КГБ. Работа советских секретных агентов

XIII ТЕМНОЕ ЯДРО

Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев прервал внезапно в понедельник 27 сентября 1971 года свое турне по Восточной Европе и поспешил вернуться в Советский Союз. Едва самолет приземлился, он сразу же направился в комнату отдыха, предназначенную для высокопоставленных лиц, где его ожидали Председатель КГБ Юрий Андропов и члены Политбюро. Следствием столь неотложного совещания был вызвавший замешательство внезапно отложенный государственный прием в честь премьер-министра Индии Индиры Ганди, планировавшийся уже так давно.

За три дня до этого Великобритания изгнала 105 сотрудников советской разведки, занятых в совершенно наглой кампании по дискредитации государственных чиновников и краже технологической информации. Никогда раньше ни одна нация не действовала столь прямолинейно и эффективно против КГБ. Была начисто стерта целая база по подрывной деятельности. Однако заявление, сопровождавшее изгнание, явилось для Политбюро причиной для еще большей тревоги. В нем русским сообщалось, что англичане взяли под свою охрану Олега Адольфовича Лялина, человека, являющегося представителем самых темных сил КГБ, сверхсекретного отдела, известного под названием Отдела "В", ведающего саботажем и убийствами. КГБ сообщил советскому руководству, что дезертир в состоянии разоблачить сотрудников Отдела "В" и их операции в других странах. Политбюро опасалось, что другие страны, узнав о советских диверсантах-профессионалах в своих рядах, просто последуют примеру Великобритании.

Вскоре после чрезвычайного заседания Политбюро в аэропорту сотрудники Отдела "В", находящиеся в западном полушарии, Европе, Азии и Африке, получили приказ оставить свои посты. Будучи специалистами по саботажу и убийствам, они были лучше всего замаскированы и больше всего опасны.

Первым, поспешившим домой, был Валерий Владимирович Костиков, второй секретарь советского посольства в Мексико-Сити. Диверсант-ветеран Костиков был арестован мексиканской полицией в декабре 1968 года после того, как он в пьяном виде выхватил пистолет и направил его на двух мексиканских инженеров, работавших в национальной нефтяной промышленности. Можно лишь делать предположения о том, почему советский дипломат носил при себе оружие, однако его интерес к мексиканской нефтяной промышленности, основной цели саботажа, вполне понятен.

Одновременно из советского генерального консульства в Монреале исчез Вячеслав Николаевич Павлов, тоже сотрудник Отдела "В"; в консульстве он числился вице-консулом. Перед тем, как стать дипломатом, Павлов и несколько других сотрудников отдела "В" прибыли в Канаду, выдавая себя за советских работников при ЭКСПО-67. Полагают, что КГБ использовал выставку как прикрытие для разведывания объектов саботажа вдоль морского пути Сент-Лоренс и промышленных районов северо-восточной части Соединенных Штатов.

Генерал Виктор Михайлович Владимиров, также бывший в свое время на ЭКСПО, не менее спешно оставил советское посольство Хельсинки, усилив этим подозрения Запада в том, что он тоже был высокопоставленным сотрудником Отдела “В". Чем занимался этот крупный эксперт по саботажу и убийствам в Финляндии, осталось столь же таинственным, как и его деятельность в Канаде.

Среди других сотрудников Отдела "В", спешно покинувших свои посты после дезертирства Лялина, были Иван Павлович Евдотев из Бонна, Лев Федорович Шенгалев из Боготы, Леонид Леонтьевич Литвак из Афин, Анатолий Баронин из Лагоса и Борис Сазанов из Парижа.

Среди немногих сотрудников Отдела "В", избежавших немедленного отзыва домой, был главный представитель отдела в Соединенных Штатах Михаил Михайлович Антипов. Кремль позволил ему остаться в качестве первого секретаря советской делегации при ООН до февраля 1972 года. Русские, возможно, надеялись скрыть его причастность к Отделу "В", держа его поодаль от всего "исхода". Однако уже в 1958 году Антипов был известен своим соучастием в операциях по убийству и саботажу. Работая в Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке и обладая дипломатической неприкосновенностью, Антипов помогал планировать и руководить операциями Отдела "В" против Соединенных Штатов, начиная с июля 1963 года вплоть до сентября 1966 года. После посещения Центра в Москве ок вернулся в ООН в октябре.

Разоблаченные теперь операции различных сотрудников Отдела "В" пролили свет на многое. Они показывали, что Отдел "В" проявлял активность на всех континентах, изучая как экономические, так и человеческие мишени для разрушения. Частичное обнародование таких операций зарубежными правительствами указывает на то, что Кремль задумывал операции по саботажу не только в случаях войны, но и в определенных мирных условиях. Насколько бы угрожающими ни были эти операции, более тревожащим был ход мысли, который они отражали. Существование и постоянное применение такого орудия, каким является Отдел "В", раскрыло советскую приверженность принципу тайного насилия.

Солидарный с указанием Ленина о том, что все, служащее приближению коммунизма, является нравственным, Советский Союз убивал и выкрадывал иностранцев, начиная уже с 1926 года, когда Сталин полностью утвердился в своей власти. В тот год агенты ОГПУ застрелили в Париже украинского лидера Симона Петлюру. Средь бела дня, на центральной московской улице был похищен посол Эстонии в Советском Союзе Адо Берк, вопреки его дипломатической неприкосновенности. Больше о нем никогда не слыхали. 26 января 1930 года ОГПУ захватило в Париже белогвардейского лидера Александра Кутепова, а 22 мая 1932 в Гамбурге застрелило бывшего коммунистического курьера Ганса Виссенгира. Также ликвидировались сотрудники советской разведки, навлекшие на себя гнев своих начальников. В 1934 году в Нью-Йорке был убит глава ОГПУ в Соединенных Штатах Валентин Маркин, а два года спустя в Макао та же участь постигла агента ОГПУ Жана Кремета.

Чтобы заниматься террористической деятельностью с большей эффективностью и в более широких масштабах, НКВД создал в 1936 году Управление по особым делам, которое русские со временем стали называть отделом "мокрых дел". Поначалу управление сконцентрировало свою деятельность на ликвидации мятежных зарубежных коммунистов: троцкистов и самого Троцкого. Среди жертв 1937 года были Дмитрий Навашин, убитый в Париже; Жюль Стюарт Пойнтц, исчезнувший в Нью-Йорке; Игнас Рейсс, убитый в Лозанне; похищенный в Париже Евгений Миллер; убитые в Испании Анри Мулен, Курт Ландау, Камилло Бернери и Андре Нин. Вполне возможно, что управление было ответственно за исчезновение в том же году в Испании Жозе Робле, Марка Рейна, Эрвина Вольфа и Ганса Фронда. В 1938 году агенты НКВД в Бельгии похитили и убили Георгия Арутюнова, бывшего сотрудника ОГПУ, и с их помощью подорвался в Роттердаме лидер украинцев Иван Коновалек. Почти с уверенностью можно сказать, что они убили в Париже соратника сына Троцкого (Леона Седова) Рудольфе Клемента. 16 июля 1938 года обезглавленный труп Клемента был обнаружен в Сене.

Возможно, что управление по особым делам умертвило и самого Седова, подвергшегося в феврале 1938 года операции в области желудка, которая была ему сделана в маленькой парижской клинике, персонал которой составляли сплошь русские эмигранты. Операция прошла успешно, и больной быстро поправлялся. Однако на пятый день после операции его нашли бродящим по коридорам, голого и в бреду, с огромными синяками в области живота. Он умер три дня спустя. Оставив без объяснения причину возникновения синяков, следствие постановило, что смерть наступила вследствие послеоперационных осложнений.[47]

24 мая 1940 года отряд, состоящий приблизительно из двадцати агентов НКВД, вооруженных автоматами, и ведомый художником Давидом Альфаро Сиквейросом, совершил нападение на виллу Леона Троцкого в Мексико. Троцкий остался невредим, несмотря на более чем двести выстрелов, сделанных по его спальне; нападающие все же захватили и позже убили одного из его телохранителей — американца Роберта Шелдона Гарта. (Некоторые из студентов Троцкого полагали, что Гарт был одним из заговорщиков и принимал участие в нападении и что НКВД хотел заставить его замолчать. Вечером 20 августа 1940 года агент НКВД Рамон Меркадер, известный также под именем Жака Морнарда, завоевавший доверие Троцкого, проследовал за ним в кабинет. Охрана услышала крики, шум, борьбу, и из кабинета, шатаясь, вышел Троцкий весь в крови, смертельно раненный ударом в голову, нанесенным топориком для льда. В 1960 года, отбыв заключение в довольно комфортабельных условиях, Меркадер отправился в Чехословакию.

После нацистского вторжения в 1941 году Управление по особым делам разрослось в Четвертое или Партизанское Управление НКВД, которое руководило шпионажем, саботажем, убийствами и партизанскими операциями в немецком тылу. Его руководителем был Павел Анатольевич Судоплатов, уравновешенный, исключительно интеллигентный человек среднего роста, на лице которого сильно выделялись большие темные глаза. Он с таким мастерством руководил военными операциями, что ему было поручено руководство Спецбюро № 1, созданного 1 января 1946 года для совершения саботажа и убийств в мирное время.

