нибудь, этот факт будет иметь вес.

Екатерина заснула после праздничной трапезы, сжимая в ручке маленький крестик. Она была ангельски красивым ребенком, с золотыми волосами своей матери. Уложив ее в кроватку, Сахаров и Наталья порывисто бросились друг другу в объятья и заснули в ту ночь вместе, впервые за много месяцев.

Прошло полгода, и епископ обратился к Сахарову с личной просьбой. Машина иностранной марки, которая была у него в Москве, давно вышла из строя, поскольку требовались запасные части, достать которые в Советском Союзе было невозможно. Епископу удалось купить в Египте все нужные запчасти и еще некоторые другие детали, но поскольку импортировать их строго запрещалось, у него не было никакого пути переправить их в Москву. Он поинтересовался, сможет ли Сахаров, отправляясь в очередной отпуск домой, использовать свой дипломатический паспорт и взять запчасти с собой. Сахаров колебался, понимая как опасно возить контрабандным путем такие вещи. "Конечно, я не хочу доставлять Вам неприятности. Мне просто пришло в голову, что такой умный молодой человек как Вы будет знать, что делать", — сказал он. Потом добавил: "Между прочим, как поживает ваша прекрасная маленькая Екатерина? Каждый раз, когда я думаю о ней, я испытываю спокойствие от того, что она получила благословение нашего Бога".

Это был настоящий шантаж. Несмотря на все страхи Натальи, Сахаров отправил морем ящик с запчастями вместе с их багажом, когда они поехали в очередной отпуск в августе 1969 года. Таможенный чиновник, увидев его дипломатический паспорт, помахал им рукой, не проверив ничего из багажа.

Находясь в Египте, Сахаров два-три раза в неделю ездил в Каир либо по поручению Сбирунова, либо по делам консульства. Окончив дела в посольстве, он обычно оставался на ночь у друзей. Чаще всего он беседовал с сотрудниками КГБ Геннадием Еникеевым и Валентином Поляковым; с заведующим реферативным отделом МИДа Иваном Игнатченко и блестящим советским арабистом Сергеем Аракеляном, которого Насер боготворил и использовал как своего личного переводчика. Во время этих встреч Сахаров узнавал о том, что действительно происходило за всей этой официальной напыщенностью и позерством, столь свойственным ближневосточным событиям. Его друзья рассказывали, что советские пилоты, летающие на МИГах с египетскими опознавательными знаками, погибали в воздушных боях. Однажды, во время пребывания в Каире, он видел, как туда привезли тела двух русских летчиков, сбитых израильскими "Фантомами", и как их жены плакали над их гробами. Аракелян рассказал ему также о тайных поездках Насера в Москву и о его переговорах в Кремле.

Однако больше всего он узнавал от Сбирунова, своего начальника по КГБ, соседа и партнера по выпивкам в Александрии. Обычно резидент был мало разговорчив, но иногда он поддавался порыву, желая произвести впечатление на людей своей осведомленностью о некоторых секретах. Однажды поздно вечером, весной 1969 года, попивая шотландское виски, Сахаров выразил удивление по поводу того, что КГБ не раскрыл израильских приготовлений к молниеносной атаке в июне 1967 года.

"Все знали, что Израиль готов к войне, — сказал Сбирунов. — Но главным заданием каждого советского представителя было выяснить точную дату начала войны, а также каковы планы врага".

"Вот в Йемене мы и удивлялись, что это не было сделано", — заметил Сахаров.

"Да нет! — воскликнул Сбирунов. — Информация была. Точная информация. Мы знали о точной дате и о часе нападения. Эти сведения были отосланы в Центр. Нас удивило, что они не сказали об этом арабам. Возможно, что они не верили этому или же сомневались в источнике этой информации. Возможно, что это был обычный недосмотр в Центре, а возможно, что все было задумано заранее. Не знаю".

Сахарова, естественно, заинтриговало заявление, что КГБ получил, но утаил ту столь важную информацию, которая могла бы спасти арабов от их военного разгрома. Однако его еще больше заинтриговало откровение Сбирунова, невзначай сделанное им менее чем через неделю на очередном заседании консульского персонала. Там присутствовали генеральный консул Шумилов, Сбирунов и Сахаров, представляющие КГБ, резидент ГРУ и представитель Центрального Комитета. Сахаров спросил, может ли возрастающее влияние довольно умеренного редактора Мохаммеда Хассана Хейкала на египетское правительство повлечь за собой трудности для Советского Союза.

"Нет, до тех пор, пока Шараф остается там, где он сейчас", — ответил Сбирунов.

