КГБ. Работа советских секретных агентов

XI ЗАГОВОР С ЦЕЛЬЮ РАЗРУШЕНИЯ МЕКСИКИ

Около полуночи 12 марта 1971 года в Национальном дворце собрались несколько министров мексиканского правительства. Высокопоставленный офицер разведки роздал официальный отчет и пачку фотографий. Чиновники в молчании изучали документы, вначале с тревогой, а потом и гневом людей, которых предали.

Значение прочитанного мексиканскими руководителями было ошеломляющим. Подробное изложение разведки раскрывало задуманный в Москве заговор КГБ ввергнуть Мексику в гражданскую войну и уничтожить ее правительство с помощью военной силы. По словам мексиканца — агента КГБ, это превратило бы Мексику во "второй Вьетнам".

Мексиканская разведывательная служба с помощью почти эпического контрзаговора разоблачила не только советский план, но и офицеров КГБ и мексиканских агентов, замешанных в нем. Сотрудники разведки захватили тайники с оружием и взрывчаткой, обнаружили центры по тренировке и убежища и арестовали партизанских вожаков. Начало было уже близко. Было и доказательство тому, что вскоре должны были раздаться первые выстрелы, взорваны первые бомбы, убиты первые полицейские.

"Мы, конечно, будем действовать, и действовать самым решительным образом", — провозгласил президент Мексики Луис Эчеверриа Альварез.

Советник, написавший доклад разведки, быстро проговорил: "Ударьте по посольству, г-н президент. Все начинается с посольства. И с Нечипоренко. Он — Нумеро Уно".

Это было верно. В 60-е годы КГБ полностью забрал в свои руки советское посольство в Мексико-Сити и превратил его в один из самых больших в мире святилищ подрывной деятельности. А из всех русских самым квалифицированным и опасным был Олег Максимович Нечипоренко, которого КГБ справедливо считал одним из своих лучших агентов.

Стройный, смуглый и красивый, он отпустил себе привлекательные усики и с вьющимися черными волосами и кожей оливкового цвета выглядел настоящим уроженцем Латинской Америки. И на самом деле, мексиканские власти предполагали, что он был либо сыном испанских коммунистов, бежавших в Россию после испанской гражданской войны, либо, что вполне возможно, он был сыном русского отца и испанской матери. Он был полон сил, постоянно двигался и играл в теннис круглый год. Ему было сорок лет, однако никто не давал ему больше тридцати. Его испанский был безупречен; он употреблял идиомы рабочих, дипломатов и студентов с равной плавностью. Уроженцы Запада находили его обаятельным, остроумным и чрезмерно агрессивным. Единственный среди русских, он понял, что лучший путь иностранца к мексиканцу — это уважение.

Нечипоренконатренировал себя приспосабливаться, как хамелеон, к совершенно отличным друг от друга условиям. Он мог иногда одеться как крестьянин, выехать в сельскую местность, и его автоматически принимали за фермера или просто сельскохозяйственного работника. Точно также было и в университетах, где он проводил много своего рабочего времени: студенты принимали его за своего. С той же легкостью он мог подражать манерам блестящих молодых мексиканских коммерсантов и профессионалов. Однажды он принял такую позу и вошел в посольство Соединенных Штатов. Он бродил там более часа, собирая доступную информацию, пока офицер безопасности не узнал в нем офицера КГБ.

Попросту говоря, Нечипоренко был лучшим оперативником КГБ в Латинской Америке. Он знал об этом, также знали об этом и все в посольстве. Мало кто из офицеров КГБ чувствовал себя непринужденно в его присутствии. Он смотрел свысока на тех, кто был ниже его по интеллектуальному уровню, и едва снисходил до того₍ чтобы разговаривать с теми русскими, которых считал тупыми и не обладающими влиянием. Иногда он оскорблял своих коллег, оставляя без внимания какое-нибудь глупое замечание, и просто уходил, не говоря ни слова. Однако основной причиной, из-за которой никто не мог свободно дышать в его присутствии, был тот факт, что он был также и офицером СК — офицер, ответственный за безопасность Советской колонии в Мексике.

Находясь в этой должности, он постоянно наблюдал за каждым, стараясь уловить малейший признак недовольства или нервного расстройства. Офицеры КГБ, приученные с самого начала своего обучения следить друг за другом, сознавали, что в его глазах отклонения от предписываемого поведения являются причиной для официального подозрения. Поэтому они боялись Нечипоренко, и у него почти не было настоящих друзей. Но он был человеком, который и не нуждался в них.

Нечипоренко прибыл в Мексико-Сити в 1961 году вместе с женой и двумя маленькими детьми. Несмотря на полученный им в Москве тщательный инструктаж, жизнь посольства все же потребовала некоторых неожиданных приспособлений с его стороны. Само посольство одновременно удивило его и позабавило. Все здесь отдавало духом конспирации. »

На Калзада де Такубая № 204 стояла строгая серая викторианская вилла, частично скрытая деревьями, с витиеватыми куполами и окнами с жалюзи. Высокий железный забор окружал всю территорию, по которой патрулировали вооруженные часовые. По ночам вооруженный караульный расхаживал по крыше. Скрытая кинокамера снимала каждого входящего в ворота. На посольских приемах стража следила, чтобы ни один гость не решился оставить комнаты на первом этаже, где проводился прием. Никто из иностранцев не допускался в маленькие кабинеты и квартиры на втором этаже.

Однако самой недоступной территорией посольства была большая часть третьего этажа, которую офицеры КГБ называли "темницей". Это была референтура, сердце и мозг каждого советского посольства. Здесь планировались и отсюда управлялись все операции КГБ, здесь были собраны все секреты советской подрывной деятельности в западном полушарии.

Свидетельства русских, бежавших из советских посольств, в разных странах указывают на то, что референтуры по всему миру более или менее одинаковы. Обычно они включают звуконепроницаемые комнаты, где проводятся совещания, занятия и делаются наброски донесений. В самом труднодоступном месте находятся картотека, шифр и радиооборудование для связи с Москвой. Ни один документ нельзя взять из референтуры; нельзя внести сюда ни портфеля, ни фотоаппарата, ни другого записывающего оборудования. В персонал референтуры входят начальник, его заместитель и шифровальщики, которые находятся почти под домашним арестом. Очень редко КГБ позволяет им покинуть территорию посольства, да и тогда только группой и в сопровождении вооруженных сотрудников безопасности.

Для того, чтобы пройти в референтуру в Мексико-Сити, офицер шел по узкому коридору и нажимал на кнопку зуммера, открывавшего дверь в приемную и сигнализирующего часам о его приближении. На другом конце комнаты была стальная дверь с глазком, через который рассматривали входящего.

Все выходящие наружу окна референтуры были зацементированы, чтобы не допустить наблюдения действующими на дальние расстояния электронными или фотографическими приборами. Офицеры КГБ жаловались, что без доступа солнечного света и свежего воздуха внутри было всегда темно, затхло и сыро. Они были недовольны еще и тем, что в этом "подземелье" запрещалось курить.

Референтура никогда не закрывалась, и в течение последующих лет Нечипоренко приходил туда во все часы дня и ночи. Это было единственным в Мексике местом, где он чувствовал себя в полной безопасности и мог свободно говорить о своей работе.

В Москве Нечипоренко было сказано, что жена его должна "выручать" в работе посольства. Он не понял тогда, что она будет работать полный рабочий день. Поскольку КГБ не позволял принимать на работу ни одного мексиканца, большинство жен советских сотрудников должны были работать секретарями, заниматься картотекой, быть телефонистками или мелкими администраторами.

Когда посольство устраивало прием, вывешивался список работ для жен. Некоторые играли роль гостей, другие прислуживали, а третьи работали на кухне. Нечипоренко пришлось сообщить жене, что на первом приеме в Мексике она будет прислуживать. После ухода гостей он и другие мужчины ждали, пока их жены помоют на кухне посуду.

Нечипоренко узнал вскоре необходимые правила безопасности, единые для всех русских в Мексико-Сити. Он понял, что КГБ считал это посольство одним из своих четырех или пяти самых важных вне Советского Союза, и как таковое оно представляло безграничные профессиональные возможности. Он энергично принялся использовать их.

Его работа в референтуре началась изучением некоторых операций КГБ против Мексики. Это показало ему, что КГБ был не столько заинтересован в сборе информации о самой стране, сколько — вербовкой агентов, способных повлиять на мексиканскую политику и вызывать беспорядки. В 1959 году ему почти удалось привести к застою нескольких важных отраслей мексиканской экономики. В тот год КГБ подкупил профсоюзного лидера Деметрио Валлейо, чтобы парализовать национальную железнодорожную сеть забастовками, без разрешения на то профсоюзов. Пойманный во время встречи с офицерами КГБ Николаем Ремизовым и Николаем Аксеновым Валлейо признался, что получил от них миллион песо (80 000 долларов) для организации забастовок.

Нечипоренко видел, что теперь КГБ пытался определить женщин-агентов на секретарские должности в особо важных правительственных учреждениях. Он также стремился заслать в Министерство иностранных дел агента, который мог бы воздействовать на назначение мексиканских дипломатов по всему миру. Еще более зловещей операцией КГБ была попытка создать свою собственную полицейскую силу, состоящую из продажного бывшего полицейского чиновника и уволенных со службы полицейских. С их помощью он намеревался собирать сведения для шантажирования мексиканцев, для запугивания антикастровских кубинских эмигрантов и для исполнения "мокрых дел".