Судоплатов руководил уничтожением людей с бесстрастной философской отрешенностью. Обсуждая вербовку агентов, он сказал как-то сотруднику, который дезертировал позже: "Ищите людей, обиженных судьбой — безобразных, страдающих от комплекса неполноценности, жаждущих власти и влияния, но побежденных неблагоприятными условиями. Ощущение принадлежности к влиятельной, мощной организации даст им чувство превосходства над красивыми и процветающими вокруг них людьми. В первый раз в жизни они испытывают чувство собственной важности… Это, конечно, печально и с человеческой точки зрения поверхностно, но мы вынуждены воспользоваться этим".

Под начальством Судоплатова Спецбюро развило шпионские сети в Германии, Австрии и Швейцарии, которые поставляли информацию, вели наблюдение и предпринимали другие меры, необходимые для выполнения операций по похищениям и убийствам. Обычно похищения выполнялись хулиганами, которых русские именовали "боевыми группами". Несмотря на то, что этими бандами лично руководили советские офицеры, они состояли в большинстве своем из восточных немцев и чехов, выбранных из-за их физической силы и, в некоторых случаях, из-за репутации уголовников. Их главной жертвой были действующие антикоммунисты и лидеры эмигрантских организаций. Одна из банд похитила из Австрии в январе 1947 года Карла Фишера, а в сентябре следующего года исчез Георгий Трегубов. Его заманила в Восточный Берлин советский агент-женщина Елизавета Ключевская. Главный инспектор венской полиции исчез в 1948 году, а в 1949 году исчез шеф полиции восточного сектора Берлина. Через год жене Георгия Сергеевича Околовича, известного сотрудника базирующейся в Мюнхене русской эмигрантской группы НТС (Народный Трудовой Союз), удалось бежать от советских агентов, которые пытались похитить ее на одной из мюнхенских улиц. В 1951 году некий дезертир выдал заговор с целью похищения самого Околовича. Он привел западногерманскую полицию к тайнику с наркотиками и ломиком, которыми агенты собирались воспользоваться, чтобы заставить замолчать Околовича во время его путешествия на восток.

Когда 8 июля 1952 года доктор Вальтер Линзе, глава ассоциации свободных немецких юристов вышел в семь часов утра из своей квартиры в пригороде Западного Берлина, к нему приблизился незнакомец и попросил огня. Когда доктор опустил руку в карман, незнакомец ударил его, а сзади его схватил другой мужчина. Они потащили его в машину, стоящую неподалеку. Линзе яростно сопротивлялся до тех пор, пока один из нападающих не выстрелил ему в ногу, Шум привлек соседей, и шофер западноберлинского грузовика начал погоню за похитителями. Когда они приблизились к въезду в советский сектор Берлина, был поднят шлагбаум, чтобы пропустить машину похитителей, и немедленно опустился, чтобы не дать проехать погоне. Верховный Комиссар США Джон Мак-Клой заявил протест по поводу похищения своему советскому коллеге маршалу Василию Ивановичу Чуйкову. "Я надеюсь, Вы не думаете, что Советский Союз имеет к этому заговору какое-нибудь отношение", — ответил Чуйков. По прошествии нескольких лет репатриировавшиеся немецкие военнопленные сообщили, что видели Линзе в 1955 году сильно истощенного и очень больного в советском концентрационном лагере возле Воркуты к северу от Уральских гор. В 1960 году советский Красный Крест сообщил, что д-р Линзе умер в тюрьме 15 декабря 1953 года. Невозможно установить, какой из отчетов достоверен. Однако заявление красного Креста явилось признанием того, что д-р Линзе находился в советском заключении, факт, который на протяжении многих лет Советский Союз отрицал совершенно официально и категорически.

На содержании Спецбюро находилась также и Камера — лаборатория, занимавшаяся экспериментами по созданию самых лучших» не поддающихся обнаружению средств по уничтожению людей. Камера специализировалась на созданий, ядов, против которых не были известны противоядия, и средств, которые увивали, тогда Как казалось, что смерть наступила в результате естественных причин. В 1953 году, планируя покушение, заместитель Судоплатова полковник Лев Александрович-Студников заметил: "Ребята из Двенадцатого (Камера) говорят, что-они сами боятся ходить по своей лаборатории. Я могу понять их. Жуткое дело. Вы дотрагиваетесь до чего-нибудь случайно — и вот уже Ваши похороны";

Даже внутри самой партийной верхушки Спецбюро приобрело настолько дурную славу, что после прихода к власти в июне 1953 года Хрущева и его соратников, оно было немедленно ликвидировано, и Камера была закрыта. Семь сотрудников МВД явились в кабинет генерала Судоплатова: четыре охранника стали возле входа, а трое вошли внутрь. "Генерал Судоплатов, Вам письмо", — сказал один из вошедших, вручая ему конверт. В то время, как генерал протянул руку за ним, другие два офицера схватили его за руки и скрутили их за спиной, потом потащили его во Владимирскую тюрьму.

По рассказам офицеров-перебежчиков ликвидация Спецбюро была временной. Как только Хрущев и его союзники стали осуществлять свою власть, они пришли к заключению, что не могут править без такой организации и, таким образом, в сентябре 1953 года она была реконструирована в Девятое отделение Первого Главного Управления. С образованием в следующем году КГБ, она превратилась в Отдел 13 Первого Главного Управления.

В некотором смысле операции Отдела 13 бросают куда больший вызов миру, чем их предшественники. Понятно, что Сталин одобрял общую линию убийств и похищений, однако нет никакой уверенности в том, что он лично принимал участие в обсуждении и заранее санкционировал каждое преступление, совершаемое согласно этой линии. Что же касается периода правления Хрущева, коллективное руководство лично исследовало и одобряло заранее важные операции Отдела 13. Два бывших сотрудника Отдела 13, Николай Хохлов и Богдан Сташинский, свидетельствовали об этом в своих показаниях, и это подтвердил другой бывший сотрудник КГБ Петр Дерябин. Это нисколько не противоречит установке хрущевской олигархии контролировать все важные действия КГБ. В советских убийствах и похищениях, совершенных во время правления Хрущева, нельзя видеть ошибочные действия КГБ или его отдельных сотрудников. Это были тщательно продуманные действия советского руководства. И во время первого года правления преемники Сталина осуществляли операции по убийствам и похищениям с неослабной жестокостью.

Во Франкфурте ранним вечером 18 февраля 1954 года капитан Николай Хохлов, опытный советский агент, постучался в дверь квартиры русского эмигранта, которого должен был убить. Приговоренным к смерти в подписанном Хрущевым и Председателем Совета Министров Георгием Маленковым приказе, был Георгий Сергеевич Околович, все продолжающий вызывать страх предводитель русских эмигрантов из НТС, попытка похитить которого три года тому назад оказалась столь безуспешной. "Георгий Сергеевич?" — спросил Хохлов, когда Околович открыл дверь.

"Дд, это я", — ответил Околович.

Хохлов улыбнулся: "Позволите войти?"

"Вообще-то, я Вас не знаю, и….", — колеблясь ответил Околович.

"Но, — прервал его Хохлов, — я знаю Вас очень хорошо, — и добавил. — Если Вы позволите мне сесть, я Вам все объясню. Вы дома одни?"

"Да, один, — признался Околович с ноткой тревоги в голосе. — Входите"

"Георгий Сергеевич, я приехал к Вам из Москвы, — заявил Хохлов. — Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза приказал ликвидировать Вас. Задание поручено выполнить руководимой мною группе".

Околович, сохраняя молчание, кивнул едва заметно, давая понять, что понимает, о чем идет речь.

"Я не могу позволить этому убийству свершиться", — сказал Хохлов.

Несмотря на то, что в годы войны он занимался террористической деятельностью и посылал людей убивать, он не мог совершить преднамеренного убийства. В тот день в Москве, когда он получил задание убить, он сообщил своей жене, что не станет убивать. Не зная толком, что делать дальше, он решил сообщить Околовичу о плане КГБ убить его. Хохлов выдал двух других советских агентов, Феликса Куковича и Франца Вебера, которых обучали в Москве вместе с ним и которые должны были помогать ему в выполнении задания. Пойманные американскими агентами безопасности, они подтвердили этот рассказ. После этого Хохлов привел американцев к автомобильной батарее, запрятанной в лесу под Мюнхеном. Оттуда он достал золотой портсигар, который в лаборатории в Москве превратили в электрический пистолет, бесшумно стреляющий отравленными пулями.

Другие, сделанные Хохловым разоблачения подорвали некоторым образом деятельность Отдела 13 в Европе, однако они не прекратили вендетты против знаменитых антикоммунистов. "Боевые группы" КГБ похитили д-ра Александра Трушковича и журналиста Карла Фрикке из Берлина и члена НТС Валерия Треммеля из Австрии. Агент КГБ Михаил Измайлов в ноябре 1954 года связал проволокой служащего радио "Либерти" Абдула Фатайлибейля и избил его до смерти. В декабре 1955 года арестованный немецкий преступник Вольфганг Уилдпретт признался, что ему было приказано убить президента НТС во Франкфурте Владимира Поремского-Иосиф Уиексльмюллер признался, что у него имеется приказ убить служащего армии США в Ригенсбурге. В конечном итоге имя самого Хохлова появилось в списках приговоренных к смерти Кремлем людей.