"Я никогда не слышал о нем", — сказал Шумилов.

"Сами Шараф является в действительности самой важной персоной в правительстве. Он советник по делам безопасности самого президента, это человек, к мнению которого Насер прислушивается больше всего, — заявил Сбирунов. — С нашей точки зрения, этот человек обладает самой большой силой в Египте. Именно на него мы и полагаемся".

Сбирунов говорил правду, что было далеко не благоразумно. Ввиду такой важности Шарафа не следовало раскрывать его людям, которым не было никакой необходимости знать о нем. И действительно, в то время Сами Шараф был самым крупным агентом КГБ в мире. Он представлял собой именно тот случай "маленького человека", ставшего "большим"; он служил оправданием политики КГБ, которой он следовал, вербуя множество агентов в надежде, что по прошествии нескольких лет некоторые из них достигнут успеха; то была классическая иллюстрация того, как один влиятельный агент может делать историю.

Шараф был похож на унылую грушу: ростом он был около 167 сантиметров, с покатыми круглыми плечами, лысой головой, торчащим брюшком, темными мечтательными глазами и свисающими усами. Однако его внешность вводила в заблуждение, скрывая быстрый ум, врожденный талант к интригам, упорный и честолюбивый характер, необремененный щепетильностью и, по-видимому, неиссякаемую трудоспособность. Он не страдал никакими пороками, за исключением государственной измены. Единственным удовольствием, в котором он себе не отказывал, было пойти иногда вечером с женой в кино.

Обработка Шарафа КГБ началась еще в 1955 году, когда он приехал в Москву в числе одной из первых египетских военных делегаций добиваться советской помощи. Вскоре после этого прокоммунистически настроенный Али Сабри, возглавлявший тогда египетское правительство, назначил Шарафа своим помощником. Было ли это сделано по советской указке, остается неизвестным. Через некоторое время Шараф реорганизовал канцелярию Сабри, сконцентрировав в процессе реорганизации большую часть власти в своих руках и добившись прямого доступа к Насеру. В 1957 году он вернулся в Москву с другой египетской делегацией, и КГБ опять усердно ухаживал за ним. В 1958 году Шараф посетил Нью-Йорк, где дважды тайно встречался с Владимиром Суслевым, сотрудником КГБ, выступающим в роли советника советской делегации при ООН.

Даже некоторые из бывших сотрудников КГБ, знавшие о деле Шарафа, не могут сказать, когда именно Шараф стал контролируемым агентом. Есть основания полагать, что это случилось в 1958 году, поскольку начиная с 1958 года настоящее имя Шарафа больше не появлялось ни в Центре, в Москве, ни в зашифрованных донесениях КГБ. Вместо этого КГБ называл его одним из кодовых имен, предназначенных для контролируемых агентов. Его имя было Асад, что по-арабски означает "лев".

В 1959 году Шараф, занимая вводящую в заблуждение должность директора информационной канцелярии президента, был фактически главой египетской разведки — главный советник Насера по делам разведки. Он отошел от Сабри и стал играть тщательно продуманную КГБ роль ярого арабского националиста. Он доказывал, что первостепенной внутренней целью Египта должно быть создание демократического общества наряду с проведением внешней политики, направленной на арабское единство, ведущее, в свою очередь, к уничтожению Израиля. Он старался любыми возможными путями убедить Насера, что из-за внутренних политических соображений Соединенные Штаты, в конечном счете, будут поддерживать Израиль. Таким образом, Египту лучше идти с Востоком против Запада и получить все возможное от русских, не подвергая риску его суверенитет.

Шараф без или с согласия Насера совершил тайную сделку, обеспечивающую совместные операции Египта и КГБ, а также обучение на советских курсах египетских разведчиков. Такая договоренность позволяла русским и дальше проникать в египетское правительство через индоктринируемых ими сотрудников. Это также давало Шарафу повод встречаться открыто со своим связным от КГБ в Каире Вадимом Кирпиченко.

В начале 60-х годов Шараф санкционировал все задания египетского персонала за границей, в его ведении находилась проверка надежности правительственных служащих, и он лично руководил разведывательными операциями за границей, представляющими особый интерес для Насера. С этой целью он организовал внутри разведывательной службы особую сеть сотрудников, докладывающих ему обо всем. Еще более важным является то, что он решал, какие донесения должны дойти до Насера, и сам составлял ежедневный отчет. Таким образом, КГБ через Шарафа контролировал разведку, на донесения которой больше всего опирался Насер в своих суждениях и национальной политике.