Нечипоренко предстояло принимать участие во всех этих операциях. Однако его главным заданием было проникновение в университеты и вербовка студентов для подрывной деятельности в будущем. Предполагаемые кандидаты часто намечались через коммунистическую партию или Институт по мексикано-русскому культурному обмену. Директором последнего был советский атташе по делам культуры, сотрудник КГБ; он финансировался КГБ; его текущие дела велись подобранными КГБ мексиканскими коммунистами. Институт публично занимался распространением советской пропаганды и устраивал собрания сочувствующих коммунистам. Тайно он исполнял другие функции. Разбросанные по ьсей стране филиалы Института являлись для сотрудников КГБ удобным предлогом для поездок в любой район Мексики. Молодежь, привлеченная фильмами, книжными выставками и бесплатными уроками русского языка оценивалась КГБ. С теми, которые казались особенно многообещающими, связывались потом и предлагали им стипендии в Московском университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы, где КГБ мог вербовать их для подрывной деятельности.

Один обозленный мексиканец по имени Фабрицио Гомез Соуза, узнав о стипендии, послал запрос в советское посольство. Получив приглашение на собеседование в филиале Института в Мексико-Сити, он явился туда летним днем 1963 года и был встречен очень вежливым и говорящим по-испански Нечипоренко.

"Мне совершенно не о чем говорить с Вами, — заявил Гомез. — Я пришел к русским". Глядя на мексиканца с невозмутимым видом, Нечипоренко сказал несколько предложений по-русски, а потом, перейдя на испанский, сказал: "Я — русский. Садитесь, пожалуйста, и давайте посмотрим, могу ли я помочь Вам".

Гомез — приземистый, мускулистый человек, тридцати одного годэ, с черными глазами и хмурым лицом был учителем. После окончания колледжа десять лет тому назад он преподавал в школе в маленьком городке Нанчитал. С давних пор он интересовался коммунизмом и много читал о марксистской и других революционных теориях. Он женился в начале 1963 года. В первый же месяц после свадьбы его молодая жена заболела и умерла. Врачи так и не смогли поставить диагноз. Полный горя и гнева Гомоз обвинил мексиканское общество, не сумевшее обеспечить ей то необходимое медицинское обслуживание, которое могло бы спасти ее жизнь. Теперь он был убежден, что мексиканское общество должно быть разрушено, чтобы вместо него можно было построить новое; он пришел к заключению, что самым целесообразным было бы сотрудничество с русскими.

Во время затянувшейся допоздна беседы, Нечипоренко определил, что перед ним человек, подходящий для КГБ. Гомез не был студентом-фантазером. Наоборот, по мнению Нечипоренко, он был взрослым сформировавшимся человеком, чье злобное отношение к мексиканскому правительству могло быть использовано КГБ.

Нечипоренко настолько высоко оценил Гомеза, что КГБ вскоре выкрало его из страны. Обычно процедура приема в Университет им. Патриса Лумумбы длится месяцами. Прошло всего три недели, и Нечипоренко вручил Гомезу дорожные деньги для полета в Москву. С момента его приземления КГБ относился к нему как к особому студенту. Таким он был на самом деле: Фабрицио Гомез Соуза должен был стать предводителем партизанских отрядов, которые Советский Союз собирался создать несколько лет спустя в Мексике.

В течение последующих лет Нечипоренко послал в Москву по меньшей мере еще дюжину человек и одновременно вербовал агентов для КГБ прямо из мексиканских университетов. Но Центр требовал еще больше. Из полученных в Москве инструкций Нечипоренко знал, для чего это было нужно.

КГБ же оказывал давление потому, что придавал Мексике наибольшее значение из стран Латинской Америки из-за близости к Соединенным Штатам и изобилия природных ресурсов и разнообразного климата. Благодаря удачной внутренней политики правительства, страна делала успехи в общественной и экономической областях. Ассигнуя на образование больше денег, чем на любую другую отрасль, правительство снизило безграмотность взрослого населения с 63 % в 1940 году до 17 % в 1970 году. Годовой доход на душу населения с 1960 по 1970 гг. возрос от 330 до 660 долларов.

Нищета в стране оставалась из-за быстрого роста населения. Средний мексиканец пользовался несравненно большей свободой, чем советский гражданин. Уровень его жизни постоянно повышался. Поэтому он мог надеяться на лучшую жизнь. Если бы советская операция в Мексике удалась, эти завоевания были бы уничтожены.

В соответствии с планом, КГБ в середине 60-х годов засылал в Мексико-Сити все больше и больше офицеров под видом дипломатов. Осенью 1968 года он назначил резидентом одного из своих лучших специалистов по латино-американским делам. Это был Борис Павлович Коломьяков, офицер, который, как и Нечипоренко, не имел ни одного серьезного провала.

Коломьяков в свои сорок семь лет был почти лысым, но подтянутым и энергичным. Наслаждаясь властью и ответственностью, он гордился полученным заданием и своей репутацией. В Москве его считали блестящим профессионалом, безжалостно относящимся к своим ошибкам и к ошибкам других. Он первым появлялся в посольстве и последним уходил оттуда, он работал и учился постоянно, ежедневно прочитывал около двадцати мексиканских, американских и канадских газет. Независимо от занятости, он посвящал, по меньшей мере, полчаса в день совершенствованию в английском языке, а его жена в частной беседе жаловалась, что он слишком много денег тратит на книги, журналы и газеты.

При личном общении Коломьяков был человеком добрым. В советской колонии господствовала твердая кастовая система, по которой высокий чин был единственным определяющим фактором общественного положения. Некоторые сотрудники, не принадлежащие к разведывательной службе, были изгоями и их открыто называли "малыми смертными". Коломьяков пренебрегал этими разделениями. Если кто-либо заболевал, он непременно навещал его, приносил цветы, предлагал помощь. Он с готовностью одалживал деньги и мог быть чутким советником, когда возникали всякого рода супружеские затруднения.

Несмотря на то, что Коломьяков был добр к своим подчиненным в личной жизни, он был безжалостно требователен в профессиональном отношении. Он настаивал, чтобы все проявляли энергию, подобную его, и стремился к осязаемой "продукции", которую бы мог распланировать и доложить о ней в Москву. Расхлябанность или ошибки вызывали с его стороны такие уничтожающие замечания, что от них бледнели ветераны КГБ. Однажды он вызвал одного высокопоставленного подчиненного и бранил его на протяжении часа. Когда офицер, наконец, вышел из его кабинета, секретарь видела, что он плакал. Через три дня он совершенно внезапно вылетел в Советский Союз. Официально его возвращение объяснено не было; в посольстве ходили слухи, что он просто "провалился".

К 1968 году число находящихся под контролем Коломьякова русских при посольстве возросло до нелепости — 57 человек; из них всего лишь восемь человек были профессиональными офицерами разведки или кооптированными агентами. Персонал советского посольства был в три раза больше, чем число сотрудников в посольствах Великобритании, Западной Германии, Франции или Японии. В то время, как эти страны имеют с Мексикой широкие торговые и другие связи, требующие дипломатических представительств, Советский Союз не имеет, практически, никаких.

В 1968 году Советский Союз занимал почти последнее место в числе мировых торговых партнеров Мексики. В тот год он приобрел мексиканских товаров на сумму всего лишь в 368 тыс. долларов. Обе страны обменялись всего лишь 216 туристами. Всего несколько советских кораблей посетили мексиканские порты. Практически, культурных связей между двумя странами не существовало, и Мексика находила, что ей достаточно пяти дипломатов в Москве.

Русские почти и не пытались притворяться, что занимаются дипломатией. Иногда неделями советские "дипломаты" не наносили ни одного визита мексиканским правительственным учреждениям. Русские открывали свои консульства и культурные представительства только по четыре часа в неделю. Находясь под защитой дипломатического статуса, они могли беспрепятственно заниматься своим настоящим делом — подрывной деятельностью.

Больше половины персонала КГБ были заняты, главным образом, в операциях против Соединенных Штатов, однако довольно многочисленный контингент, руководимый Нечипоренко, действовал исключительно против Мексики. В 1968 году они создали в университетах целый корпус агентов, дававший КГБ новую возможность для применения насилия. С приближением Олимпийских игр 1968 года КГБ нашел путь для использования этих молодых агентов, давший разрушительные результаты.

Беспорядки начались обычным происшествием 23 июля, когда десятки студентов из двух подготовительных школ ввязались в шумную ссору. Полиция вмешалась, чтобы прекратить это, и ранила нескольких человек. 26 июля молодая коммунистическая партия инсценировала давно задуманный съезд, чтобы отпраздновать годовщину кубинской революции и требовать освобождения Деметрио Вал-лейя, того самого профсоюзного лидера, которого подкупил КГБ, чтобы спровоцировать забастовки железнодорожных рабочих. Когда эта коммунистическая молодежь предприняла попытку маршировать по направлению к Национальному дворцу, а полиция вмешалась, чтобы остановить их, коммунисты набросились на них с дубинками, и последовала новая свалка.

В течение последующих трех ночей кульминацией демонстраций, созванных для протеста против "жестокостей полиции", был буйный разгул толпы, громящей окна, поджигающей дома и швыряющей бутылки с горючей смесью в деловой части Мексико-Сити. Тут же на месте созданный Национальный забастовочный комитет обратился ко всем мексиканским студентам с призывом бойкотировать занятия. Студенты захватили Национальный университет и Политехнический институт, в которых учились более 120.000 человек. В августе эти вузы превратились в места убежищ для банды фанатиков, отправлявшихся оттуда на демонстрации и разбой. По мере того, как сгущалась атмосфера насилия, иностранные журналисты стали делать предположения, что назначенное на 12 октября открытие Олимпийских игр, в день Эль Диа де ла Раза или День Колумба, возможно, не состоится.

После начальных июльских вспышек лишь небольшая фракция из тысяч бунтующих были коммунистами; еще меньше людей знало о существовании КГБ. Однако в большинстве случаев начало насилия было положено так называемыми Бригадас де Чок или шоковыми бригадами. То были дисциплинированные группы от пятнадцати до тридцати человек каждая, в числе которых часто попадались наемные головорезы. Многие из этих групп организовывались, фиксировались и управлялись членами молодой коммунистической партии или молодыми людьми, которыми руководил КГБ через посредство Института по мексикано-русскому культурному обмену. Коммунисты были лишь незначительным меньшинством среди двухсот членов Национального забастовочного комитета. Восемь человек из числа самых энергичных, эффективных и непреклонных лидеров беспорядков были агентами КГБ, четверо из которых были завербованы Нечипоренко.