Поначалу Советский Союз пытался справиться с тем замешательством, к какому привело дезертирство Хохлова, заявляя, что его признания являются злостными измышлениями ЦРУ. Хохлов начал выступать публично, и слушатели во всем мире решили, что он заслуживает довсрия. и его заявления очень убедительны. Тогда КГБ придумал историю, будто он на деле является родственником Околовича, и оба они — нацистские преступники. Не испугавшись, Хохлов продолжал свои разоблачения, и тогда КГБ выдал ордер на его смерть.

15 сентября 1957 года, принимая участие в конференции во Франкфурте, Хохлов заболел и потерял сознание. После того, как он пришел в себя, у него началась сильная рвота, которую врачи посчитали признаком острого гастрита. Однако лечение не привело ни к каким результатам. На пятое утро пребывания Хохлова во франкфуртской больнице в палату к нему вошла сестра и уставилась на него, прикованная к месту ужасом. "Что случилось? — спросил Хохлов. Потом в зеркале он увидел свое отражение с неменьшим ужасом.

Ужасающие коричневые полосы, темные пятна и черно-синие опухоли обезобразили его лицо и тело. Из глазниц сочилась липкая жидкость, в порах появилась кровь; кожа стала сухой, стянулась и пылала. От одного лишь малейшего прикосновения руки выпадали большие пучки волос. Один знаменитый профессор медицины заподозрил, что он был отравлен таллием, очень редким токсическим металлом. Однако применение противоядий не дало результатов. Проведенные 22 сентября анализы показали, что белые кровяные шарики быстро и необратимо уничтожаются, кости разрушаются, кровь превращается в плазму, а слюнные железы атрофируются. В ту ночь врачи сказали Околовичу, что положение Хохлова безнадежно, его смерть неминуема.

Однако Околович отказался покинуть человека, спасшего ему жизнь. В отчаянии он воззвал к американцам и с одобрения Вашингтона Хохлов был перевезен в военный американский госпиталь во Франкфурте. Находясь под постоянной охраной вооруженных солдат, группа, состоящая из шести американских врачей начала поединок с учеными из московской Камеры. Они круглосуточно вводили ему огромное количество инъекций кортизона, витаминов, стероидов и других экспериментальных препаратов, одновременно поддерживая его жизнь искусственным питанием, вводя его внутривенно, и почти постоянным переливанием крови. Рядом все время находился анестезиолог, готовя растворы для рта Хохлова, в котором совершенно отсутствовала слюна, и всячески стараясь облегчить его агонию. Приехало большое число специалистов для консультаций и исследований, еще более новые лекарственные препараты спешно привозились во Франкфурт. На протяжении недели самые лучшие американские медицинские препараты с трудом поддерживали жизнь Хохлова. Неожиданно, по причинам, которых сами врачи не смогли объяснить, их усиленное лечение и воля Хохлова к жизни начали медленно брать верх. Хотя Хохлов многие месяцы оставался совершенно лысым и покрытым шрамами, после трех недель в его полном выздоровлении не оставалось никаких сомнений. Тем не менее врачи не смогли поставить точного диагноза случившегося с ним.

Впоследствии знаменитый американский токсиколог, изучавший медицинские отчеты и консультировавшийся со своими Коллегами, нашел ответ. Хохлов был отравлен таллием, подверженным прежде сильному радиоактивному излучению, вследствие которого металл стал распадаться на мельчайшие частички. Попавшие в тело с пищей или питьем, радиоактивные частички распадались совершенно и пропитали его организм смертельной дозой радиации.

В то время, когда отравили Хохлова, Отдел 13 подкрадывался к другому советскому противнику в Германии Льву Ребету, украинскому предводителю эмигрантов и политическому теоретику. Назначенным палачом был Богдан Сташинский, красивый, с четкими чертами лица, двадцатипятилетний агент КГБ, которого завербовали в возрасте девятнадцати лет после того, как он ехал зайцем в поезде. Сташинский, украинец по национальности, научился немецкому языку во время нацистской оккупации; его готовили быть нелегальным агентом в Западной Германии. Четыре раза за 1957 год его руководитель в Карлшорсте, которого он звал Сергеем, посылал Сташинского в Мюнхен изучать распорядок дня и привычки Ребега. Когда он в сентябре вернулся в Карлшорст, Сергей встретил его словами: "Время пришло. Человек из Москвы прибыл".

Сотрудник Отдела 13, прибывший из Москвы, показал ему металлическую трубку длиной приблизительно в двадцать сантиметров и диаметром в полтора сантиметра; он объяснил, что в ней содержится стреляющее устройство и стеклянная ампула с синильной кислотой. Пружина детонирует небольшой заряд, который в свою очередь разбивает ампулу, и яд вырывается из трубки в виде паров. Стоит только вдохнуть его, как наступает смерть от сокращения кровеносных Сосудов и останавливается сердце. Вскоре после наступления смерти кровеносные сосуды расслабляются и ничего не подозревающий патологоанатом, производящий вскрытие, приходит к выводу, что жертва умерла от сердечного приступа. Сотрудник Отдела 13 заверил Сташинского. что он будет в безопасности, если примет противоядие перед тем, как выстрелит ядом и вдохнет другое противоядие из особой ампулы сразу после выстрела. Ему было также сказано, что это орудие применялось не раз и никогда не подводило.

На следующий день Сергей и сотрудник из Москвы отвезли Сташинского в какой-то лес недалеко от Берлина, где к дереву была привязана собака. Сотрудник вручил ему порошок и трубку и кивком указал на собаку. Сташинский нажал на пружину и услышал слабый выстрел. Собака упала, подергалась и сдохла через несколько минут.

9 октября Сташинский вылетел в Мюнхен под чужим именем, спрятав металлическую трубку, десять порошков и ампулы с противоядием в консервной коробке из-под сосисок. Каждое утро он принимал один такой порошок вместе с успокоительным лекарством и начинал наблюдение за местом работы Ребета. 12 октября в десять часов утра он увидел, как Ребет сошел с трамвая. Сташинский забежал в здание, чтобы встретить его на лестнице. Как только Ребет поравнялся с ним, он вытащил трубку из кармана и выстрелил пары в лицо своей жертве. Ребет пошатнулся и упал. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие сердечного приступа.

В мае 1958 года КГБ послал Сташинского на кладбище в Роттердаме наблюдать за людьми, пришедшими почтить память украинского лидера Ивана Коноваленко, убитого НКВД в 1938 году. После этого Сергей попросил его начертить диаграмму с расположением могилы Коноваленко и обсудил с ним возможность взорвать это место вместе с украинцами во время какой-нибудь службы в будущем. Лишь почти через год Сташинский понял, что в действительности его посылали в Роттердам ради присутствия там одного человека, Стефана Бендеры, его будущей жертвы.

В Центре, в апреле 1959 года, сотрудник, представившийся как Георгий Аксентьевич, сообщил ему, что "высшие власти" постановили ликвидировать Бендеру, знаменитого Националиста, руководившего партизанским движением на Украине, которое удалось подавить только в 1947 году. Поскольку Бендеру часто сопровождал телохранитель, Отдел 13 изобрел двуствольный пистолет, которым можно было одновременно убить двух людей. В Отделе также сняли копию с ключа от квартиры Бендеры в Мюнхене.

Через месяц Сташинский увидел Бендеру, стоящего совершенно одного в гараже возле своего дома. Когда молодой убийца, наемник КГБ, двинулся по направлению к нему, его вдруг словно парализовало. Он просто не мог убить другое человеческое существо, которое не нанесло ему абсолютно никакого вреда. Он бежал, выбросив полные яда трубки в реку. Вернувшись в Карлшорст, он рассказал в КГБ, что именно в тот момент, когда он уже собрался убить Бендеру, во дворе рядом с гаражом появился какой-то незнакомец. Чтобы доказать, что он пытался выполнить задание, он показал обломок ключа, который получил в КГБ. В действительности, Сташинский сломал ключ раньше, пытаясь открыть входную дверь дома, в котором жил Бендера. Он взял отпуск и поехал навестить своих родителей на Украине, в надежде, что план покушения будет отменен. Однако в октябре Сергей сообщил ему, что "высшие власти" в Москве приказали немедленно уничтожить Бендеру.

15 октября, прячась возле мюнхенского дома, Сташинский решил, что если Бендера появится до часу дня, он убьет его; если же нет, он сбежит и понесет любое наказание, к которому КГБ приговорит его. За несколько минут до 13 часов Бендера один въехал во двор дома. В тот момент, когда он стал открывать входную дверь дома, Сташинский выстрелил ему ядом в лицо. В 13.05 часов Бендера был найден мертвым.

Поскольку Бендера был вооружен и было известно, что он опасается за свою жизнь, немецкие власти произвели вскрытие немедленно. На лице было обнаружено стекло от разбившейся ампулы, а в желудке нашли следы синильной кислоты. Было совершенно ясно, что Бендера был убит; однако ни одна нить не вела к его убийце. КГБ быстро принял решение как можно лучше использовать представившуюся возможность и очернить другого антикоммуниста, доктора Теодора Оберлендера, западногерманского министра по делам беженцев. Не приведя ни одного доказательства, коммунистическая пресса в один голос стала кричать о том, что убийцей является доктор Оберлендер. 20 октября в газете "Красная Звезда" появилась статья, бывшая типичным примером советской кампании по дезинформации: "Бендере было слишком много известно о деятельности Оберлендера. Поскольку все более настойчивым становится требование общественности призвать к ответу Оберлендера, Бендера в этом случае мог бы стать одним из наиболее важных свидетелей. Это заставило встревожиться боннского министра и его покровителей. Они решили ликвидировать Бендеру и уничтожить все следы. Так один негодяй отомстил другому".