Ладислав Биттман, бывший заместитель начальника дезинформационного и оперативного отделов чехословацкой разведки, разоблачил еще одну сторону искусной паутины, сплетенной КГБ вокруг египтян. Биттман, бежавший в Соединенные Штаты в 1968 году, раскрыл, что в 60-е годы чехи засылали своих агентов как приманку, для привлечения внимания египетских сотрудников службы безопасности, находящихся в Западной Европе. Как только египтяне вербовали кого-нибудь из этих чешских шпионов, отдел по дезинформации посылал через них целый поток ложных, но убедительных донесений о французском, английском и американском вероломстве по отношению к Египту. Для египтян эта информация была тем более убедительной, что она, якобы, была результатом их собственных усилий. Шараф же ссылался на эту подтвержденную документами информацию в поддержку антизападных доводов, с помощью которых он пытался убедить Насера.

Шараф постоянно стремился вытравить все египетские связи с Западом. В ноябре 1964 года под руководством КГБ он организовал массовую демонстрацию, которая закончилась сожжением библиотеки американского информационного центра в Каире.

К 1967 году Шараф в качестве самого доверенного лица Насера достиг такой власти в Египте, в которой уступал лишь самому президенту. Шараф передавал приказы президента египетскому кабинету министров, что, таким образом, делало их его подчиненными. Столь большого влияния на ход дел в Египте он достиг, благодаря тому, что так успешно маскировал свою истинную лояльность. Насер понимал, что советы русских были своекорыстными и, возможно, могли не совпадать с интересами Египта. Он также видел, что многие из его соратников, такие как вице-президент Лли Сабри, министр внутренних дел Шарауи Гомаа, военный министр Мохаммед Фавзи были советскими союзниками. Однако у него не было никакой причины сомневаться в своем доверенном и преданном шефе разведки, который под руководством КГБ непоколебимо выступал в роли патриота, заинтересованного в достижении Египтом независимости. Фактически Шараф был единственным человеком, от которого, как думал Насер, он мог получить объективный совет. И во время решающей весны 1967 года, когда Насер должен был принимать решения, ведущие либо к миру, либо к войне, Шараф нарисовал ему то положение в мире, какое КГБ хотел, чтобы Насер увидел.

Сахаров, также как и генеральный консул Шумилов, не слышал никогда о Шарафе, пока Сбирунов так неосторожно не похвалил его. Однако это случайное замечание резидента имело исключительное значение. В течение следующего года он старался узнать как можно больше о Сами Шарафе.

В мае 1970 года посол Сергей Виноградов вызвал Сахарова в Каир. Польстив ему своими замечаниями о работе Сахарова в Александрии, он заявил, что "соседи" — как МИД называл КГБ — хотят, чтобы Сахаров был назначен на должность в Каире. Если Сахаров согласится на этот перевод, посол может гарантировать ему прекрасную квартиру и повышение. Сахаров с готовностью согласился. Каир считался самым крупным центром по операциям КГБ, и именно здесь он хотел работать. К сожалению, его планы были расстроены.

Через три или четыре дня мать Сахарова позвонила из Москвы. "Ты слышал о своем новом назначении?" — спросила она.

"Да, — ответил он. — Я говорил с послом на прошлой неделе".

"Ах, это совсем не то, что ты думаешь, — гордо заявила его мать. — Ты едешь в "золотую страну". Папа устроил это".

Сахаров пробормотал какие-то слова благодарности, скрывая свое негодование. "Золотой страной" в МИДе называли Кувейт, этот богатый нефтью арабский эмират в Персидском заливе. Много лет назад из-за какого-то бюрократического просчета советское правительство назначило своим сотрудникам, находящимся в Кувейте, очень высокие командировочные. Советские служащие, пользуясь этими дополнительными деньгами, могли покупать в Кувейте почти за бесценок западные изделия, которые в Москве можно было очень выгодно продать, и, таким образом, приобретали целое состояние. Сахаров уже давно перестал интересоваться деньгами, его интересовала информация, которую он мог получить в Каире. Однако опять вмешалась семья, распорядилась и изменила его жизнь. Ничего не оставалось ему делать, как только ехать в Кувейт.

На третий день после своего приезда туда Сахаров неожиданно встретил Станислава Елисеева, молодого советского дипломата и друга студенческих лет. За обедом Сахаров умышленно упомянул о том, что КГБ располагал заблаговременной информацией о внезапном нападении Израиля в 1967 году, поскольку знал, что Елисеев работал в ближневосточном отделении МИДа в Москве во время арабо-израильской войны. "Да, это правда, — сказал Елисеев. — Позже в МИДе стало известно, что мы были проинформированы заранее, но не сообщили об этом египтянам. Почему? Это осталось тайной". После этого разговора с Елисеевым, как Сахаров ни старался, он так и не смог узнать ничего больше о том, почему КГБ, зная о готовящемся нападении Израиля на арабов, не сообщил им об этом, способствуя тем самым их поражению.