Во время демонстраций КГБ поддерживал контакт со своими молодыми агентами через коммунистическую партию. Более того, во второй декаде сентября агент КГБ Борис Воскобойников, маскировавшийся как советский атташе по делам культуры, встречался со студентами недалеко от подготовительной школы № 1. На той же неделе другой сотрудник КГБ Валентин Логинов встречался с двумя разными группами студентов возле театра, расположенного в деловой части города.

Так как беспорядки продолжались, 18 сентября армия захватила Национальный университет, находящийся напротив олимпийского стадиона. На следующей неделе Мексика пережила одну из самых сильных вспышек насилия со времен революционных битв 20-х годов. Студентам и взрослым анархистам удалось раздобыть большие количества оружия, и между ними и военными отрядами завязалась ночью ожесточенная перестрелка. Студенты, находящиеся на территории университета, пустили в ход против полиции револьверы, ножи, дубинки и керосиновые бомбы.

Бедствие казалось неотвратимым, когда правительству стало известно о тайно планируемом решающем нападении на Политехнический институт, захваченный армией. Их целью было нанесение как можно большего числа потерь и создание всеобщего хаоса, которые раз и навсегда решили бы судьбу Олимпийских игр. Готовясь к этому нападению, они наполнили строящиеся квартиры широко раскинувшегося жилого района Тлателолко взрывчаткой и большим количеством оружия, среди которого были пулеметы 22-го калибра и мощные винтовки с телескопическим прицелом.

2 октября, во второй половине дня, на площади Трех Культур, прилегающей к строящимся квартирам, собралось на массовый митинг около шести тысяч молодых людей. Правительство разрешило проведение митинга, но разместило неподалеку отряды солдат, чтобы предотвратить какое-либо шествие. Собрание проходило довольно мирно до тех пор, пока на трибуну не взошел восьмой оратор. Это был Сократес Амадо Кампос Лемус, беглец с радикальными взглядами, за которым власти охотились уже несколько недель. Когда одетые в гражданское платье агенты двинулись, чтобы арестовать его, из военного вертолета был дан световой сигнал, по которому военные отряды должны были вступить на площадь.

Генерал Хозе Эрнандес Толедо объявил в рупор, что митинг окончен и настоятельно попросил студентов разойтись. Внезапно с балконов квартир напротив прогремел залп снайперских выстрелов, и Эрнандес был тяжело раней тремя пулями: две попали в спину, а одна — в ногу.

На протяжении десяти минут шла ужасная перестрелка, военные стреляли в направлении балконов, а снайперы и бунтовщики поливали огнем раскинувшуюся внизу площадь. Было убито двадцать шесть гражданских лиц и двое солдат, почти всех пули настигли на площади. Когда около восьмидесяти преступных членов Национального забастовочного комитета пытались бежать через расположенный сзади вход, полиция арестовала их. Лишенное руководителей восстание окончилось, а Олимпийские игры состоялись.

Операция была близка к цели, но потерпела провал. Поскольку большая часть его молодых мексиканских агентов была арестована, КГБ не имел теперь возможности разжигать беспорядки. Но не прошло и месяца, как был готов план нового нападения, на сей раз под руководством Фабрицио Гомез Соуза, чьи возможности так быстро разглядел Нечипоренко пять лет тому назад. Теперь КГБ сосредоточил свое внимание на нем и на Университете дружбы народов им. Патриса Лумумбы.

В 1960 году Никита Хрущев заявил, что создание Университета им. Лумумбы послужит обучению "кадровой интеллигенции" для народов Африки, Азии и Латинской Америки. Русские власти в самом Советском Союзе определили миссию университета более просто; "Обучать студентов из малоразвитых стран так, чтобы по возвращении в свои страны они стали лидерами просоветской деятельности".

Первым проректором университета был Павел Ерзин, генерал-майор КГБ. Среди профессорско-преподавательского состава, который всецело подчинен КГБ, служат и другие сотрудники и агенты КГБ. Студенты отбираются, главным образом, по принципу их потенциальной полезности КГБ. (Если русские действительно хотят обучить иностранца для работы в советском проекте оказания помощи, то они обучают его в первоклассных университетах или политехнических институтах. Такой студент не обучается в Университете им. Патриса Лумумбы).

По приезде своем в университет осенью 1963 года, Гомез присоединился к тридцати другим мексиканцам, многие из которых приехали в Москву без ведома своего правительства. Он изучил русский язык в течение года, и его успехи оказались настолько хороши, что он был переведен в особую группу студентов, продемонстрировавших особый революционный пыл. Он выделялся даже среди этих избранных и на протяжении четырех лет индоктринации отличался хладнокровным фанатизмом и послушанием. В октябре 1968 года КГБ, дав Гомезу его первое задание, доверил ему, возможно, больше, чем любому другому иностранцу до сих пор.

Он получил роль ведущего актера в тщательно разработанной и поставленной КГБ фикции. Как-то утром были созваны находящиеся в Москве мексиканские студенты для того, якобы, чтобы выслушать только что полученный отчет о недавних беспорядках в их стране. Перед ними выступил незнакомый им русский, рассказавший, что беседовал с несколькими людьми, только вернувшимися из Мексико-Сити. Он совершенно серьезно заявил, что солдаты мексиканской армии убили сотни студентов, арестовали тысячи, а теперь охотятся за оставшимися на свободе "членами прогрессивной партии", проводя кровавую чистку в университетах. "Они убивают студентов прямо на улицах, как насекомых, — сказал он в заключение. — А сегодня там нет ни Панчо Виллы, ни Эмилио Запаты, чтобы защитить их".

Гомез вскочил. "Я прошу администрацию Университета позволить мне провести собрание только лишь с мексиканцами, — официально сказал он. — Не расцените это как неуважение, но мы предпочитаем, чтобы никого кроме нас тут не оставалось. Мы, мексиканцы, должны спасать нашу честь".

Гомез стал с энтузиазмом разглагольствовать перед земляками о необходимости отомстить за убитых студентов и пройти по Мексике очистительной марксистской революцией. "Хватит размышлять над теорией! — кричал он. — Настало время действовать. Мы все должны быть готовы стать партизанскими бойцами".

В тот вечер Гомез пригласил в свою комнату в общежитии около десяти выбранных им мексиканцев, включая двух, которым были поручены вспомогательные роли в театре КГБ. Воодушевленная ораторством, бравадой и водкой вся группа провозгласила рождение Мовимиенто де Акцион Революционария (МАР). По предложению Гомеза студенты согласились также просить помощи в обучении ведения партизанской войны у Кубы и Северного Вьетнама.

Мексиканцы, получив адреса от услужливого русского "профессора", отправились вначале в кубинское посольство в Москве. Их гостеприимно встретили два кубинца, предложили им кофе и сигары, одновременно внимательно выслушивая их предложения. "Конечно, мы сочувствуем вашим целям, — сказал один из кубинцев. — Но наши дипломатические отношения с Мексикой представляют собой исключительно ценный источник информации в несоциалистическом лагере. На данном этапе спровоцированный нами разрыв этих отношений не послужит высоким интересам революции".

Северовьетнамцы были более бесцеремонными. "Мы уже ведем партизанскую войну, — сказал сморщенный чиновник в очках. — Наше существование в опасности, и нам нужны все наши силы".

По возвращении в университет Гомез послушно разыграл подавленное настроение, рассказывая русскому "профессору" о происшедшем с мексиканцами. "Мне пришла в голову одна мысль, — заметил русский. — Вы думали о Северной Корее? Может, они помогут".

В северокорейском посольстве Гомез повторил те самые слова, которыми начинал разговор в других посольствах и которые были подсказаны ему КГБ. Северокорейцы отбросили всякое притворство. "Да, да, мы согласились; все уже устроено, — сказал сотрудник посольства Гомезу. — Скажите, Вас назначили лететь в Пхеньян?"

КГБ продиктовал, отрежиссировал и поставил каждый акт из этого спектакля — начиная "докладом" собравшимся мексиканским студентам и кончая визитом в посольство Северной Кореи — все для того, чтобы скрыть свое покровительство. Он стремился создать впечатление, что мексиканские студенты стихийно решили создать партизанские отряды и по своей инициативе нашли покровителя в Северной Корее, которая не имела дипломатических отношений с Мексикой. Этому должны были поверить все привлеченные к участию в движении мексиканцы. С помощью этого обмана русские надеялись избежать отмщения и не потерять своего столь важного посольства в Мексике.

В начале ноября Гомез самолетом Аэрофлота вылетел в столицу Северной Кореи Пхеньян, где он совещался с офицерами разведки и армии. И опять корейцы оказались хорошо подготовленными. Они посоветовали Гомезу не набирать более пятидесяти преданных революционеров. Каждый из них станет руководителем и учителем будущих рекрутов. Как только сила в пятьдесят человек будет пущена в ход, она начнет разрастаться, как раковая опухоль, по городам и горным селениям Мексики. Чтобы иметь в своем распоряжении время для тщательного отбора тренируемых, а также чтобы не привлекать внимание к массовому отъезду людей, корейцы рекомендовали привезти мексиканцев в Пхеньян тремя группами, следующими одна за другой.

Вернувшись в Москву, Гомез получил в северокорейском посольстве 25 000 долларов, которые разделил между четырьмя другими студентами, отобранными КГБ для возвращения в Мексику в качестве вербовщиков. Путешествуя в одиночку и разными маршрутами они прибыли в Мексико-Сити в конце декабря 1968 года и начале января 1969 года.