Прошло несколько недель после убийства; Сташинский сидел в кинотеатре в Восточном Берлине, когда в киножурнале показали похороны Бендеры. Вид Бендеры, лежащего в открытом гробу, его жены и детей, рыдающих возле гроба, потряс его как электрический шок. Он ушел из кинотеатра и направился прямо к Сергею; он сказал ему, что преисполнен чувства вины и горя перед семьей Бендеры. "Придет день, когда дети Бендеры будут полны благодарности за то, что смогут вернуться в Советский Союз", — сказал Сергей.

В начале декабря 1959 года Александр Николаевич Шелепин, бывший тогда председателем КГБ, а теперь член Политбюро и председатель советских "профсоюзов", принял Сташинского лично в штаб-квартире КГБ. С большой торжественностью Шелепин зачитал документ, в котором значилось, что Президиум Верховного Совета указом от 6 ноября 1959 года награждает Сташинского Орденом Красного Знамени за выполнение "важного государственного задания". Он показал, что в документе стояли подписи маршала Клементия Ефремовича Ворошилова, председателя Президиума, и Михаила Порфирьевича Георгадзе, секретаря Президиума.

Введением Сташинского в ряды советских героев некоторые генералы показали, что у них имеются грандиозные планы по превращению его в настоящего профессионального убийцу, а также предводителя других убийц и диверсантов. Они решили направить его на полуторагодичные офицерские курсы в Москве для изучения английского языка, что предполагало выполнение заданий на территории Великобритании или Северной Америки. Его будущая работа, как позднее сказал ему Шелепин, будет "тяжелой, но почетной".

Сташинский, возможно, вызвал бы еще не одну "естественную смерть", если бы не замечательная, умная, смелая и идеалистически настроенная молодая женщина. Находясь в Карлшорстс между заданиями на Западе, Сташинский влюбился в привлекательную девушку из Восточной Германии по имени Инге Пол, которая, как оказалось, ненавидела коммунизм. Не имея понятия о ее политических взглядах, в КГБ терпели это знакомство, поскольку оно помогало поддерживать ту восточногерманскую личину, под которой Сташинский жил в Берлине. Однако теперь КГБ настаивал, чтобы он бросил Инге, дал ей немного денег и забыл ее. Шелепин убеждал его жениться на девушке из КГБ, чтобы она смогла помогать ему в его нелегальных заданиях. Однако перед лицом твердых заверений Сташинского в надежности политических взглядов Инге, он неохотно согласился на их брак.

Сташинский, нарушив приказ, признался Инге в том, что он советский гражданин и агент КГБ. Инге была потрясена, но ради их любви согласилась притвориться симпатизирующей Советскому Союзу и проявила готовность сотрудничать с КГБ. Таким образом, Влюбленные устроили небольшой заговор против КГБ. Вскоре после их свадьбы в апреле 1960 года он вылился в открытую вражду.

Для превращения Инге в "советского человека", сотрудники КГБ часто возили их на экскурсии на фабрики, в колхозы, музеи, школы и другие учреждения, одновременно требуя от них прочитывать массу пропагандистской литературы. Инге создала свою собственную программу По "перевоспитанию", объясняя Сташинскому бросающиеся в глаза несоответствия между советскими утверждениями и тем, что они видели своими глазами. Все чаше ей удавалось заставить его видеть Советский Союз западными глазами, и он начал испытывать "духовную перемену". Почувствовав это, Инге как-то заметила: "В один прекрасный день ты проснешься и обнаружишь, Что совершенно выздоровел". Однажды, в ответ на его вялую защиту коммунизма, она сказала: "Я не понимаю, почему ты так глуп, когда дело касается этого, ты ведь вовсе не кажешься бестолковым в других делах".

Нелояльность Сташинского выявилась полностью после того, как Инге забеременела в то лето. Брак лишь усилил их любовь, и они страстно желали иметь ребенка. КГБ же считал ребенка излишней обузой и требовал от Инге избавиться от него. Она возмущенно отказалась, и тогда КГБ предложил, чтобы родители отдали ребенка на воспитание государству. Теперь уже Сташинский рассказал Инге о двух совершенных им убийствах. Он сказал ей также, что он собирается искупить свою вину, связавшись с разведками Западной Германии или Америки, как только их пошлют на Запад.

Однако в конце 1960 года генерал КГБ Владимир Яковлевич сообщил им, что поскольку политическая ситуация "коренным образом изменилась", они не смогут некоторое время бывать на Западе. Сташинскому удалось убедить КГБ позволить Инге навестить ее родителей в Берлине. Они придумали шифр для пользования в своих письмах, и он велел оставаться в Восточной Германии до тех пор, пока он не найдет пути присоединиться к ней. Однако даже после рождения их сына 31 марта 1961 года, КГБ отверг все его просьбы о поездке в Берлин. 8 августа позвонила Инге и сообщила страшное известие. Их сын умер от воспаления легких.

10 августа, под охраной офицера КГБ Юрия Александрова, Сташинский вылетел военным самолетом в Восточную Германию на похороны. Александров сильно разозлил его по дороге, разглагольствуя о том, что либо американцы либо немцы убили его ребенка, чтобы заманить его в ловушку в Берлине, либо сама Инге убила ребенка, чтобы он смог приехать навестить ее.

В Восточном Берлине Богдан и Инге находились под сильной охраной КГБ. Вокруг дома родителей Инге днем и ночью патрулировали машины, и люди следовали за ними на улице, Куда бы они ни направлялись. Во второй половине дня 12 августа — за день до того, как была возведена Стена, изолировавшая Восточный Берлин — они пришли к заключении, что их насильно вернут обратно в Москву сразу же после похорон и что единственным шагом, могущим спасти их, будет бегство до погребения. Таким образом, в тот же день они выползли из дому и, припадая к земле, где сыщики КГБ не могли их видеть из-за забора, на четвереньках вышли на боковую улицу. По тропинкам и аллеям, которые Инге знала с детства, они добежали до первого такси, которое отвезло их к надземной железной. дороге, проходившей по Западному Берлину. В полицейском участке Темпелгоф Сташинский назвал себя и попросил свидания с американцами.

Он не просил у своих следователей ни снисхождения, ни одолжений; наоборот, он стремился получить искупление путем признания и наказания. Первого сентября американцы передали его западногерманским властям, которые объявили, что он арестован за "Изменническую деятельность", без всякого упоминаний об убийствах.

Только лишь когда в октябре 1962 года в Карлсруэ начался открытый процесс над Сташинским, весь мир увидел, что сделал он сам, Отдел 13, КГБ и правители Советского Союза. Поначалу как американские, так и немецкие власти отнеслись к Сташинскому скептически. Во время большей части процесса официальные и педантичные немецкие судьи поставили его в такое положение, где он, обвиняемый, должен был доказать свою вину. Однако немецкая полиция, расследуя его историю, откопала несметное число документов и несколько свидетелей, подтвердивших то, что он говорил. В замке входной двери дома, где жил Бендера, они нашли часть сломанного им ключа. Сташинский очень живо помнил, женщину, которую заметил, когда покидал место убийства. А еще он помнил, что когда он убивал Ребета, то неподалеку видел стоящую полицейскую машину. Полиция разыскала женщину и удостоверилась, что машина действительно была там. Регистрационные книги в отелях и бюро путешествий подтвердили, что Сташинский находился в Западной Германии именно тогда, когда он сказал, что был, и именно под теми именами, которые назвал. Ученые подтвердили, что орудия убийства, которые он описал, должны действовать именно так, как он объяснял.

Психиатры нашли, что Сташинский человек прямой и умственно здоровый. Председательствующий судья сказал о нем: "…умный и одаренный человек, добрый и миролюбивый. Если бы не советская система, которая, точно как и нацистская, рассматривает политические убийства как государственную необходимость, он был бы сегодня скорее всего учителем где-нибудь на Украине". Однако самое глубокое впечатление на судей, на прессу, на публику произвел сам Сташинский своими последовательными, умными и сдержанными показаниями. В конце этого длившегося семь дней процесса он сказал суду и всему миру:

"Я хотел облегчить свою совесть и рассказать всему миру о том пути, каким осуществляется на деле "мирное сосуществование". Я не хотел больше, чтобы меня использовали на заданиях по убийству. Я хотел предупредить всех тех, кого ждет опасность быть ликвидированным, как Ребет и Бендера, принять меры предосторожности. Я надеюсь, что мой побег на Запад облегчит мою вину, потому что я навлек на себя много бед своим побегом. Судьба моих родителей и родственников будет предрешена или она уже предрешена, как я описал это раньше. Это навсегда останется для меня тяжелым моральным бременем… Моя жена и я всегда будем жить в страхе, что придет день, когда Восток отомстит нам. Что касается совершенно другой области, здесь на Западе, мы лишены всяческих средств к существованию. Тем не менее я решил в пользу Запада, поскольку верю, что этот шаг был абсолютно необходим для всего мира".

Приняв во внимание его характер и раскаяние, суд с согласия семей убитых, приговорил Сташинского всего к восьми годам заключения как сообщника в убийстве. Объявляя приговор, председатель суда заявил:

"В силу доказательств, представленных на этом процессе, вина тех, от кого он получал эти приказы, несравненно больше… Советская тайная служба не убивает больше по своему собственному усмотрению. Убийство совершается теперь по особым правительственным приказам. Политическое убийство стало, так сказать, законным".