Елисеев, однако, был куда более разговорчив, описывая подавленное настроение в советской колонии в Кувейте. Вскоре Сахаров и сам ощутил на себе влияние мрачной и напряженной атмосферы, возникшей с приездом нового посла Николая Кузьмича Тупицына.

Тупицын, подлый, глупый и деспотичный чиновник, получил назначение на должность посла, как вознаграждение за годы рабской службы партийным секретарем в МИДе. Это был стареющий бюрократ-тиран, который любил показывать свою власть. Он запретил продажу безналоговых алкогольных напитков, использование посольского катера для развлечений и вечеринок. Сам он пил беспрерывно, начиная с утра, и часто брал катер для рыбной ловли. Тупицын привез из Москвы четырех лакеев для создания своей собственной осведомительной сети внутри колонии. Среди них была его секретарша и любовница Рита Смоличева, рыжая сварливая женщина.

В обычных условиях резидент КГБ предупредил бы Центр о таком после. Однако кувейтский резидент подполковник Владислав Сергеевич Лобанов устало замкнулся в себе. Он посвятил двадцать пять лет своей жизни подрывной деятельности и шпионажу и теперь все еще продолжал делать свою работу, но уже без старых чекистских порывов.

Лобанов не писал больше этих ущербных для репутаций сотрудников докладов, за которыми следовал отзыв, кроме тех случаев, когда нарушитель был евреем или совершенно неисправимым человеком. "Ты знаешь, какова наша система, — сказал он молодому офицеру ГРУ, арестованному за пьянство. — Если кто-нибудь из тех, кто тебя не любит, узнает об этом, он тебя погубит. Давай теперь забудем об этом, но чтобы этого больше не случалось". Как-то он сказал Сахарову: "Нет ничего удивительного в том, что наши молодые люди начинают увлекаться религией. Что еще, кроме алкоголя, мы можем дать им". Сахаров чувствовал, что если бы Лобанов был моложе, он был бы возможным кандидатом на переход к англичанам или американцам, которыми восхищался. Как бы там ни было, теперь резидент хотел просто закончить свою службу без происшествий, а выйдя на пенсию, уехать на свою дачу с книгами, народной музыкой и садом. Он покровительствовал Тупицыну, довольствуясь и забавляясь наблюдением за тем, как посол неуклюже пытался принимать меры безопасности, что было исключительно областью КГБ. Если бы служба безопасности провалилась, как это и случилось, Лобанов мог объяснить, что виноват посол, как это и было на самом деле.

Условия в Кувейте коренным образом отличались от тех, с которыми Сахаров был знаком в Египте, где русские могли вести себя, как хотели. Кувейтская служба безопасности была куда более бдительной, эффективной и не заблуждалась относительно русских. Больше того, кувейтцы знали, что до тех нор, пока Советский Союз хочет поддерживать с ними дипломатические отношения, они могут по отношению к сотрудникам КГБ проводить относительно жесткую политику. Они были нсприклонны в ограничении числа русских, аккредитованных в стране. Во время пребывания там Сахарова, русская колония редко насчитывала более тридцати человек, включая женщин и детей. На грозные требования Тупицына увеличить число сотрудников советского посольства, кувейтцы отвечали, что русских уже достаточно много, даже слишком много. Русские в западных странах накидывались на фотографов, оскорбляли граждан, совершали похищения, но их самих местная полиция не трогала. Однако когда один пьяный офицер ГРУ ударил кувейтского полицейского, тот сбил его с ног, привез в полицейский участок и избил. Полиция продержала русского три дня в тюрьме, потом сообщила в посольство и велела приехать и забрать его.

Находясь в этой мрачной рабочей атмосфере, Сахаров не ожидал увидеть или узнать что-либо. Однако в понедельник, на второй неделе пребывания в Кувейте, Лобанов поручил ему работу, о которой он не мог даже и мечтать. Лобанов, бывший специалистом по операциям против Турции, не знал арабского. Резидент ГРУ Валентин Яковлевич Зимин также не знал его, он едва говорил по-английски. Прошли все сроки прибытия переводчика, обещанного Центром, а пачка непереведенных донесений все росла. Резидент, принимая во внимание одобрительные отзывы, посланные ему КГБ до отъезда Сахарова из Египта, был уверен, что может доверить ему их обработку. Однако для исполнения этого задания Сахарову необходимо было получить некоторые предварительные инструкции.