Одновременно русские отправили в Мексико-Сити опытного офицера КГБ, который в период временного отсутствия посла стал поверенным в делах. Это был Дмитрий Алексеевич Дьяконов, которого другие русские тут же нарекли "клоуном" За его спиной они смеялись над его внешним видом и манерами. Он был совершенно лыс, лишь пучки волос торчали по бокам. Если волосы немного отрастали, то казалось, что у него выросли рога; если он стригся, то казалось, что его недавно скальпировали. Его волосы, в сочетании с огромными, глубоко посаженными глазами и гортанным голосом делали его похожим на карикатуру, изображающую бросающего бомбу большевика начала столетия. Когда он делал попытку произнести речь, то буквально был не в состоянии следить за своими руками. Либо он засовывал в карманы большие пальцы рук и откидывался назад, либо, сцепив руки сзади, наклонялся вперед. В любом из этих положений он производил впечатление человека, который вот-вот упадет головой вниз.

Более того, Дьяконов был строгим пуританином и был ошеломлен супружескими изменами и непристойными намеками, что было обычным делом в изолированной советской колонии. На очередном еженедельном собрании членов коммунистической партии он попросил слова и призвал к проведению реформы. "Я был возмущен, — начал он, — услышав на территории советского посольства грязные разговоры о сексе. Такие разговоры противоречат коммунистической морали. Мне стыдно сказать, но об этом говорят постоянно, даже женщины". Со стороны женщин послышалось хихиканье, прервавшее его речь и смутившее и озадачившее Дьяконова.

Всем женщинам было известно, что самой большой нарушительницей его понятия коммунистической морали была Лидия Нсчипорен-ко, жена Олега. Когда Нечипоренко познакомился с Лидией, ей было девятнадцать лет, у нее была гибкая фигура, лицо мадонны. Тогда она работала продавщицей. Ее физическая привлекательность скрыла поначалу от него ее необразованность и грубость. Обучение в КГБ и путешествия превратили Нечипоренко в утонченного космополита, Лидия же за это время не продвинулась в своем интеллектуальном развитии ни на шаг и лишь раздавалась вширь. Ее непристойные шутки, казавшиеся Нечипоренко когда-то забавными, теперь заставляли его краснеть. На вечеринках, выпив пару рюмок, она грубо приставала к другим сотрудникам КГБ, которые не осмеливались оскорбить ни ее, ни ее мужа.

Лидия хитро использовала власть мужа, взяв на себя обязанности сыщика при женах русских сотрудников. Ее официальной сферой деятельности стала их частная жизнь. Она беспрестанно совала всюду свой нос и умышленно пыталась натравить одну женщину на другую, задавая одной вопросы, компрометирующие или унижающие другую. Она испытывала особое удовольствие, оскорбляя женщин ложными обвинениями, заставляя их потом оправдываться. Нечипорен-ко стал ненавидеть ее, то же самое испытывали к ней все остальные.

Не зная всей этой обстановки, Дьяконов начал запинаться. "Я хочу сказать вам еще кое-что. Меня поразили некоторые сделанные вами заявления о мексиканцах. Они наивны и ими можно управлять, но нельзя говорить, что они нечистоплотны, что они ленивы и не обладают никакой культурой".

И опять слова Дьяконова сопровождали хихиканье и ухмылки, потому что и тут Лидия была главной обвиняемой. Внезапно смех прекратился, как будто его и не было. Коломьяков вскочил, явно разгневанный. "Почему вы оскорбляете товарища Дьяконова? — закричал он. — Он совершенно прав. Товарищ Дьяконов говорит от имени партии. Он также говорит от имени органов государственной безопасности. Понятно вам?" Всем было понятно.

Каким бы глупым ни казался Дьяконов русским женщинам, он вовсе не был тем клоуном, каким они его считали. Действуя где-то на задворках мира, он доказал, что его можно поставить в один ряд с самыми жестокими людьми. В 1959 году правительство Аргентины выслало его из Бузнос Айреса после созданного там хаоса в результате спровоцированных им бунтов рабочих. В 1963 году он объявился в Бразилии в качестве члена советской комиссии по присуждению Премии Мира. Кульминацией его деятельности там было восстание унтерофицерского состава бразильской армии, и он опять был изгнан из страны. Дьяконов, этот специалист по забастовкам, бунтам и насилию, обладал всеми необходимыми качествами для руководства партизанами. Это и было его миссией в Мексике.

КГБ через Дьяконова получал информацию об успехах проводимой Гомезом и его мексиканскими подчиненными вербовки. В свою очередь Коломьяков проверял предполагаемых рекрутов, замеченных Нечипоренко или другими сотрудниками аппарата КГБ в Мексике.

Имя одного из кандидатов Анджела Браво Цицнероса, долгое время находилось в картотеке референтуры. Это был усатый, коротконогий и толстый, радикально настроенный студент, внешне напоминавший Гитлера. Как-то прохладным апрельским вечером 1969 года Гомез отправился в Морелию, привлекательный провинциальный городок, чтобы разыскать его. Они зашли в кафе, часто посещаемое студентами близлежащего университета Мохоакан, и на протяжении часа пламенно дискутировали о Вьетнаме, Кубе и революции вообще.

Браво редко довольствовался одним словом там, где мог найти три. Он пересыпал свою речь революционными лозунгами и избитыми марксистскими клише, которые произносил с таким видом, будто сам был их автором. Не преуспев в своих университетских занятиях, он занялся анархией. В этой деятельности он достиг некоторых успехов, присоединившись к нескольким экстремистским группам, всячески содействующим студенческим беспорядкам.

"Ты действовал очень энергично, — сказал Гомез. — Однако это не может заменить знания и умение. Мы должны оставить страну и обучаться у специалистов".

Такое обучение — большая честь для меня, и я всегда буду стараться быть достоин ее", — ответил Браво.

"Хорошо, — сказал Гомез. — Желательно, чтобы ты поселился в Мексико-Сити. В последующие месяцы я буду посылать тебе товарищей, которых отобрали для обучения. Ты будешь связным между ними и мною; позаботься также, чтобы они имели все необходимые дорожные документы. Когда наступит время, ты будешь руководить их отъездом из страны".

"Ты, наверное, заметил, что я обладаю сильным интеллектуальным любопытством, — важно произнес Браво. — Я хотел бы иметь удовольствие знать, в какую это страну мы направляемся?"

Гомез сердито взглянул на него. "Ты должен подчиняться приказам, а не задавать вопросов. Я скажу тебе только одно: нашим долгом будет превратить Мексику во второй Вьетнам".

В течение лета у Браво в Мексико-Сити зарегистрировались целый ряд молодых людей. Когда в середине августа Браво навестил Гомез, в городе находились четырнадцать мужчин и две женщины. "Пришло время отправиться в путь", — сказал Гомез, разворачивая пакет, в котором было почти 9 000 долларов.

"Раздели товарищей на группы по два или три человека и дай каждому по 500 долларов. Дай каждой группе указания сорганизоваться по-своему и вылететь в Париж. Тебе необходимо удостовериться, что все группы вылетели в разные дни и разными маршрутами. Вели всем собраться в 10 час. утра 7 сентября возле Эйфелевой башни".

"Нас будут обучать во Франции?" — возбужденно спросил Браво.

"Имей в виду, — приказал Гомез, — ты можешь сказать товарищам только то, что я тебе сказал. После того, как вы соберетесь в Париже, ты должен выехать с ними в Западный Берлин, где вы остановитесь в гостинице "Коломбия". Ежедневно ты должен являться в Восточный Берлин и, начиная с 13 часов становиться на углу возле ресторана "Москва". Рано или поздно ты встретишься там с человеком, которого знаешь. Он даст тебе дальнейшие указания".

Все семнадцать явились, как и было договорено, 7 сентября к Эйфелевой башне. Хотя некоторые и ворчали, что их держат в неведении относительно конечного места назначения, они охотно вылетели в Берлин. Браво, не встретивший на протяжении трех дней ни одного знакомого в Восточном Берлине, начал волноваться. У мексиканцев не оставалось денег платить за гостиницу и покупать еду. На четвертый день, когда Браво стоял у ресторана "Москва", кто-то похлопал его по плечу. Это был Гомез.

Выслушав отчет Браво о путешествии и финансовых трудностях группы. Гомез сказал: "Я посмотрю, что можно сделать. Погуляй немного и жди меня здесь через пару часов". Гомез вернулся в полдень с 1 000 долларов. "Принеси мне завтра фотографии для паспортов каждого члена группы, включая себя, — наказал он Браво. — Мы должны быть готовы выехать через три или четыре дня. До этого мы будем встречаться с тобой здесь ежедневно". На седьмой день их пребывания в Германии Гомез сказал Браво: "Мы едем завтра. Приведи всех в полдень на центральный вокзал Восточного Берлина".

На старом, темном, похожем на пещеру железнодорожном вокзале мексиканцев ждало четверо угрюмых северокорейцев. Они вручили каждому корейский паспорт с его фотографией и корейским именем. Взамен они потребовали, чтобы каждый из них отдал свой мексиканский паспорт и другие документы, указывающие на его личность. В 17 часов Гомез с мексиканцами сел в ночной поезд, идущий в Москву. Только лишь когда поезд тронулся, он рассказал им, что конечным местом назначения будет Пхеньян.

Таможенным и иммиграционным чиновникам, вошедшим в вагон на польской и советской границах, было совершенно ясно, что мексиканцы вовсе не были теми корейцами, которые были указаны в их паспортах. При приближении советского пограничника самый молодой из будущих партизан, Фелипе Пеналоза, испуганно вытащил из кармана корейский паспорт и мексиканский мобилизационный билет, который он по небрежности забыл отдать корейцам в Берлине. "Нет, нет!" — воскликнул русский, выхватив у него мексиканский документ. Но увидев испуг юноши, контролер улыбнулся, похлопал его по плечу и ушел, унося с собой его мобилизационный билет. Дорога была подготовлена КГБ очень тщательно.