Дезертирство Сташинского, его процесс и публичные показания произвели сильный травмирующий эффект как внутри КГБ, так и в партийной верхушке. По меньшей мере семнадцать сотрудников были уволены или понижены в должности, согласно рассказу бывшего майора КГБ Анатолия Голицина. Несмотря на все источники и изобретательность советских пропагандистов, никоим образом нельзя было оправдать и объяснить ставшие известными доказательства того, что Кремль столь цинично замышлял убийство граждан в мирное время. Кроме этого, советское руководство понимало, что повторение дела Сташинского может серьезно препятствовать их усилиям улучшить международные отношения после кубинского кризиса.

Кремль не мог заставить себя отказаться совершенно от убийства как орудия советской внешней политики. Отделу 13 была оставлена возможность убивать и охотиться за избранными дезертирами как из Советского Союза, так и из восточноевропейских стран-сателлитов. Однако в конце 1962 или в начале 1963 года руководство резко сократило практику покушений, и КГБ было сказано, что отныне в мирное время людей будут ликвидировать лишь при наличии особых условий. Юрий Носенко, на основании информации, которую он не вправе разглашать, считает, что КГБ пришел к заключению не доверять совершение убийств в будущем таким советским сотрудникам, как Хохлов и Сташинский, а передать это наемным иностранным преступникам или нелегальным агентам других национальностей, которых не так-то легко будет связать с Советским Союзом.

В середине 60-х годов западные разведывательные службы различили некоторую перемену в операциях Отдела 13, упор в которых перешел от покушений к саботажу. Они также разглядели контуры нового советского понятия о саботаже. Конечно, КГБ всегда стремился создавать дремлющие агентурные сети, которые можно было пустить в действие в военное время в качестве пятой колонны против важных оборонных установок и военных объектов. Однако исключительно успешная дезинформационная операция в 1959 году, в которой агенты Отдела 13 осквернили еврейские святыни в Западной Германии, продемонстрировала, какого большого психологического эффекта могут добиться физические действия. Возможно, под влиянием грозного генерала Ивана Агаянца, задумавшего свас-тиковую операцию, КГБ пришел к выводу, что широко распространенный скоординированный саботаж может парализовать волю нации и ее способность реагировать на международный кризис, за исключением войны. Конкретно, он предусматривал ввергнуть иностранные столицы в состояние паники и хаоса, остановив транспорт, отключив электричество, разрушив систему водоснабжения и блокировав центральные транспортные магистрали. По расчетам КГБ саботаж должен сопровождаться массовыми демонстрациями и пропагандой против любых действий правительства, направленных на преодоление кризиса.

Когда Отдел 13 стал Отделом "В", вследствие реорганизации КГБ в 1968–1969 годах его основной персонал состоял из 50–60 сотрудников, обученных различным формам насилия и знакомых с определенными географическими районами мира. Вдобавок к этому, сотрудники Отдела "В" находились во всех крупных советских посольствах за границей. В их обязанности входила оценка объектов для саботажа, вербовка и руководство местными агентами, которых можно было употребить как диверсантов или убийц, а также поддержка нелегальных агентов Отдела "В". В связи со строгими тайными ограничениями, введенными после дезертирства Сташин-ркого, сотрудники Отдела "В", в Москве и за границей, пытались скрыть даже от своих коллег по КГБ работу в этом отделе. Благодаря секретности и осторожности, Отделу 13 удавалось сохранить в тайне свое дальнейшее существование в реконструированной форме, но, начиная с лета 1971 года, целая серия следующих друг за другом событий показала, что он еще существует и работает очень усердно.

"Пари-Матч" за 14 августа 1971 года опубликовала интервью с Яном Сежня, чехословацким генералом, бежавшим в Соединенные Штаты в 1968 году. Сежня заявил, что под советским руководством народы Варшавского пакта насадили в Западной Европе и Северной Америке пассивные сети диверсантов, которые должны были уничтожить жизненно важные объекты в случае войны. Однако он также указал, что Советский Союз предполагал использование этих диверсантов и в невоенных условиях. Например, Сежня доложил, что на тайных совещаниях объединенного штаба стран Варшавского пакта обсуждался план диверсий в лондонском метро в случае "серьезных политических трудностей". Согласно этому плану коммунистические агенты будут также подстрекать к массовым демонстрациям, а затем обвинят британское правительство в умышленной остановке метрополитена, чтобы предотвратить протесты общественности.

Сежня в качестве секретаря партии, назначенный следить за работой Министерства обороны Чехословакии, регулярно посещал совещания командного состава стран Варшавского пакта, где и получил эту информацию. Все, сказанное им совпало с тем, что западным разведывательным службам было уже известно из других источников. Однако при отсутствии независимого официального подтверждения, трудно было принять его заявления. К тому же коммунистические приготовления к диверсиям в. крупных горо-дах в мирное время настолько противоречили духу детанта, что мало кто на Западе хотел верить этому.

Через месяц после беседы с Сежней, умный и обаятельный русский тридцати четырех лет, по имени Олег Адольфович Лялин, попросил и получил политическое убежище в Лондоне. В официальном заявлении, появившемся в прессе 24 сентября 1971 года, Министерство иностранных дел Британии сообщило: "Этот человек, бывший сотрудник КГБ, обладает некоторой информацией и документами, включая планы по инфильтрации агентов с целью саботажа". Британцы без лишнего шума арестовали несколько человек, включая двух киприотов, работавших в Лондоне портными. 2 октября "Дейли Мейл" цитировала "важный британский, источник", предсказавший, что процесс "потрясет страну". В газете говорилось: "Самым сенсационным разоблачением может оказаться тот факт, что русские собирались разрушить жизненно важные объекты даже в мирное время". Через две недели Генеральный прокурор Великобритании, сэр Питер Роулинсон, отбросил всякие сомнения относительно значения Лялина и того, что он представлял. В письменном ответе на вопрос, заданный ему в Парламенте, Сэр Питер писал, что Лялин занимал "важный пост" в отделе КГБ и в его обязанности "входила организация саботажа в Объединенном Королевстве". Генеральный прокурор продолжал: "После предоставления г-ну Лялину убежища, есть значительные основания для беспокойства за его личную безопасность, усиливаемые тем фактором, что обязанности его отдела при КГБ включают также устранение отдельных людей, считавшихся врагами СССР. Мы продолжаем беспокоиться".

Захватывающие разоблачения, которых ожидает определенная часть британской прессы в связи с побегом Лялина, еще не опубликованы. Совершенно неожиданно арестованные ранее два киприота, признали себя виновными в шпионаже, и таким образом правительство почти ничего не раскрыло из ихпоказаний. Лялин отклонил предложения многочисленных издателей, жаждущих заполучить права на его рассказ. Возможно, из уважения к Лялину или по просьбе службы безопасности, британские власти отказались объяснить что-либо.

Тем не менее отзвуки разоблачений Лялина все еще слышны. В течение всего 1972 года в Европе, Северной Америке и Азии продолжались энергичные расследования в тех направлениях, о которых он рассказал. Своим раскрытием некоторых самых секретных планов и методов КГБ, он несомненно предоставил всему Западу возможность лучше защищать себя от советских диверсантов и наемных убийц.

17 апреля 1972 года, на расстоянии тысяч километров от Лондона, появились дополнительные доказательства того, что КГБ продолжает создавать на Западе сети потенциальных диверсантов и наемных убийц. В канадском городе Эдмонтоне, в половине десятого вечера Антон Саботка[48] окончил работу и направился к своей машине, чтобы ехать домой. Из темноты появились вдруг три высоких человека и окружили его. Они предъявили ему удостоверения канадской королевской полиции. "Мы бы хотели поговорить с Вами, — сказал один из них. — Дайте нам, пожалуйста, ключи от Вашей машины".

Канадцы отвезли Саботку в ближайший мотель и там старший из них заметил: "Я думаю, Вы знаете, о чем мы хотим поговорить".

Саботка тяжело опустился на стул: "Я всегда знал, что этот день придет, — ответил он. — Я готов рассказать вам все и понести наказание". История, которую Саботка рассказал в тот вечер и последующие дни, показывает, насколько основательно готовится КГБ к возможности начать разрушения за границей.

Саботка родился в Канаде, но родители увезли его в 1946 году обратно в родную Чехословакию; ему было тогда шестнадцать лет. Его отец, для которого коммунизм был настоящей религией, стал партийным секретарем одного сельского района в Словакии; на привезенные с собой канадские доллары он купил старый немецкий военный грузовик. Отец и сын стали работать вместе на перевозке грузов, что было делом прибыльным; после коммунистического переворота в 1948 году правительство национализировало их грузовик. В качестве компенсации правительство заплатило им десятую часть того, что этот грузовик стоил отцу; это посеяло в душе Саботки первые семена антипатии к коммунизму.

Антон Саботка начал работать на машинно-тракторной станции, занимаясь доставкой по назначению сельскохозяйственных машин. Поначалу он охотно поддерживал коммунистическую коллективизацию крестьянских хозяйств. Много раз повторявшиеся дележи, как результат наследия многих поколений, расчленили большую часть пахотной земли в его районе на маленькие, причудливой формы земельные участки. Ему казалось очень логичным объединить их в большие хозяйства, где можно будет обрабатывать землю механизированными методами. Таким образом, когда в 1951 году государственная тайная полиция (СТБ) обратилась к нему с просьбой поставлять информацию о сопротивляющихся коллективизации, он согласился. К тому времени, когда он понял, что крестьян на деле обрекают на современное рабство, он был уже неотъемлемой частью политической полицейско-информационной системы, которая доминирует на социальном "ландшафте" коммунистических стран.