Доклады агентов, досье и переписка с Центром, к которым Сахаров имел сейчас доступ, были просто откровением. От резидентов КГБ и ГРУ, доверявших ему, он узнавал еще больше. По прошествии некоторого времени Сахаров знал в лицо многих агентов, мог различить подготовку по засылке агентов в ее зачаточном состоянии и знал в общих чертах о четырех крупных советских операциях.

Целью одной из них были диверсии на нефтяных промыслах и, в конечном итоге, свержение правительства Саудовской Аравии. КГБ создал и пытался сохранить там террористическое партизанское движение, называющее себя Фронтом Освобождения Саудовской Аравии. Сахаров перевел несколько донесений агентов, засланных в ряды террористов; донесения были написаны невидимыми чернилами и отосланы почтой в Кувейт. Каждое послание содержало в себе жалобу на необыкновенные трудности действий против правительства и оплакивало слишком быструю казнь пойманных террористов.

КГБ начал также создавать террористические гнезда во всех нефтяных княжествах к югу от Кувейта вдоль Персидского залива. Здесь он опять пытался захватить контроль над еще одним источником ближневосточной нефти, столь жизненно необходимой Западной Европе и Японии. КГБ для привлечения будущих террористов соблазнял молодых людей этих княжеств студенческими стипендиями для занятий в Советском Союзе, где за самыми способными наблюдали, а затем вербовали и обучали. Сахаров отметил про себя, что 80 таких молодых людей из Катара были уже тайно переправлены в Россию через Каир.

Успешно и быстро осуществлялась направленная против Турции третья операция, целью которой были городской террор, захват людей и убийства. Началась она в начале 60-х годов, когда КГБ завербовал нескольких агентов, работавших вне рамок советского посольства в Анкаре и обученные в Советском Союзе. Вернувшись в Турцию, эти уже обреченные кадры вовлекли в террористическое движение еще более радикально настроенные элементы, часть из которых была переправлена тайно в соседнюю Сирию для обучения в лагерях, которыми заведовали русские. Ярким примером того, как КГБ усовершенствовался в технике потрясения общества изнутри ценой столь малого для Советского Союза риска, было последовавшее за началом волнений введение в Турции военного положения, комендантского часа и другие нарушения нормального хода жизни.

И наконец, КГБ и ГРУ объединили усилия в исполнении особо чувствительной операции по проникновению, овладению и использованию палестинских партизан. Советской целью была нейтрализация китайского влияния среди палестинцев и, в конечном итоге, использование партизан в качестве силы против тех арабских руководителей, которые пытались избежать, оставаясь независимыми, русской гегемонии на Ближнем Востоке. Дабы избежать враждебности со стороны некоторых арабских руководителей, начавших опасаться деятельных и непоследовательных палестинцев, русские отказались признать их официально. Так например, когда в 1970 году предводитель палестинцев Ясер Арафат прибыл в Москву, он был принят советским Комитетом Солидарности с Азией и Африкой — фасадом КГБ, а не представителем советского правительства.

Тем не менее летом 1970 года КГБ через Египет[13] начал переправлять контрабандным путем оружие Палестинской Армии Освобождения. ГРУ отправило в Советский Союз тридцать палестинцев с целью превращения их в контролируемых агентов, обучая их ведению партизанской войны. Кроме того, ГРУ подготовило также влиятельного агента в Армии Освобождения, сирийского палестинца полковника Шайира.

Сахаров не обнаружил никаких свидетельств советского соучастия в захвате и уничтожении самолетов гражданской авиации, которые палестинцы привели в исполнение сразу после того, как им была обещана тайная советская поддержка. Однако русские были встревожены тем, что им придется нести ответственность за безрассудный террор в случае возможного разоблачения их тайных отношений. 10 мая 1971 года Центральный Комитет издал строго секретный приказ, запрещающий всем советским посольствам вести в будущем дела с палестинцами. Все последующие контакты проходили через сотрудников КГБ и ГРУ, находящихся на месте, и через Комитет Солидарности с народами Азии и Африки.