В Москве мексиканцев встретили другие ссверокорейцы, которые отвезли их в гостиницу в посольских машинах, где они на протяжении пяти дней ожидали полета в Пхеньян. Естественно, всеми дорожными приготовлениями руководил КГБ. Но все путешествие было так задумано, что ни в Москве, ни во время всего переезда по территории Советского Союза никто из мексиканцев, кроме Гомеза, не разговаривал с русскими. Всем, за исключением Гомеза, казалось, что руководили корейцы.

Какими бы ни были предположения мексиканцев в Северной Корее, они не предвидели того изнурительного режима, ожидавшего их там. Лагерь по обучению партизан, расположенный в долине между двумя цепями гор, в 65 км северо-западнее столицы, был унылым и непривлекательным. Он состоял из деревянных бараков, столовой, каркасных домов, где располагались классные комнаты и администрация, и полигонов для упражнения в стрельбе из мелкокалиберного оружия для подрывных работ и для борьбы врукопашную. Учебный день, начинавшийся с часовой физзарядки, длился с 6 часов утра до 11 часов вечера. Ученикам было приказано отказаться от половой жизни и алкоголя, поскольку это считалось бесполезным и действовало разрушительно, отвлекая от борьбы. За исключением редкого посещения цирка или пикника на лоне природы никаких других развлечений не существовало. Проводились экскурсии на фабрики и в деревни — но только с гем, чтобы учить мексиканцев, как их разрушать.

Их усердно обучали всем приемам террора, включая яд, взрывчатку, карате, убийство, вымогательство, засаду, разные виды маскировки, тайные путешествия, вербовку, средства связи и владение оружием. При обучении владению оружием студенты практиковались исключительно на оружии американского производства. Невысокий, лишенный юмора кореец, известный как товарищ Ли, объяснил причину.

"Вначале партизанской войны вы должны заставить врага снабжать вас оружием и деньгами, — начал он. — Чтобы раздобыть оружие, убивайте полицейских и солдат, которые владеют им. Чтобы раздобыть деньги, нужно грабить банки и магазины. Эти убийства и конфискация имущества будут поддерживать вас и одновременно терроризировать врага. Некоторое время он будет даже ошибочно считать, что перед ним обыкновенные преступники.

Мексиканская армия и полиция приобретают в большинстве случаев американское оружие. Им вы и будете пользоваться, по крайней мере, первые несколько лет".

В самых реалистических и жестоких упражнениях по обучению, против молодых партизан выставлялись в качестве противников солдаты регулярной корейской армии. От мексиканцев требовалось проникать на военные базы, разрушать охраняемый транспорт, безоружными бороться с солдатами и бежать от преследующих их патрулей. Женщины не пользовались никакими привилегиями, за тем исключением, что на полевых занятиях их рюкзаки не были такими тяжелыми, как у мужчин. Ни усталость, ни ранение, ни болезнь не освобождали никого от ночных семинаров, на которых со всей строгостью разбирались дневные занятия.

Столь суровое обучение имело своей целью не только превратить мексиканцев в физически сильных и технически подготовленных людей. Коммунисты стремились сделать каждого дисциплинированным фанатиком, охваченным единственной целью: уничтожить мексиканское правительство. Один из старших инструкторов, товарищ Сайг, неоднократно подчеркивал идею о самоотверженности и самопожертвовании.

"Некоторые из товарищей умрут одинокой смертью от ран, которых никто лечить не будет, предупреждал он. — Некоторые будут схвачены и посажены в тюрьмы без всякой надежды на освобождение до полной победы. Многие из вас будут исполнять свой революционный долг ночью, а днем заниматься самыми обыденными работами, которые не будут их интересовать. Независимо от времени и часа, когда придет приказ действовать, взрывать, убивать, вы должны подчиниться немедленно".

Грмез, как и в Москве, был отличником. Однако ему на деле вовсе не требовалось заниматься тактическим обучением, поскольку его ждала более возвышенная миссия по организации, планированию и руководству. Поэтому менее чем через три месяца Гомез незаметно оставил лагерь в Северной Корее. Забрав в Москве ожидавшие его 10 000 долларов, он в начале января 1970 года вылетел в Берлин, а оттуда — в Мексику. Там он начал собирать последний отряд будущих партизан.

Закрывшись в референтуре в Мексико-Сити и читая доклады, показывающие прогресс Гомеза в Мовимиенто де Акцион Революцио-нариа, Нечипоренко мог гордиться собой. Гомез оправдал все надежды. И без того блестящая репутация Нечипоренко в Центре стала еще выше. Но внезапно случилось такое, чего опасается каждое советское посольство, нечто такое, что вдруг затмило все будущие планы Нечипоренко.

Утром 7 февраля 1970 года Коломьякову позвонили из советского торгового представительства, расположенного в маленькой вилле возле посольства. "Рая пропала", — сказал атташе.

Коломьяков позвонил Нечипоренко в референтуру и сообщил ему, что, по всей вероятности, Рая Кисельникова бежала. Для Нечипоренко эта новость имела особое и страшное значение.

Рае, вдове советского физика, умершего от лучевой болезни, было тридцать лет; она была блондинкой с голубыми глазами, хорошенькая и чувственная. Официально она считалась секретарем торгового отдела посольства; на деле же ее полномочия были гораздо шире. Еще студенткой литературного факультета она знакомилась со многими интеллектуалами, которые оказали на нее большое влияние. Позже, учась в Восточном Берлине и имея возможность бывать в Западном Берлине, она тайно вкусила восхитительный западный образ жизни. С тех пор она продолжала свое интеллектуальное развитие, занималась исследованием и самообразованием. Советских мужчин влекло к ней чуть ли не против их воли не только из-за соблазнительной внешности, но также и потому, что с ней можно было говорить так. как нельзя было говорить с женами. В ней была какая-то девичья прямота, которая вызывала у мужчин желание довериться ей.

Даже сотрудники КГБ чувствовали себя непринужденно в ее обществе. Иногда они приказывали ей явиться вечером, будто для какого-нибудь тайного задания. Это было предлогом; они просто хотели получить удовольствие от общения с ней. Иногда она действительно служила прикрытием и была свидетельницей тайных встреч между КГБ и его мексиканскими агентами. Некоторые из офицеров щеголяли перед ней своими тайными деяниями, пытаясь произвести не нее впечатление своей важностью. Даже Коломьяков, не строивший никаких амурных планов, симпатизировал и доверял ей.

Но больше всех верил и доверял ей сам Нечипоренко. В ней сочеталось все то, что он хотел бы видеть в своей жене, но не находил.

Если у него и был в Мексике один настоящий друг, то это была Рая. Теперь он задавал себе мучительные вопросы: что именно рассказывал он ей в те многие проведенные вместе беспечные минуты, что было известно ей? Многие из сотрудников КГБ должны были покопаться в своей памяти, задавая себе те же вопросы.

Нечипоренко, как сотрудник безопасности, ответственный за поимку дезертиров, немедленно организовал охоту за Раей. Вся другая деятельность КГБ была прекращена, и все незанятые русские присоединились к поискам. Продажный бывший полицейский чиновник, командовавший находящимся в распоряжении КГБ отрядом, тоже был призван на помощь. КГБ не было надобности говорить ему, как поступить в случае, если его сыщики обнаружат Раю. Он знал, что ему надо либо вернуть ее, либо убить. 10 февраля мексиканское правительство объявило, что Рая Киссльникова просила и получила политическое убежище. Советское посольство потребовало свидания с ней, и Коломьяков отправил Нечипоренко. Перед отъездом из Москвы Рая поклялась не общаться по своей инициативе с мексиканцами и не обсуждать с ними проблем советской жизни. Однако увлеченные ею сотрудники КГБ смотрели сквозь пальцы на нарушение предписаний и давали ей некоторую свободу. Она посещала Антропологический музей, танцевала в дискотеках и больше всего разговаривала с мексиканцами. Отведав веселой, свободной и многообещающей мексиканской жизни, она стала смотреть на советское посольство как на орвелльский[43] муравейник. Она увидела в нем пропитанное мелочностью, недоверием, страхом, субординацией и конспирацией советское общество в миниатюре.

Нечипоренко был великолепен в его щекотливой миссии. Не упомянув ни разу ни коммунизм, ни советское государство, он говорил о ее любви к русской культуре и их привязанности друг к другу. Он неоднократно подчеркнул, как КГБ, обычнр, поступает в такой ситуации, но если она вернется немедленно, ее обвинят лишь в глупом пустячном проступке, и она будет немедленно и навсегда прощена.

Она заплакала. "Олег, мне так жаль, так жаль, — произнесла Рая. — Ты ведь знаешь, что я никогда не смогу вернуться". Когда мексиканские сотрудники безопасности попросили их закончить, Нечипоренко поцеловал ее и ушел тоже в слезах.

Проводимые КГБ допросы сотрудников посольства не оставили никаких иллюзий относительно ценности информации, которую Рая могла передать мексиканскому правительству. Ей было известно, что Нечипоренко завербовал нескольких студентов, которые стали главными руководителями бунтов в 1968 году. Она сопровождала Валентина Логинова на тайную встречу со студентами в разгар бунта. Она слушала, как офицеры КГБ хвастались, что подкупили некоторых журнальных и газетных редакторов, чтобы те печатали просоветские истории. Она могла изложить четкие и значительные подробности того, что происходило в посольстве.

Один аспект касался Коломьякова и Нечипоренко более, чем кого-либо другого. Могла ли Рая знать что-либо о Гомезе и партизанах? Тщательный анализ общения с ней, разговоров, данных, к которым она могла иметь доступ, свидетельствовал о том, что она не знала. Тайные источники КГБ не могли также обнаружить какое-нибудь указание на то, что мексиканскому правительству стало известно о зарождающемся партизанском движении. Поэтому в КГБ решили продолжать операцию. Шли месяцы, и казалось, что дезертирство Раи останется лишь небольшим пятном на блестящей репутации Нечипоренко.