Единственным источником его счастья стала его жена, молодая женщина из соседней деревни, на которой он женился в 1953 году. Их брак, так же как и брак его родителей, был удачным и прочным. В других отношениях Саботка видел, что в Чехословакии его ждет будущее мрачное и бессодержательное. Он мечтал о Канаде, стране, где надежда и уверенность были для него синонимами будущего.

Сотрудник СТБ, с которым Саботка имел дело летом 1957 года, как-то случайно познакомил его с русским по имени Михаил. Вежливый, одетый в заграничный костюм, тактичный и сдержанный, он выгодно отличался от тех русских, с которыми сталкивался Антон. Этот человек был сотрудником Отдела 13. После нескольких встреч и. казалось бы. ничего не значащих разговоров за кружкой пива, ведущихся на безупречном чешском, Михаил спросил: "Хотел бы ты вернуться обратно в Канаду или какую-нибудь другую западную страну?"

"Если вернуться, так я бы хотел только в Канаду", — ответил Саботка.

"Поехал бы ты без своей семьи?"

"Нет, никогда", — ответил Саботка.

"Вот и хорошо, — сказал Михаил. — Ты должен будешь переехать в Прагу и начать там учиться. Найди себе работу и квартиру, а жене своей скажи, что начинаешь учиться в вечерней школе. Конечно, ты сможешь приезжать к ней в конце недели".

Офицер КГБ даже не намекнул, когда поедет Саботка в Канаду или что он там будет делать. Только одно он понимал, что от него ожидается какой-то род тайной деятельности, однако в этот момент, его это мало занимало. Появившаяся неожиданно надежда на возможность спастись, уехав в Канаду, наполнила его чувством, какое испытывает человек, приговоренный к пожизненному заключению и внезапно помилованный.

Саботка по всем данным подходил для работы в КГБ. Родители его были убежденными коммунистами, он был в прошлом надежным осведомителем полиции, он говорил по-английски как настоящий канадец и знал канадские обычаи, его канадское гражданство гарантировало право проживания в Канаде. Тем не менее КГБ хотелось иметь еще более веские гарантии.

В течение следующего года Саботка работал водителем грузовика днем, а вечером в какой-то конторе на окраине города агенты СТБ обучали его азбуке Морзе, искусству слежки и ее распознавания. С Михаилом он встречался два или три раза в неделю, что было частью все продолжающейся проверки его личных качеств. Они беседовали о политике, религии, любви, браке, войне и многом другом, одновременно посещая хоккейные и футбольные матчи, обедая в маленьких ресторанах или же просто разъезжая по Праге. Михаил, чей интерес к религии Саботка находил очень странным, упомянул как-то, что русские использовали священников в качестве агентов разведки. В другой раз он спросил: "У тебя есть библия?"

"Нет", — солгал Саботка.

"Нет ничего дурного в том, чтобы иметь библию, — сказал русский — У меня есть".

Только лишь раз Михаил почти незаметно дал понять, что в КГБ довольны успехами Саботки. Он залюбовался проехавшей машиной, и Михаил сказал: "Не переживай. Когда-нибудь и у тебя будет машина. И гораздо больше этого". Был уже конец октября 1958 года, когда Саботка узнал, наконец, что принят. Сотрудник КГБ сообщил ему: "На следующей неделе ты едешь в Москву для настоящего обучения".

В московском аэропорту его встретил дружелюбный, довольно неуклюжий русский лет сорока, обратившийся к Саботке по-английски. "Зови меня Майк", — сказал он. Майком, который должен был руководить обучением Саботки, был Михаил Михайлович Антипов, тот самый Антипов, который позже, прикрываясь статусом сотрудника ООН, проводил операции Отдела "В", направленные против Соединенных Штатов. Проявленные Антиповым познания Северной Америки и его осведомленность о применении тайных методов, убедили Саботку, что этот русский уже работал в Канаде или Соединенных Штатах как нелегальный агент.

Распорядок занятий Саботки в Москве был обычным. КГБ поселил его в удобной квартире в километре от Кремля. Повариха готовила ему завтраки и обеды и всегда обильно наполняла холодильник холодным мясом нескольких сортов, водкой и пивом, что служило ему ужином. Различные преподаватели приходили точно к 9 часам утра и занимались с ним до 17 часов, после чего ему позволялось пойти прогуляться, чтобы освежиться перед приготовлением домашнего задания вечером. Преподаватели были специалистами своего дела, требовательными и беспристрастными.

Тем не менее обучение Саботки отличалось от инструктажа, получаемого обычными шпионами. Профессиональный радист и стройная женщина, которой было немногим больше двадцати, обучали его методам секретной связи, основанным на шифрах, кодах, симпатических чернилах, микрофотографиях, тайниках, опознавательных сигналах и всевозможных систем радио. Однако его практически совсем не обучали общей теории и практике разведки, подыскиванию потенциальных новобранцев, вербовке и руководству другими агентами. С ним не проводили обычного инструктажа о целях советской разведки или его места в ней. Его инструктора также не дали ему точного определения его будущего задания. Когда он спрашивал, ответы были уклончивыми, говорилось только, что он будет "организатором".

Вскоре он стал понимать, что КГБ готовит его для дела гораздо более опасного. Кроме обучения средствам связи, самое большое внимание уделялось опознаванию и оценке мишеней для саботажа. Ему нужно былр докладывать о фабриках, нефтеочистительных заводах и электростанциях: их точное расположение на карте; размеры и форма; из каких материалов построены; используемая аппаратура; откуда подается энергия; какие меры безопасности принимаются; производительность или продукция; указание мест, откуда можно наблюдать за ними, не подвергаясь опасности; где расположены самые уязвимые места для саботажа. Его также обучали тому, что требуется знать о нефтепроводах; размеры; диаметр труб; расположение насосных станций; источники энергии; методы эксплуатации; контрольные пункты; уязвимые места, такие, как река или перекрестки на автострадах.

Некоторые замечания Антипова убедили Саботку, что у КГБ уже были в Канаде тайники со взрывчаткой для будущего пользования. "Если они понадобятся, то они есть, — сказал он ему. — Инструкции по их использованию придут в отдельном пакете".

Однажды утром Антипов появился в квартире и объявил: "Сегодня мы отправляемся на стрельбище". Стрельбище было, очевидно, частью "спортивных занятий", но, когда Саботка увидел мишень, он понял, что его тренируют не спорта ради. Мишенью служил силуэт верхней части тела человека, на груди которого были вычерчены круги для прицела. "Всегда целься в среднюю часть тела", — посоветовал ему Антипов. Упражняясь большей частью на американских пистолетах, Саботка научился стрелять по неподвижным мишеням одиночными выстрелами и скорострельно в горизонтальном направлении. Стрельба по мишеням продолжалась, обычно около часа, и Саботка так наловчился, что иногда превосходил Антипова. В их последнее посещение стрельбища Антипов спросил: "Сможешь ли ты воспользоваться этим оружием, если возникнет необходимость?"

"Это будет зависеть от повода", — ответил Саботка.

"Если, скажем, кто-нибудь будет знать слишком много?"

"Да, я думаю, что смогу".

Антипов кивнул. "Если возникнет необходимость в оружии, ты его получишь".

В конце декабря 1958 года КГБ отправил Саботку обратно в Прагу, сказав только, что ему заранее сообщат об окончательной дате его отъезда. Он возобновил свой прежний распорядок дня, работая днем и встречаясь с сотрудниками КГБ и СТБ по вечерам; это продолжалось до ноября 1960 года, когда ему было приказано выехать в Москву опять, где его ждал Антипов.

Долговязый украинец по имени Николай, с выражением торжественности и секретности на лице, показал серый металлический ящик размерами приблизительно с большой портфель. В нем помещался исключительно мощный радиопередатчик, с помощью которого, как заверил его Николай, можно поддерживать связь с Москвой из любой точки Канады. Чтобы отправить донесение, радист пользовался диском, похожим на телефонный, записывающим на магнитофонную ленту группы пятизначных чисел. Потом он нажимал на кнопку, и все послание "выстреливалось" в несколько секунд, время, совершенно недостаточное для пеленгаторов службы безопасности, чтобы определить место передачи.

КГБ был полон решимости не дать возможности иностранцам узнать технические секреты этого передатчика. Николай предупредил, что если кто-нибудь захочет размонтировать передатчик, он немедленно взорвется. "Если он прекратит работу, не пытайся исправить его, — сказал он. — Сообщи нам и не дотрагивайся до него". Далее Николай подчеркнул, что передатчик будет доставлен Саботке только после того, как последний надежно устроится в Канаде и построит для передатчика надежный тайник где-нибудь в полу, в стене или в сухом погребе.