Несмотря на то, что ни одна из этих крупных операций не велась из Кувейта, местные резидентуры КГБ и ГРУ принимали участие во всех этих действиях. Система годового плана требовала от Лобанова и Зимина вербовки минимум трех палестинцев для обучения в Советском Союзе и последующей засылки их в партизанские отряды. В дополнение к этому КГБ в Кувейте стремился к контролю над отдельными секциями Палестинского Освободительного Движения, используя для этого д-ра Ахмата Хатиба, одного из своих главных агентов, богатого коммерсанта, одержимого патологической ненавистью к кувейтской королевской семье. В 1970 году КГБ, используя влияние Хатиба на палестинцев, окружавших министра иностранных дел шейха Джабер эль-Ахмада, способствовало принятию в Кувейте решения о приостановке денежных ассигнований независимой Иордании. Понятно, что получаемая Сахаровым информация была отрывочной. Лобанов, например, доверительно сообщил ему, что он принимал участие в турецкой операции, не сказав, как именно. Однако Сахаров имел сведения об армянских, цейлонских, индийских и британских резидентах, оперировавших в Кувейте, которых КГБ использовал в своих операциях против княжеств и Саудовской Аравии.

Точно также, как он добился успеха со Сбируновым в Александрии, так Сахаров завоевал доверие Лобанова, всегда проявляя умение, энтузиазм и прилежание. Он, как и в Каире, завел такой распорядок дня, который позволял ему оставаться одному и проводить время на пустых пляжах и в посольстве. Обычно он вставал в 6.00 часов утра, завтрак его состоял из "нескафе" и кукурузных хлопьев; затем он ехал на пляж, якобы поплавать. В 2.00 часа дня, когда кончался официальный тропический рабочий день, он возвращался на квартиру, которая находилась на расстоянии около восьми миль от посольства, обедал и шел немного подремать. Позже, поиграв с Екатериной, он часто отправлялся обратно в посольство, куда прибывал часов в семь и оставался работать до десяти-одиннадцати часов вечера.

Охране, как и всему персоналу референтуры в мире, запрещалось покидать территорию посольства без сопровождающего. Сахаров вызвался сопровождать их повсюду. Он ходил с их женами за покупками, приносил им еду по вечерам и вскоре стал их другом. Сахаров старался поддержать дружбу с ними в надежде, что в будущем, в случае крайней необходимости или каких-либо особых обстоятельств, он сможет убедить их поступить вопреки правилам и впустить его в референтуру и оставить одного на несколько минут.

Утром 22 мая 1971 года Сахаров позвонил Лобанову, намереваясь сообщить ему, что он готов стать сотрудником КГБ. Он точно спланировал свои слова и действия. Он находился за границей уже три года. Вскоре его должны были отозвать обратно для работы в Министерстве по меньшей мере года на два, и его доступ к источникам информации будет относительно ограниченным. Теперь ему необходимо было стать официальным и постоянным сотрудником КГБ, независимо от того, что думал по этому поводу его отец. Однако ему не хотелось проявлять инициативу и быть просителем. Он рассчитывал, что если Лобанов проинформирует Центр о том, что Сахаров готов присоединиться к КГБ, он получит назначение.

До того, как Сахаров успел пожелать ему доброго утра, Лобанов спросил: "Ты слышал новости из Каира?"

"Нет, я ходил купаться", — ответил Сахаров.

"Они уничтожили нас! — воскликнул Лобанов. — Садат арестовал всех наших людей — Сабри, Гомаа, Фавзи — всех!"

"Был ли среди них человек по имени Шараф?" — спросил Сахаров.

"Шеф разведки? Да, и его тоже", — ответил Лобанов.

Президент Анвар Садат не "уничтожил" всех агентов КГБ в египетском правительстве. Он сокрушил готовящийся переворот и вызвал полнейшее столпотворение в Кремле.

Русские, что было одним из их ближневосточных просчетов, совершенно недооценивали Садата. Они считали его, когда он в сентябре 1970 года стал преемником Насера, бесцветной посредственностью, безобидным чиновником, которого можно, по прошествии определенного времени, заменить своими людьми. Однако он вскоре продемонстрировал как хитрый ум, так и тревожащую склонность управлять Египтом, предпочитая интересы страны интересам Советского Союза. Садат не был ни прозападно, ни антисоветски настроенным, однако он был достаточно независимым, чтобы русские весной 1971 года пришли к заключению о необходимости отстранить его.

15 апреля, после присутствия на ХХIV съезде партии, из Москвы вылетела египетская делегация, состоящая из высокопоставленных чиновников. Сами Шараф, один из членов этой делегации, остался, как было объявлено, для "медосмотра". В действительности же Шараф остался для консультаций с КГБ о перевороте — перевороте, с помощью которого Советский Союз намеревался создать свой Новый класс египетских руководителей и превратить страну в официальную "Советскую Египетскую Республику". Каким-то образом Садату стало известно об этом, и он сокрушил этот заговор, арестовав Шарафа и девяносто других заговорщиков.