В Северной Корее партизанское обучение последних двадцати грех завербованных и семнадцати человек второго набора подошло к концу в августе 1970 г. Они разделились на три группы и отправились домой через Москву. К концу сентября все были на месте, морально и физически готовые к своей тайной деятельности.

Наутро после того, как последняя группа приземлилась в Мексико-Сити, Гомез собрал всех своих заместителей, в том числе и Браво, на квартире на Калле Моделлин, 27. "Нашей немедленной целью является по возможности быстрое увеличение числа членов без того, чтобы приносить в жертву качество людей, — объявил он. — Наши кадры будут организованы в три группы. Первая будет вербовать новых членов, вторая — тренировать рекрутов, третья — займется конфискацией имущества. Как только у нас наберется достаточное количество человек, мы разделимся на городских партизан и сельских. Товарищи, мы готовы приступить".

И действительно, Мовимиенто де Акцион Революционариа делала поразительно быстрые успехи. Менее, чем за два месяца число членов удвоилось с прибавлением почти пятидесяти новобранцев, замеченных и проверенных первыми десятью партизанами, вернувшимися из Северной Кореи еще в 1969 году. В Замора, Сан Мигуэль де Алленде, Кверетаро, Пуебла, Чапала и Мексико-Сити были созданы тайные школы. В Саламанке была организована специальная школа для подготовки будущих инструкторов, В Мексико-Сити, Акапулко и Джалапа были приобретены квартиры и дома, где партизаны могли скрываться и готовить операции.

Некоторые из партизан начали работать, чтобы заработать для движения и одновременно придать себе респектабельность. Один из самых жестоких из них, Алежандро Лопез Мурилло открыл женский салон косметики в Мексико-Сити. Мысль была хорошая. Полиции не придет в голову искать террористов среди парикмахеров или клиенток-женщин. Не придет ей также в голову искать в косметических салонах оружие и взрывчатку.

Первое ограбление было назначено на конец ноября, с точным применением всех военных приемов, которым они обучались в Северной Корее. Лопез, работавший ранее в Банко де Комерцио в Морелиа, назвал предполагаемую цель. Он вспомнил, что три раза в месяц банк посылает курьера автобусом внести в центральный банк в Мексико-Сити американские доллары. С разрешения Гомеза заговорщики решили устроить курьеру засаду.

Четверо партизан поехали в Морелиа, чтобы посмотреть на курьера, худого пожилого человека. Одна из них, товарищ Хильда, осталась в Морелиа, чтобы следить за автовокзалом автобусной компании "Три звезды". В ночь на 18 декабря она позвонила в Мексико-Сити и доложила, что курьер выехал автобусом, прибывающим в столицу в шесть часов утра.

В Мексико-Сити в 4 часа утра трое партизан остановили такси. Они оглушили водителя ударом пистолета, связали, всунули в рот кляп и в бессознательном состоянии бросили в машину. Незадолго до шести они подъехали к автобусной станции, где их ждали Браво и еще два члена отряда.

Когда курьер вышел из автобуса, шестеро партизан увидели, что его сопровождал молодой человек, которого они приняли за полицейского сыщика. Они быстро повалили обоих мужчин на землю, схватили сумку курьера, сели в украденное такси и исчезли. Браво торопливо открыл сумку, раздал всем охапки долларов и засунул несколько пачек себе в карманы. Бросив машину, партизаны спаслись бегством. На конспиративной квартире Браво подсчитал взятые им деньги — почти 30 000 долларов. Только лишь вечером, когда вышли вечерние газеты, он узнал, что всего было украдено 84 000 долларов.

На полученные от Гомеза деньги Браво купил легковой автомобиль "фольксваген" и грузовик фирмы "Датсун". Гомез послал также человека на американскую границу купить парики для маскировки и портативные приемопередатчики. Оставшиеся деньги предназначались для покупки оружия и оперативные расходы.

В то время, как его люди занимались планированием других ограблений и обучали все больше и больше новобранцев, Гомез наметил первое нападение партизан на июль 1971 года. Он задумал подложить и взорвать бомбы одновременно в пятнадцати аэропортах, гостиницах, ресторанах и общественных зданиях во всей Мексике.

Эти взрывы должны были оповестить о существовании Мовимиен-то де Акцион Революционариа и осаде мексиканского правительства Каждый последующий взрыв, ограбление и убийство должны были вызвать как можно большее потрясение и огласку при минимуме риска. Продолжающийся и усиливающийся террор вначале в одной части страны, потом в другой должен был создать растущее впечатление о непобедимости партизан и бессилии правительства защитить своих граждан. Создание такой атмосферы предполагало привлечение к движению крайних группировок и оппортунистов, стремящихся обеспечить свое будущее, присоединившись к победителю. А жестокостями против полиции и государственных чиновников партизаны надеялись спровоцировать правительство к принятию репрессивных мер, что оттолкнуло бы от него многих граждан и привело бы их в ряды МАР.

Движение должно было набирать также силы в мексиканских горах, где на территории целых не отмеченных на карте районов находили всегда укрытие бандиты и дезертиры. Предполагалось вначале, что только небольшие группы будут оставлять горы, чтобы подрывать железные дороги, мосты, силовые линии и заводы. Со временем организованные батальоны должны были спускаться с гор, нападать на военные отряды и грабить целые города.

Эта тактика террора должна была сопровождаться непрестанной психологической борьбой. Будучи в Москве, Гомез научился понимать, что большинство событий важны не сами по себе, а по тому, как они воспринимаются. Преподаваемая стратегия требовала создания отдела пропаганды для "образования" масс и особенно журналистов, главной темой которых будет неизбежность победы партизан над "несправедливостями" мексиканского общества и правительства. Каждая попытка правительства защищаться от партизан будет расценена как доказательство его репрессивной, тоталитарной сущности. Будут выбраны и приглашены некоторые сочувствующие иностранные корреспонденты, чтобы брать мелодраматические интервью, показывающие романтику революции, идеализм молодых людей, повиновавшихся зову совести взять в руки оружие. Все это время КГБ, с помощью своих распространенных по всему миру источников, будет исподтишка навязывать мнение, что массы поднялись против еще одного вырождающегося латино-американского правительства.

Однако никто, ни в Мексике, ни в Москве, не смог предвидеть случайной встречи, прошедшей в феврале 1971 года. Пожилой констебль шел в направлении своего дома, который находился в маленькой горной деревушке, на расстоянии пятидесяти километров от Джала-пы. Путь был длинным, и он частенько останавливался отдохнуть в заброшенной хижине на полпути к дому. Как-то вечером, приближаясь туда, он услышал в ней голоса. Заглянув внутрь, он увидел четырех юношей, один из которых чертил на грифельной доске какую-то диаграмму. Больше из любопытства, чем из подозрения, он сказал: "Добрый вечер, друзья. Что это вы чертите?"

"Не твое чертово дело, старик, — презрительно ответил один из них. — Убирайся отсюда".

"Минутку, — сказал констебль. — Я офицер полиции, и вам надлежит отвечать на мой вопрос".

"Убирайся или мы изобьем тебя так, что тошно станет!" — закричал молодой человек.

Едва только двое из них стали приближаться к нему, констебль выхватил свой револьвер. "Я предупреждаю вас, я стреляю метко, — сказал он. — Берите доску и шагом марш".

Констебль привел всех четырех в полицейский участок. Там эта диаграмма была загадкой для всех, и если бы юноши дали хоть какое-то объяснение, их, вне всякого сомнения, отпустили бы на свободу. Но их наглый отказ сказать что-либо вообще побудил полицию позвонить в Мексико-Сити.

На следующее утро приехал некто. Он сказал о себе лишь, что он — полковник. Он сразу понял, что на доске была диаграмма вышек электрической передачи — вышек, намеченных для разрушения. Полковник, отлично владевший искусством допроса, выудил вскоре все, что юноши знали, хотя это было не так уж много. Они рассказали, что товарищ Антонио убедил их стать "партизанскими бойцами", чтобы они могли "бороться за Мексику". Он сказал им, что вернется через месяц и проинформирует их о дальнейшем обучении. Они должны были учиться стрелять и делать бомбы. Один из юношей вспомнил, что товарищ Антонио упомянул как-то Мовимиенто де Акцион Революционариа. Другой думал, что их будут обучать где-то в Джалале. Начались поиски укрытия МАР в Джалале.

Прошел месяц; в Мексико-Сити Гомез приказал Браво проверить тайный центр МАР в Джалапе. Браво приехал в Джалапу автобусом. Он постучал в дверь конспиративной квартиры на Гвадалупе Викто-риа, 121. Но того, кто открыл ему дверь, он не узнал. В этом не было ничего удивительного, поскольку к этому времени к организации присоединилось много новых членов. Едва он ступил внутрь, как послышался окрик: "Руки вверх, предатель!" Глядя на дуло наведенного на него автомата и в свирепые глаза человека, держащего его, Браво почувствовал, что находится очень близко к смерти.

Сразу после полуночи его ввели в комнату в полицейском участке и оставили наедине с полковником. На протяжении четырех-пяти минут полковник лишь молча смотрел на него, не произнося ни слова. Только лишь после этого полковник начал методичный допрос, и вскоре Браво рассказал все. КГБ никогда не имел дело с Браво, а Гомез многое скрывал от него, но как руководитель группы, тренировавшейся в Корее, и соучастник в ограблении, он знал довольно много, включая и то значение, какое имел Гомез для партизанского движения, и местонахождение нескольких партизанских центров.