Накануне Рождества 1960 года Саботке были сообщены первые скудные подробности о его задании. Антипов сказал ему, что он должен поселиться в Эдмонтоне, найти работу и квартиру, зажить нормальной жизнью и просто ждать. В период своего устройства, он должен будет только сообщать Центру о своем местонахождении и положении. От КГБ он получил два пражских адреса, написанных симпатическими чернилами, и открытый код для пользования в переписке с отцом, с которым КГБ поддерживал связь в Чехословакии. В нужный момент, сказал Антипов, к нему подойдет человек и спросит: "Не были ли Вы случайно в Брно?" Этот вопрос будет паролем незнакомца, представителя Центра, и Саботка должен будет повиноваться любым его приказам.

За исключением этих нескольких подробных инструкций, КГБ оставил Саботку в неведении относительно большей части того, что он намечал для него. Он понял, что будет находиться в Канаде на протяжении нескольких лет и, возможно, позже переедет в Соединенные Штаты. Уклончивые объяснения Антипова предполагали, что от него может быть потребуется исполнение "особых" заданий во время "кризиса". Однако у него не было уверенности в том, предполагали ли в КГБ, что он сам будет исполнять задания по саботажу, или же он должен будет только намечать объекты для саботажа. Намеки на то, что ему придется быть "организатором", заставили его думать, что он будет работать с другими людьми. Однако Антипов совершенно твердо предупредил его никогда не пытаться заниматься вербовкой самостоятельно или же вести тайные дела с кем-либо, за исключением посланцев из Центра, да и с теми только после того, как они как следует сообщат все пароли.

У КГБ не было ни желания, ни причин просветить Саботку относительно дальнейшего. В первую очередь он был обучен служить связующим звеном между Москвой и диверсионной сетью в Северной Америке. Он знал, как собирать донесения из тайников агентов и передавать их в Центр по радио или почтой; как получать зашифрованные инструкции по радио и оставлять их в тайниках, где их забирали незнакомые ему мужчины и женщины. Он мог осмотреть и дать оценку уязвимости тех объектов, о которых требовал узнать КГБ. И к тому же он обладал достаточными элементарными сведениями о том, как проводить диверсионный акт или же убить кого-нибудь по приказу КГБ. Эдмонтон, расположенный на краю обширной северо-западной части Канады, был окружен всевозможными сооружениями, особенно нефтепроводами, разрушение которых нанесло бы серьезный ущерб стране. Более того, если бы он был принят в канадском обществе, он смог бы с легкостью вылетать в другие населенные районы восточной Канады или проскальзывать в Соединенные Штаты. Саботке можно было бы передавать особые задания, когда только КГБ будет готов использовать его. До этого времени всякие лишние детали будут только обременять Саботку и в случае его разоблачения и поимки нанесут излишний ущерб. КГБ совершил ошибку, готовя Саботку. Он выбрал человека, основной мечтой которого был побег от советского строя.

У Саботки не было никаких трудностей в получении канадского паспорта, на который у него были права с рождения, и 29 мая 1961 года ой приземлился в Монреале вместе со своей женой и шестилетним сыном. Его сын пронес через таможню игрушечный автомобиль, в который КГБ спрятал кодовые блокноты, микрофильмы с инструкциями, приспособление для чтения микрофильмов и фотоаппарат "Минокс". В руках у них был чемодан, в подкладку которого вшили пять тысяч долларов в старой канадской валюте. В Эдмонтоне Саботка нашел работу агенте по продаже, Посещающего клиентов на дому, и Купил старый каркасный дом, который собственноручно отремонтировал. Преодолев первоначальную растерянность, испытываемую от темпа и сравнительной сложности канадской жизни, семья начала быстро приспосабливаться. Вскоре они стали считать себя настоящими канадцами.

Письма, которые Саботка регулярно писал своему отцу, также давали КГБ знать о его положении. В КГЬ терпеливо дожидались того времени, когда он превратится в обыкновенного канадца, человека, которого никтд не сможет заподозрить в том, что он является советским наемным убийцей или диверсантом. На протяжении почти четырех лет он не поддерживал связи с КГБ. С каждым годом росла надежда Саботки на то, что его забыли. И вдруг 28 марта 1965 года у него дома зазвонил телефон и незнакомый голос спросил: "Не были ли Вы случайно в Брно?"

Связным оказался Олег Николаевич Хоменко, советник из советского посольства в Оттаве, который приехал в Эдмонтон под предлогом содействия ансамблю Моисеева. Он приказал Саботке встретить его через полчаса возле одного мотеля. Прыгнув в машину Саботки, Хоменко сердечно поздоровался с ним и подчеркнул, что в его распоряжении имеется лишь несколько минут. Он велел ему купить мощный радиоприемник и вручил расписание передач из Москвы. Потом, пожелав Саботке счастья, русский выскользнул из машины и быстро исчез в темноте.

По дороге домой, Саботка с силой сжал руль машины, чтобы унять дрожь в руках. Он едва сдержался от искушения свернуть в ближайший полицейский участок и сдаться. Но его останавливал страх перед тем, что КГБ мог сделать с его семьей или с его родителями в Чехословакии. Он пролежал всю ночь, не сомкнув глаз, а утром купил приемник, питая слабую надежду, что, быть может, само время принесет избавление.

Время радиопередач из Москвы (через Сибирь) было между семью и девятью часами утра.

Саботка не знал, как объяснить домашним свое внезапное увлечение радио, чем объяснить необходимость запираться по ночам в погребе, где он расшифровывал принятые сообщения. Одна-две ошибки, допущенные в расшифровке цифровых групп кода Морзе, могли прибавить несколько часов работы. Да и сами послания часто просто раздражали. Как-то раз Саботка работал почти до четырех часов утра, чтобы прочесть: "Дорогой друг. Сердечно поздравляем тебя с праздником Первого мая и желаем тебе счастья и успеха в работе. Твои друзья".

В сентябре 1965 года Центр передал важное сообщение: "Мы бы хотели, чтобы ты приехал в Оттаву, взял там напрокат машину, поехал по направлению к Броквиллю (город, на расстоянии почти девяноста километров) и в час дня 3 октября был у входа в "Гренадир Инн". В левом кармане пиджака у тебя должен лежать сложенный журнал "Лук". Тебя спросят: "Не были ли Вы случайно в Брно?" Всего наилучшего!"

Не испытывая желания давать свое имя в прокатной автомобильной фирме, Саботка, нарушив полученные им инструкции, поехал в Броквилль поездом. В это время сотрудник КГБ Виктор Митрофанович Мясников, находившийся уже на протяжении года в Канаде под видом советского дипломата, добирался попутными машинами из Оттавы в Броквилль. В то воскресное утро на дорогах почти не было никакого движения, и дипломату почти не удавалось остановить проезжавшие машины. Поэтому он опоздал на встречу на полчаса.

Мясников жестом велел Саботке следовать за ним по грязной дороге, которая кончалась кустарниковыми зарослями посреди поля. Пока они шли по дороге, Саботку терзали совершенно фантастические видения. Он представил себе, что КГБ угадал его внутренние чувства и что в конце этой прогулки его ждет пуля. Им вдогонку залаяла маленькая собачонка, и он подумал про себя, что к ее ошейнику прикреплен принадлежащий КГБ или королевской канадской полиции микрофон. Однако Мясников вел себя очень непринужденно, дружелюбно и успокаивающе. "Антон, расскажи мне, как ты поживаешь? — начал Мясников. — Как семья? Как обстоит дело с деньгами?" Он одобрительно кивал головой, когда Саботка рассказывал о своей жизни в Эдмонтоне. Велев ему слушать внимательно, он объяснил ему расположение тайника под деревом возле Беланджера, Онтарио, где КГБ собирался закопать 4000 долларов в следующем месяце. Они понадобятся тебе для заданий в будущем", — сказал он.

Мясников вручил Саботке обрывок бумаги с адресом одного дома в пригороде Торонто Порт Кредит и продолжал; — "Пока ты находишься неподалеку, ты мог бы сделать для нас кое-что. Узнай, кто хозяин этого дома и живут ли там постоянно какие-нибудь гости. Проделай это обычным образом; представься в качестве агента по продаже и попади в дом; напиши подробный отчет. В спешке нет необходимости, но это должно быть сделано". Со времени первого разговора с Саботкой в 1957 году, КГБ на протяжении более восьми лет обучал и занимался его внедрением. Теперь он был готов получать дивиденды с помещенного столько лет тому назад капитала.

Задание исследовать дом встревожило Саботку. Было ясно, что КГБ разыскивает кого-то, и он хотел знать причину. Его обучали искать объекты для разрушения. КГБ охотится за кем-то, чтобы убить? Если это так, то не будет ли он сообщником в убийстве, помогая найти местонахождение предполагаемой жертвы? А не прикажут ли ему самому убить этого человека? Расставаясь с Мясниковым, он не испытывал никакого утешения от сердечности, с которой последний разговаривал с ним. Он понял, что поскольку в КГБ доверяли ему, это маленькое задание было только началом.

Саботка снял номер в гостинице в Броквилле, намереваясь на следующий день ехать поездом в Торонто и вылететь в Эдмонтон самолетом. Направляясь к своему номеру, он увидел вошедшего в фойе гостиницы человека, который подошел к портье и заговорил с ним. Могло быть, что этот человек просто-напросто был еще одним постояльцем, однако встревоженный Саботка решил, что за ним установили слежку. В панике он закрылся в ванной комнате и сжег два обрывка бумаги, которые получил от Мясникова; на одном был адрес дома в Порт Кредит, а на другом — новый адрес в Праге на непредвиденный случай. На следующее утро, отходя от билетной кассы на вокзале, он увидел другого человека, протолкавшегося без очереди к окошку и спрашивающего о чем-то кассира. Ему показалось, что в поезде он видел того же человека.