В Кремле аресты были восприняты как предвестники катастрофы. Под угрозой оказались советское положение на Ближнем Востоке и капиталовложения во много миллиардов долларов. Опасаясь нападения на свое посольство в Каире, русские спешно воздвигли вокруг него стену и разместили на крыше солдат с пулеметами. Для оценки положения и попытки возмещения нанесенного ущерба в Каир вылетел Председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный, который прежде умел ладить с египтянами. С помощью целой комбинации угроз и обещаний он заставил Садата подписать договор, обещающий продолжение египетского сотрудничества[14]. Вопреки заключенному договору, египтяне приговорили Шарафа к смертной казни за измену, но Садат смягчил наказание, заменив его пожизненным заключением.

Поскольку в то майское утро Лобанов был занят египетской ситуацией, Сахаров решил подождать наступления более благоприятного времени для разговора о присоединении его к рядам КГБ. Однако в начале июня резидент КГБ уехал в отпуск, а Сахаров так и не имел случая поговорить с ним.

Каждый день на своем пути в посольство и обратно Сахаров делал на своей машине небольшой круг и пристально рассматривал машину марки "Фольксваген", которая часто стояла там. Иногда в ее заднем окне были видны книги, игрушки и другие вещи. После полудня 10 июня 1971 года Сахаров, как обычно, снизил скорость, чтобы осмотреть этот "Фольксваген". От увиденного им в заднем окне машины у него задрожали руки и забилось сердце — букет цветов. Это был сигнал, предупреждающий об опасности и исходивший от американского Центрального Разведывательного Управления. Владимир Николаевич Сахаров был агентом ЦРУ, он был им уже довольно продолжительное время. Теперь же ЦРУ, поместив цветы в машине, предупреждало его об опасности и о необходимости бежать.

Шпионаж представлял собой для Сахарова единственную эффективную и целесообразную форму бунта. Он не испытывал ни чувства вины, ни считал себя предателем. Как и другие представители его поколения и класса, он никогда не отождествлял себя с Советским Союзом и не чувствовал себя преданным ему. Он считал Советский Союз просто местом, где он родился и где должен был рассчитанно и безжалостно преследовать свои собственные интересы.

Сахаров испытал такой моральный упадок от оргий с такими же, как и он, представителями Нового класса, от безнадежности колхоза, в котором был, что в конце концов это послужило причиной, заставившей его отвергнуть все те ценности, которыми его учили дорожить. Отрицание этих ценностей Нового класса превратилось в ненависть к той системе, которая породила их. Но чтобы нанесенный удар по господствующему режиму был успешным, необходимо было нанести его тайно. Таким образом, даже еще будучи студентом, Сахаров принял решение искать в Советском Союзе и вне его возможности связаться с западной разведкой.

Сахаров, начав переговоры с американцами, заявил, что не требует ни оплаты, ни убежища. Он просил только дать ему возможность помочь свергнуть этот режим, вредя КГБ. Ради этого он ежедневно рисковал своей жизнью, имея теперь перед собой определенную цель.

Американцы, когда он встретился с ними во второй раз, начали обучать его процедуре побега в случае необходимости. До сих пор он вспоминал слова американца: "Если это случится, сохраняй спокойствие; самое главное — сохраняй спокойствие. Вплоть до того момента, когда ты встретишься с нами, тебе нельзя менять своего обычного поведения. Помни, когда это случится, они, возможно, уже будут следить за тобой". Однако, когда условия Сахарова менялись, ЦРУ меняло также план побега. Тот, который был актуальным сейчас, предписывал явиться в назначенное место на встречу с американцами в 23 часа 20 минут. Сахаров глянул на свои часы фирмы "Сайко", подаренные отцом в день его двадцатилетия. Было 14 часов 11 минут.

Сахаров боялся не только грозящей ему сейчас опасности, но и неизвестного будущего. Он дал обет себе и американцам, что всю свою жизнь проведет в КГБ, сопротивляясь тайно. У него не было ни малейшего понятия, что за жизнь начнется у него в 23 часа 20 минут в том случае, если он доживет до того времени. Он только знал, что наступающий конец семейной жизни несет с собой избавление Наталье и ему. Но оставалась Екатерина.