По истечении четырех дней Гомез, не получая никаких известий о Браво, поехал сам искать его в Джалапе. Когда он отпирал дверь, дом партизан казался темным и пустым. Но вдруг его лицо осветил яркий свет фонаря; потом зажегся свет. "А, сеньор Гомез, — сказал мужчина, направляя на него револьвер со взведенным курком. — Вас-то мы больше всего и ждали".

По дороге в тюрьму Гомез выкрикивал проклятия и клялся убить тех, кто предал его. Это было бесполезно. В течение недели мексиканская служба безопасности уничтожила МАР, сделав налеты на его центры, схватив девятнадцать из его самых крупных руководителей и расставив ловушки, обеспечивающие поимку многих других.

Когда ночью 12 марта советники службы безопасности представили свой отчет, они могли сопроводить его обширными и конкретными свидетельскими показаниями. Это были доказательства, которые старается получить любой ответственный глава государства накануне принятия важного решения. Фотографии демонстрировали американские винтовки М-1 и 45-калиберные пистолеты, ручные гранаты, патроны, коротковолновые радиопередатчики и даже немного денег из оставшихся после ограбления 84 000 долларов. Подписанные признания и захваченные дневники описывали обучение партизан и их террористические планы. Досье на Коломьякова, Нечипоренко и Дьяконова подробно описывали причастность к этому их самих и КГБ.

Было ясно, что Мексике едва не был нанесен колоссальный ущерб. Русским, возможно, никогда не удалось бы достичь своей конечной цели в создании "второго Вьетнама". Однако только несколько месяцев отделяли их от достижения их ближайшей цели — серьезного общественного хаоса. Если бы ряды партизан продолжали множиться и совершались непрерывные нападения, Мексике пришлось бы тратить средства на новое вооружение и армию. Это могло бы быть сделано только за счет расходов на образование, на промышленное развитие, на транспорт, на электрификацию сельской местности, на общественные реформы.

15 марта правительство объявило о поимке партизан и отметило, что аресты продолжаются. Правительственное заявление потрясло Мексику, но ужас референтуры в советском посольстве был больше. Внезапно были уничтожены почти зрелые плоды стольких лет планирования, сотни тайных встреч и кропотливой вербовочной деятельности. К тому же Москва немедленно потребует объяснений.

Для КГБ в официальном заявлении было одно утешение. В нем не имелось намека, что мексиканское правительство имеет хотя бы малейшее подозрение, кто был настоящим покровителем Мовимиенто де Акцион Революционариа. Гомез, по всей видимости, не признался; казалось, Нечипоренко, Коломьяков и Дьяконов были спасены.

Наступило 17 марта; Мексика приказала своему послу незаметно покинуть Москву. На следующее утро Дьяконов, советский поверенный в делах, получил лаконичное послание. Требовалось его немедленное присутствие в Министерстве иностранных дел. Министр иностранных дел Эмилио Робаза встретил его без обычной любезности.

"Дальнейшее пребывание Дмитрия Дьяконова, Бориса Коломьякова, Олега Нечипоренко, Бориса Воскобойникова и Александра Большакова (последний был сотрудником КГБ и занимался вербовкой студентов) нетерпимо более для моего правительства, — объявил Министр иностранных дел. — Поэтому вам приказывается покинуть территорию Мексики безотлагательно".

"По какой причине?" — спросил Дьяконов.

"Сеньор Дьяконов, Вы, я и Комитет Государственной Безопасности Советского Союза — все мы знаем причину, — ответил Робаза. — Никакого дальнейшего обсуждения не будет. Наша беседа окончена".

Высылка пяти дипломатов, включая поверенного в делах, была из ряда вон выходящей дипломатической пощечиной Советскому Союзу. Мексика была осведомлена о том, что когда какая-нибудь страна осмеливается выслать сотрудников КГБ, Советский Союз отвечает воинственной угрозой и произвольной высылкой такого же числа дипломатов из Москвы. Однако после отзыва мексиканского посла в Советском Союзе оставались только четыре дипломата. Если русские ответят тем же, они на деле прервут дипломатические отношения, а следовательно, мексиканцы смогут приказать всем русским покинуть Мексику и закрыть это громадное советское святилище подрывной деятельности навсегда. Поэтому Советский Союз без всякого протеста проглотил нанесенное ему унижение.

Другие латино-американские нации объединились для поддержки Мексики. Колумбия и Гондурас направили послов в Министерство иностранных дел выразить свое восхищение действиями мексиканского правительства. Ведущие газеты всего полушария осудили русских и восхваляли мексиканцев. Коста Рика, проконсультировавшись с мексиканским правительством, объявила о прекращении переговоров, результатом которых, как ожидалось, должно было быть немедленное установление дипломатических‘отношений с Советским Союзом.

21 марта высланные русские ждали в аэропорту самолета домой. Больше всех об их вынужденном отъезде сожалел, вероятно, Нечипоренко, чья жизнь была так тесно переплетена со страной, которую ему никогда не будет позволено увидеть вновь. Но он был хорошим актером до конца, улыбался и шутил с репортерами. Коломьяков, этот босс от КГБ, никогда не прощавший ошибок, и на сей раз не изменил себе. Как только объявили их полет, он вскочил и размахнулся, чтобы ударить фотографа. Однако он промахнулся в своем последнем мексиканском выпаде.

Все то, что произошло в Мексике, является лишь частью развернутой по всему миру и всегда действующей системы подрывной деятельности КГБ. Тактика меняется от народа к народу, от степени риска, от политических условий, культуры, географии и средств, которые КГБ может сконцентрировать в данном районе. Но стратегия всегда одна: забастовки, бунты, демонстрации, дезинформации, саботаж и террор. Цель КГБ — распространять советское влияние, создавая дорого обходящиеся обессиливающие кризисы, поощрять бунты, которые делают находящуюся на прицеле нацию более уязвимой для советского давления. В некоторых случаях Советский Союз добивается цели относительно мирными или парламентарными методами, однако одновременно ведутся тайные операции КГБ. Несмотря на все предосторожности, предпринимаемые КГБ, чтобы скрыть советскую подрывную деятельность, свидетельства о действиях КГБ против других народов появлялись уже не раз.

На заре 24 февраля 1966 года антикоммунистически настроенные мятежники атаковали в Гане резиденцию и штаб-квартиру президента Кваме Нкрума, который в это время находился на пути в Пекин. После длившейся почти десять часов битвы мятежники одолели президентскую охрану, ворвались в здание резиденции и обнаружили там одиннадцать сотрудников КГБ. Атакующие вывели русских в сад, выстроили их возле стены и расстреляли всех на месте. Об этой приведенной без дальнейших отлагательств в исполнение казни никогда не публиковалось ни слова. Советский Союз, не желая ставить в известность мир о том, что сотрудники КГБ фактически находились в канцелярии президента Ганы, управляя оттуда страной, не упомянул об этой казни. Свергнувший Нкруму Совет Национального Освобождения также не видел причин упоминать об этом.

Однако новое правительство Ганы назначило людей для изучения и анализа множества секретных документов режима Нкрумы. Позже их открытия были опубликованы в форме Белого Документа. Гана также разослала этот документ другим африканским государствам и краткие резюме многочисленным зарубежным правительствам. Распространенные таким образом свидетельства показывают, что КГБ превратил Гану в огромную базу по подрывной деятельности, которую Советский Союз намеревался использовать для захвата африканского континента. В Белом Документе говорится: "… сделанные правительством Ганы открытия показывают, что грозящая Африке опасность была в сто раз сильнее, чем кто-либо, кроме узкого круга людей, мог себе представить".

Советская операция началась в 1962 году. Нкрума, боясь за свою жизнь после попытки покушения на него и отчаявшись от своих собственных империалистических приключений в Африке, обратился за помощью к коммунистам. КГБ предложил организовать особый отряд телохранителей и одновременно снарядить его для подрывной деятельности в соседних странах. Едва Нкрума принял это предложение, как сотрудники КГБ стали прибывать в Гану буквально сотнями. К ним присоединились китайцы, восточные немцы, чехи, поляки, северокорейцы и кубинцы. Большинство из них были либо сотрудниками безопасности, либо инструкторами в области террора и партизанской войны.

Руководил операцией в столице Ганы Аккре сотрудник КГБ Роберт Исаакович Ахмеров, чья мать была секретарем Лаврентия Берия, а отец — полковником КГБ. Его заместителем был Николай Иванович Гладкий, бывший в свое время личным телохранителем Хрущева. Гладкий находился при Хрущеве, когда тот стучал ботинком по столу в ООН. Находясь в Нью-Йорке, он вмешался в кулачную стычку с одним из телохранителей Фиделя Кастро и сломал себе челюсть. У заведовавших всем сотрудников КГБ были два восточногерманских ассистента, Юрген Рогалла и Рольф Штолмайер, оба — сотрудники разведки. Рогалла, известный также под именем Юргена Крегера, пользовался в Европе дурной славой за избиения заключенных, подозреваемых в антикоммунизме.[44]

КГБ быстро организовал в Гане тайный аппарат политической полиции, названный Служба Национальной Безопасности, по образцу подобной же службы в Советском Союзе. Около тридцати граждан Ганы были посланы в Москву для обучения руководству сетью осведомителей, использованию провокаций, применению слежки и всем другим методам, которыми КГБ пользуется сам, контролируя советский народ. Гораздо большее число людей обучали на месте. Белый Документ отмечает следующий результат: "Сотрудники безопасности Нкрумы находились повсюду — на заводах, в учреждениях, пивных барах, на политических собраниях и даже в церквях; нельзя забывать водителей такси и автобусов, продавцов, торговцев и безработных, которые служили осведомителями". Чтобы и далее гарантировать власть Нкрумы, КГБ сдержал свое слово и создал особую силу в триста телохранителей, которые прошли обучение у сотрудников Девятого Управления в Москве. Как противовес армии, КГБ начал организацию отборного президентского полка, подчинявшегося только Нкруме.