В подвале своего дома Саботка составил послание в микрофильме: "Есть основания полагать, что за мной установили слежку канадские агенты безопасности. Должен прекратить операции до выяснения обстоятельств". Он приклеил микрофильм к письму, написанному в очень вежливой форме, и отправил его по новому адресу в Праге, который он попытался запомнить перед тем, как сжег бумагу, полученную от Мясникова. Однако из следующей радиопередачи из Центра он ничего не узнал о получении письма, там только говорилось. "Требуем немедленного отчета о твоей деятельности на востоке". Саботка повторил свои опасения об установленной за ним слежке и послал письмо в Прагу, однако в последующих радиопередачах его только бранили за то, что он не забрал 4000 долларов и не сообщил информации о доме в Порт Кредит.

По-видимому, Саботка неправильно запомнил новый пражский адрес. Через четыре месяца Центр сообщил ему, что его письма были в конце концов обнаружены в пачке неврученных писем в одном из отделений пражской почты. КГБ согласился, что пока на время не следует делать ничего, вызывающего подозрение. Прекратились радиопередачи, связь велась только с помощью микрофильмов. Периодически Саботка получал такие послания, как: "Поздравляем, товарищ, с днем рождения и наилучших пожеланий в новых заданиях в будущем. Твои друзья".

Саботка покорился мысли о скором аресте, надеясь только, что его семья не будет терпеть сильную нужду во время его заключения и что впоследствии им будет позволено остатьсгьв Канаде. Однако ничего не случилось. Не было никаких признаков того, что он находится под наблюдением, и власти не проявляли никакого интереса к его деятельности. Хотя после встречи с Мясниковым он был абсолютно уверен, что за ним следили, Саботка теперь начал сомневаться в своих подозрениях. КГБ тоже стал проявлять сомнения. В августе 1967 года прибыл микрофильм с приказанием явиться на очередную тайную встречу.

2 сентября Саботка вылетел в Монреаль и точно в 14 часов стоял в соборе Святого Иосифа с журналом "Лук" в кармане и ждал, чтобы кто-нибудь спросил его: "Не были ли Вы случайно в Брно?"

На этот раз с ним встретился Анатолий Павлович Шальнев, один из специалистов КГБ по саботажу и убийствам, посланных на ЭКСПО-67. Шальнев явился поздно, сказал пароль и повел Саботку к ближайшей скамье возле алтаря в базилике. Говоря на ломаном английском, он спросил, почему Саботка не выполнил задания, которое получил от Мясникова два года тому назад. Терпеливо Саботка объяснил свои опасения о том, что канадцы следили за ним. "Конечно, ты сделал то, что и следовало, — дружеским тоном сказал Шальнсв. — Однако они не арестовали тебя. Если бы они действительно следили за тобой, разве они бы не арестовали тебя к настоящему времени?"

Когда Шальнев начал говорить о том, чтобы "вернуться к работе", Саботка взмолился: он не может финансировать операции из своих собственных сбережений. Он добавил, что ему едва хватило денег для покупки билета в Монреаль. "Послушай, Антон, — ответил Шальнев. — Я тут нахожусь как турист на ЭКСПО, и у меня нет при себе лишних денег Я понимаю твои трудности, и если ты думаешь, что можешь начать действовать немедленно, я достану тебе немного денег". На следующий день в полдень в парке в Монреале Шальнев вручил Саботке 400 долларов и другое расписание радиопередач. Он сказал ему также, что в последующих передачах он получит дальнейшие приказы. Передышка для Саботки в заданиях КГБ кончилась. Решающее сообщение пришло весной 1968 года. В нем Саботке приказывалось подготовиться к путешествию в Восточный Берлин в конце года. Мрачно размышляя в одиночестве в подвале, Саботка знал, что теперь назад дороги нет. Конечно же КГБ подвергнет его допросам, чтобы убедиться, что ему еще можно доверять. Если там будут довольны, его пошлют обратно с серьезным заданием, которого Канада никогда не простит. Если же КГБ не будет удовлетворен допросами, ему просто не дадут вернуться. У него еще раз мелькнула мысль обратиться в канадскую полицию, однако страх за своих близких подавил ее. На дворе уже занималась заря, когда Саботка, наконец, принял решение. Он вскарабкался на крышу, снял свои антенны и убрал радиоприемник. Он попросту перестанет слушать передачи КГБ.

Москва продолжала вызывать Саботку на протяжении шести месяцев и только после этого прекратила передачи. КГБ попытался вернуть Саботку. В 1969 году в Канаду послали его отца с сердечным приглашением вернуться в Чехословакию. "Я никогда не вернусь, — сказал ему Саботка. — Я не буду действовать против Канады. Я бы пошел в полицию тут же на месте, если бы не боялся того, что может случиться с вами или с моей семьей". Через год отец написал прочувственное письмо, умоляя его вернуться. Несмотря на то, что его отец был преданным коммунистом, он был еще более преданным отцом и поэтому дал ему искусно понять, что письмо было написано по принуждению. В 1971 году ему стали звонить члены советского посольства, требуя, чтобы он вернул свои тайные принадлежности; блокноты с кодами, расписание передач, микрофильмы и приспособление для их чтения — все это представляло собой материальные доказательства направленных против Канады действий КГБ.

Во время всех этих перипетий Саботка просыпался каждое утро с чувством, что сегодня он будет либо арестован канадской полицией, либо погибнет от пули агента КГБ. Его испытаниям пришел конец только в апреле 1972 года, когда канадская полиция окружила его на улице. Его немедленная готовность сотрудничать с канадцами только усилилась, когда он понял, как много эти сотрудники безопасности уже знают о нем. Задаваемые ими вопросы убедили его, что они обратили на него внимание уже в 1965 году, если не раньше; однако они предпочли установить за ним слежку, а не арестовывать его, в надежде узнать как можно больше о КГБ. Он был потрясен, когда ему показали фотографии офицеров КГБ, с которыми он встречался как в Москве, так и в Канаде. Приняр во внимание его сотрудничество, канадское правительство решило не преследовать его судебным порядком. Оно также не опубликовало сообщения о его задержании и о его разоблачении. Однако некий канадский журналист по имени Том Хэзлитт из торонтской газеты "Стар", узнал о нем, с редким упрямством выследил его и 11 сентября 1972 года опубликовал репортаж о его испытаниях. Саботка, находящийся сейчас под покровительством канадской полиции, в декабре 1972 года разговаривал со мной совершенно свободно и подробно.

Хотя КГБ потерпел провал в деле с Саботкой, оно является лишь одним из многих. Сотрудникам Отдела "В", действуют ли они с территории международной ярмарки, залов Организации Объединенных Наций или стен советского посольства, поручается руководство целыми агентурными сетями. Вне всякого сомнения, большое количество этих агентов невидимо врастают в тело западного общества. Несмотря на довольно существенные провалы, которые претерпел Отдел "В", он продолжает свои темные дела. Имеются некоторые косвенные доказательства того, что эти занятия все еще включают убийства.

Вечером 7 сентября 1972 года в столице Афганистана Кабуле в доме Монахуджудина Гахиза появились шестеро. Гахиз был издателем и главным редактором газеты, пылким мусульманином и одним из антикоммунистически настроенных журналистов в мусульманском мире. Он разоблачил подрывные действия КГБ на Ближнем Востоке и не раз призывал арабов обратить внимание на антирелигиозные книги и пропаганду, распространяемые Советским Союзом. Несколько раз в анонимных телефонных звонках его предупреждали, что он будет убит, если не прекратит своих разоблачений. Теперь двое из шести вошедших в его дом людей предложили ему в последний раз прекратить свою антикоммунистическую пропаганду со страниц газеты. Когда же Гахиз вызывающе отказался, они смертельно ранила его, убили племянника и ранили находившегося в доме гостя.

Убийство было совершено умышленно грубо. Его целью было не только ликвидировать противника СССР, но также устрашить и заставить молчать других. Убийцы специально оставили также много улик. Свидетели показали, что эти люди приехали в советском джипе. Баллистические тесты установили, что пули, обнаруженные в телах Гахиза и его племянника, были выпущены из автоматического советского оружия.

После убийства советский посол Сергей Петрович Киктев совершенно неожиданно и бесцеремонно покинул страну. "Крисчен Сайенс Монитор" и парижский еженедельник "Валер Актуэль" разоблачили Киктева как сотрудника КГБ. Он руководил шпионами в Турции в 1947 и в 1949 годах, в Египте — с 1950 по 1954 годы и в Ливане — с 1955 по 1961 год. Во всех этих трех странах он имел дела с террористическими группами. Согласно "Валер Актуэль", КГБ послал его в Афганистан установить, главным образом, контроль над Народным Фронтом Освобождения Персидского залива.

В ноябре в Мекке собравшаяся на конференцию Мусульманская Международная Лига открыто осудила убийство и заклеймила участие СССР в нем. Афганистанская пресса заявила, что Киктев нес ответственность за убийство, а в ливанских газетах появилось сообщение, что убийство произошло в результате "иностранного вмешательства". Киктев переждал бурю в тихой гавани Центра. 12 декабря 1972 года новый советский посол вручил свои верительные грамоты в Марокко. Это был Сергей Петрович Киктев.