Напрасными были его попытки пообедать и поспать. В 16 часов он вытащил из-под матраца 32-калиберный револьвер "Беретта" и положил в карман, потом позвал Екатерину. Он ехал бесцельно до самого заката, наконец остановившись у моря. Он наблюдал за дочерью, красивой и смеющейся, бегающей взад и вперед вдоль берега и вскрикивающей каждый раз, когда небольшой волной ей заливало ноги. Внезапно она побежала прямо к нему и бросилась в его объятья. "Папа, почему ты плачешь?" — спросила она.

"Я не плачу, Катюшка, — ответил он, — мне просто песок в глаза попал".

Сахаров хотел быть добрым к Наталье, дать ей каким-то образом понять, что уважает ее. Несмотря на весь ад в их семейной жизни. она по-прежнему оставалась умной женщиной, с которой он делил родительское счастье и шесть лет своей жизни. Он решил, что лучше всего будет, если у нее не останется никаких воспоминаний о ее любви к нему, если она будет уверена, что его исчезновение было просто благодеянием. Поэтому после того, как они уложили Екатерину спать, он спровоцировал ссору. Все их обиды друг на друга вылились во взаимные оскорбления, пока она не закричала: "Убирайся! Убирайся!" Он поцеловал спящую дочь и поехал в посольство, куда часовой пропустил его, как обычно.

Сахаров забрал документы из своего сейфа, потом пошел в референтуру на втором этаже. "Василий, произошло нечто неожиданное, — сказал он караульному, — можешь ты меня впустить на пару минут?"

"Почему же нет, Володя?" — ответил караульный.

В 23.05 он пожелал доброй ночи часовому и пошел по направлению к пустыне, оставив в машине ключи. Все его имущество состояло из автоматического пистолета и крестика, полученного при крещении. Около полудня на следующий день русские мрачно патрулировали в аэропорту и на автострадах, пересекающих границы Кувейта. Однако к тому времени Сахаров был за тысячи миль оттуда.

История Сахарова естественно неполна, поскольку он отказался рассказать, когда, где и как он стал агентом ЦРУ, или же что именно он делал для них. ЦРУ также отказалось ответить на вопросы по этому поводу.

Одним из наиболее интересных, оставшихся без ответа вопросов, является следующий: почему ЦРУ решило отозвать своего столь ценного и способного агента. По-видимому, оно было уверено, что он находился в опасности. Но почему? Сахаров покинул Кувейт вскоре после того, как египетское правительство арестовало Шарафа и девяносто человек, сочувствующих СССР. Хотя он, очевидно, не мог вызвать эти аресты, тем не менее есть, по-видимому, какая-то связь между ними и его побегом; а возможно, что и нет.

Как бы то ни было, сведения, полученные от Сахарова, безусловно нанесли ущерб советской ближневосточной стратегии, и в этом заключается значительность его работы. Советская политика, в основе которой лежат интриги и тайная деятельность, сама по себе находится в постоянной зависимости от тайных агентов, которым поручено ее исполнение. Поэтому иногда эта политика может быть разрушена одним единственным человеком, решившимся на предательство. За последние два десятилетия испытывающие отвращение к КГБ перебежчики не раз наносили непоправимый вред советской политике, обнажая основанный на тайной деятельности ее фундамент.

Однако советские руководители, начиная с Ленина, несмотря на все неудачи и риск, не выказали никакого намерения уменьшить свою зависимость от тайной деятельности. Они не нашли, по-видимому, в своей философии основания этому. Бывший посол США в СССР Джордж Ф. Кеннан писал о первых советских руководителях: "Эти люди, не нужно забывать, все до одного отвергали, вследствие идеологического убеждения, ту точку зрения, что существуют какие-либо абсолютные стандарты личной этики, которой следует подчиняться. Согласно их собственному определению, высшим решающим фактором в том, что хорошо и что плохо в человеческом поведении, включая также и их собственное, является то, какова от этого польза делу общественной трансформации. Это действительно было единственным критерием по отношению к людям, находящимся вне партии. Обман, хитрость, преследования, убийство, пытки — все здесь было допустимо, если в данный момент считалось полезным и важным для великого дела". Такие люди естественно считали, что лучше воровать у другой страны, чем покупать; лучше подчинять человека себе, чем искать его сотрудничества; лучше скомпрометировать посла, чем вести переговоры с его правительством.

Возможно, что несправедливо приписывать современным советским руководителям те же склонности. Тем не менее современное руководство точно также погружено в тайные формы деятельности и также целиком и полностью зависит от КГБ. Последующая глава покажет нам, что движущие силы советского общества таковы, что ни современным, ни будущим советским лидерам не будет легко освободиться от этой зависимости, какими бы ни были их желания.