В то же время КГБ работал над созданием по своему образу и подобию огромной тайной организации для шпионажа, подрывной деятельности и партизанской войны по всей Африке. Официально известная как Бюро по техническому сотрудничеству, а тайно — как Особая Африканская Служба, она была разделена на географические отделы, как и иностранное управление КГБ. В ее картотеке были обнаружены планы проникновения террористов или агентов в Камерун, Берег Слоновой Кости, Верхнюю Вольту, Нигер, Того, Конго (Леопольдвиль, теперь Заир), Чад, Нигерию, Сьерра Леоне, Судан, Либерию, Гамбию, Свазиланд, Танзанию, Малайю, Замбию, Мали, Гвинею, Бурунди, Руанду, Конго (Браззавилль), Родезию, Анголу, Мозамбик и Португальскую Гвинею. В тайных лагерях в джунглях обучали террористов, а Особую Африканскую Службу готовили для совершения политических убийств. Одной из первых мишеней становится президент соседнего Того Сильванус Олимпио, но он был убит мятежниками у себя в стране еще до того, как начали действовать оперативники КГБ-Нкрумы.

Страдая манией величия, тщеславный Нкрума легко поддавался управлению со стороны окружающих его сотрудников КГБ. Однако вся тайная организация была построена так, что КГБ мог контролировать ее с согласия Нкрума или без него. Количество советского оружия в стране продолжало расти, и с его помощью обучение террористов успешно продвигалось вперед; к концу 1965 года около 350 человек, половина из которых были представителями других африканских стран, закончили тренировку в лагерях и джунглях. Агенты начали уже проникать в большинство из намеченных стран, когда в феврале 1966 года антикоммунистические элементы в армии захватили власть в свои руки.

Советский провал произошел из-за трех сделанных КГБ ошибок: ему не удалось в достаточной мере инфильтрировать армию, усилить президентский полк, чтобы нейтрализовать войска; он недооценил националистическую лояльность своих ганских осведомителей, не сообщивших им о готовящемся перевороте. Белый Документ гласил: "Освобождение Ганы было тяжелым ударом для всех этих коммунистов. Как спасающиеся от лесного пожара звери, бежали они из страны. Самолеты и пароходы увезли 1100 русских, 430 китайцев и десятки людей из уже упомянутых стран".

Операция в Гане строго соответствовала старому коммунистическому плану, по которому действует КГБ, когда устанавливает свой контроль в какой-либо стране, заставляя ее вначале лишь быть признательной, а затем полностью зависимой от Советского Союза. Советский Союз по традиции не доверяет и даже относится враждебно к тем международным движениям, которые, по его мнению, всегда будут находиться вне сферы его контроля. Однако за последние годы КГБ поддерживал такие подпольные организации, где он не может надеяться на абсолютный контроль, но которые могут нанести значительный ущерб другим народам. Результаты применения этой сравнительно новой тактики можно проследить в развитии советских отношений с Ирландской республиканской армией.

Уже в середине 20-х годов ИРА отправила своих представителей в Москву с просьбой о советской помощи. Вальтер Кривицкий, бывший начальник ОГПУ, вспоминает, что их бахвальство и напыщенные военные звания сильно насмешили русских. Посчитав ИРА шуткой и не желая настраивать против себя Великобританию более, чем это было необходимо, Политбюро отказало им. В 30-х годах русские завербовали ирландских агентов для шпионажа против Великобритании, а Дублин превратился в удобное место для встреч со шпионами. КГБ пассивно наблюдал за Ирландией после Второй мировой войны при помощи чешских и восточногерманских торговых фирм, созданных для сбора разведывательных данных и для импорта стратегических товаров, на ввоз которых в советский блок было наложено эмбарго. Русские держались в стороне от ИРА.

Когда в 1969 году с новой силой вспыхнули бунты, и участились убийства, КГБ впервые серьезно заинтересовался ИРА. Он попытался установить тайные связи через ирландскую и британскую коммунистические партии. К началу 1970 года ИРА разделилась на две враждебные фракции: марксистская "официальная" ИРА, насчитывающая от 800 до 1000 членов и менее доктринерская, но более энергичная "временная" ИРА, имеющая от 900 до 1000 членов. Официальная фракция не отвергает насилия, но выступает в защиту более мирной тактики "национального фронта освобождения" для объединения всей Ирландии под "социалистическим" режимом, близким к Советскому Союзу. Временные же предпочитают городской террор и саботаж, целью которых является свержение правительств как в Дублине, так и в Ольстере. Временная фракция имеет перед собой четкую политическую философию, и она, как никакая другая, напоминает фашизм.

Практически нет шансов на то, что какая-нибудь из этих целей будет достигнута. Однако со времени начала террористических актов в 1969 году и до мая 1973 года на счету ИРА имеются убитыми 521 человек из гражданского населения, 37 полицейских и 94 британских солдата, большая часть которых погибли от взрывов подложенных бомб или были убиты снайперами из засады. Борьба обострила древнюю религиозную вражду между католическим меньшинством и протестантским большинством в Северной Ирландии и усложнила удовлетворение законных жалоб католиков.

КГБ, поддерживая террор и подстрекая ИРА, довольно открыто посылает своих представителей в Ирландию. Сотрудник КГБ Юрий Устименко, корреспондент ТАСС в Дублине, постоянно связан с генеральным секретарем ирландской коммунистической партии Майклом О’Риорданом, который активно сотрудничает с руководителями промарксистской фракции в ИРА. Сотрудник КГБ Н.В.Главацкий под видом представителя Интуриста посетил ирландских членов профсоюза, связанных с ИРА. Корреспондент "Правды" Юрий Яснев использует свою журналистскую ширму для встреч с членами ИРА и даже преуспел в том, что добился встречи с арестованными. Официальные советские делегации, включая представителей Центрального Комитета, беседуют с руководителями ИРА в Великобритании и Ирландии.

КГБ, тайно действуя через чешских, кубинских и арабских посредников, вооружает и обучает оба крыла ИРА. В октябре 1971 года голландские власти перехватили в аэропорту "Схиполь" оружие чешского производства. Оно было куплено О’Коннелом из Временной фракции ИРА у Оминиполя (филиал чешской разведки), который в свою очередь контролируется КГБ. С ноября 1972 года члены Временной фракции использовали в нападениях на полицию и британские войска советские гранатометы марки РПГ-7. 29 марта 1973 года к югу от побережья ирландские МВС взяли на абордаж судно и захватили пять тонн оружия и амуниции, включая 250 автоматов марки "Калашников". Советское оружие было передано Аль-Фатхом с Ближнего Востока.

Можно просто наугад выбрать любой район мира и всюду найти свидетельство какого-нибудь рода подрывной деятельности, провоцируемой КГБ. Предупрежденная мексиканскими властями колумбийская полиция в апреле 1968 года конфисковала у двух коммунистических агентов 100 000 долларов, полученных ими в Мексико Сити от сотрудника КГБ Николая Сергеевича Леонова. Оба агента, Фелициано Пачон Чоканта и Либрада Морена Леал, признались в конечном итоге, что 100 000 долларов предназначались для самой кровожадной банды террористов в Колумбии Фуэрзас Армадас Рёволю-ционариас.

Конго (теперь Заир) изгнал всех сотрудников советского посольства в количестве ста человек после того, как КГБ открыто поддержал вооруженное восстание против правительства в 1963 году. Впоследствии Советский Союз подписал соглашение, особо ограничивающее число сотрудников до семи дипломатов в Конго. К весне 1972 года это число раздулось до сорока двух. Когда Конго раскрыло сеть КГБ, простирающуюся в студенческие организации, армию, министерство информации, министерство иностранных дел и национальный документальный центр, Конго немедленно выслало четырех сотрудников КГБ и приказало свести число работников посольства до семи.

После неудачного просоветского переворота в июле 1971 года в Судане, оттуда были изгнаны советский и болгарский послы, были высланы сотни советских "техников" и казнены многие местные коммунисты. Президент Джафар Мухаммед эль Нумейри заявил, что заговор провалился потому, что "Москва была также глупа, как и заговорщики". В том же месяце Эквадор выслал двух сотрудников КГБ и офицера ГРУ, которые подкупили группу рабочих с целью провоцирования всенародной забастовки.

Результатом студенческого терроризма в Турции были похищения и убийства; в числе других были убиты израильский генеральный консул и три британских специалиста по радарным установкам. Террор задержал развитие турецкой демократии и вынудил правительство ввести в Анкаре комендантский час и военное положение в одиннадцати провинциях. Отчасти террор — это дело рук ни с чем не считающихся, нигилистически настроенных молодых людей, чьим единственным стремлением является анархия. Однако полиция установила, что некоторые из террористов прошли обучение в Сирии, которое было организовано советским "дипломатом" в Дамаске Вадимом Шатровым и советским "шофером" Николаем Черненковым.

В действительности, удивляться особенно не приходится. Советский Союз никогда не скрывал, что его конечной целью является установление советской гегемонии во всем мире. Он также иногда не скрывал, что в достижении этой цели он постоянно прибегает к насильственным методам подрывной деятельности и революции. В 1905 году Ленин внушал, что если дать разным людям рецепт изготовления бомбы, то одни немедленно убьют шпиона или взорвут полицейский участок; другие организуют нападение на банк, чтобы обеспечить фонды для восстания.

В 1971 году Борис Пономарев, авторитетно выступающий от имени советского руководства по вопросам внешней политики, опубликовал в "Коммунисте" интересную статью, смысл которой совершенно ясен. Пономарев был искренне потрясен увиденными им на всех континентах возможностями для свершения революции. Призывая всюду находящихся коммунистов использовать эти революционные возможности, Пономарев провозгласил: "Коммунисты всегда будут партией социалистической революции, партией, которая не терпит капиталистического строя и всегда готова возглавить борьбу за всеобщую политическую власть рабочего класса и за введение диктатуры пролетариата в той или иной форме".