КГБ. Работа советских секретных агентов

VIII ДЕЗИНФОРМАЦИЯ, КАК СПОСОБ ФОРМИРОВАНИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ

На протяжении многих лет Советский Союз, пользуясь так называемой дезинформацией, поддерживал и распространял слухи в грандиозных масштабах, которые были рассчитаны на то, чтобы ввести в заблуждение, смутить или обмануть общественное мнение за рубежом. Некоторые из таких операций значительно повлияли на мировые события. Были и такие, непредвиденные последствия которых нанесли сильный ущерб советским интересам. В конечном итоге Советский Союз становился жертвой своего собственного обмана.

После Второй мировой войны, когда русские угрожали Греции, Ирану и Берлину, они умышленно распространяли сведения, сильно преувеличивающие мощь Красной Армии. Они намеревались запугать Запад. Вместо этого, у Запада появился дополнительный стимул для перевооружения и создания НАТО.

Осенью 1964 года чешская СТБ, с одобрения и при поддержке КГБ, начала широкую кампанию по разжиганию антиамериканских страстей в Индонезии. С помощью женщин-агентов чехи скомпрометировали одного индонезийского посла и через него передали Президенту Сукарно целую серию фальшивых документов и поддельных донесений, указывающих на заговор ЦРУ против него. В одной из подделок говорилось о предполагаемом убийстве Сукарно агентами ЦРУ; другая "раскрывала" совместный американо-британский план аннексии Малайзии. Ответом стали обличительные антиамериканские выступления неуравновешенного Сукарно, которые были подхвачены некоторыми индонезийскими журналистами, находящимися на службе в КГБ и СТБ, усилены и переданы индонезийскому народу по московскому радио. Подстрекаемые толпы осаждали американские учреждения в Джакарте, по всей стране бушевала антиамериканская истерия, влияние США уменьшалось. Бывший специалист СТБ по вопросам дезинформации, Ладислав Биттман написал об этой истории и проанализировал операцию, в которой участвовал. Он заявляет: "Мы сами были удивлены теми чудовищными размерами, которые приняла эта провокация".

Однако этот блестящий тактический успех завершился разгромом. Биттман отмечает: "Чехословацкий и советский отделы по дезинформации, опьяненные потенциальными преимуществами в борьбе против главного врага, намеренно закрывали глаза на возрастающее китайское влияние внутри страны". Ободренные все возрастающим влиянием китайцев и введенные в заблуждение атмосферой, которую создали чехи и русские, индонезийские коммунисты пришли к заключению, что время благоприятствует перевороту. 30 сентября 1965 года, в ночь переворота, были убиты шесть индонезийских генералов, и коммунисты попытались захватить власть в свои руки. Ответом индонезийских вооруженных сил была резня, в которой погибли десятки тысяч коммунистов, что привело к уничтожению их партии, бывшей одной из самых крупных в мире.[36] Индонезия, которой, казалось, судьбой предназначалось безвозвратно соскользнуть на коммунистическую орбиту, превратилась в независимое государство с устойчивым правительством, полным решимости сохранить свою независимость.

Несмотря на фиаско, которые они терпели, советские руководители не высказали никакого намерения отказаться от организованного обмана как орудия национальной политики. Этого рода деятельность является еще одной частью оставленного Лениным наследия, глубоко внедренного в советские обычаи. Точно в такой же степени, в какой он восхищался террором. Ленин превозносил "отравленные орудия" обмана, двуличности и клеветы. Он писал: "Коммунисты должны быть готовы пойти на любую жертву и, если потребуется, прибегнуть к любому виду коварства, интриг, хитрости, пользоваться всевозможными нелегальными методами для сокрытия правды… Практической частью коммунистической политики является подстрекательство одного (врага) против другого… Мы, коммунисты, должны настраивать одну страну против другой… Мои слова были рассчитаны на то, чтобы возбудить ненависть, отвращение и презрение… не заниматься убеждением, а разъединять ряды противника, не исправлять его ошибки, но уничтожить его, стереть его организацию с лица земли. Характер этой формулировки действительно таков, чтобы вызвать самые худшие опасения, самые худшие подозрения о противнике".

Современное советское понятие о дезинформации развивалось из этих "Принципов ленинизма". Русские определяют дезинформацию как "распределение фальшивой и провокационной информации". Однако используемая КГБ дезинформация является на деле гораздо более сложной, чем это видно из определения. Сюда входит размножение подделанных и сфабрикованных документов, писем, рукописей и фотографий; распространение агентами вводящих в заблуждение слухов и ложной информации; одурачивание приезжающих в Советский Союз людей; а также физическое насилие, совершаемое с целью психологического эффекта. Все эти методы разносторонне используются для оказания влияния на политический курс зарубежных правительств, для ухудшения отношений между народами, для подрыва доверия наций к их руководителям и учреждениям, для дискредитации отдельных людей и целых групп, настроенных против проводимой Советским Союзом политики, для создания у иностранцев ложного впечатления относительно советских намерений и условий внутри Советского Союза, а иногда и просто для того, чтобы затушевать неудачи и грубые ошибки КГБ.

Дезинформационные операции тем отличаются от обычной пропаганды, что их настоящие источники содержатся в тайне, к тому же они включают в себя какую-нибудь форму тайных действий. По этой причине советские руководители всегда поручали своему тайному аппарату нести главную ответственность за дезинформацию.

Вплоть до реорганизации КГБ в 1959 году, каждый из организационных преемников ЧК, включая последнего, имели "Дезинформационный кабинет". В 1959 году был создан большой Отдел по дезинформации, известный как Отдел Д, принадлежащий Первому Главному Управлению. Первым его начальником был генерал Иван Иванович Агаянц, держащийся отчужденно, высокий, седеющий, с тонкой ниточкой усов с проседью армянин. Аскетичный и постоянно мрачный Агаянц соединял в себе чистоту нравов и склонность к профессиональной безжалостности. Он набрал штат приблизительно в пятьдесят офицеров, находящихся при Центре, и разместил около пятнадцати-двадцати сотрудников в принадлежащей КГБ восточноберлинской Резиденции Карлшорст. В дополнение он имел право пользоваться услугами ученых, технических и военных специалистов в качестве консультантов тогда, когда это ему было необходимо. После смерти Агаянца и еще одной реорганизации в 1968 году. Отдел по дезинформации превратился в Отдел А, требующий более высокого положения в иерархии Иностранного отдела, а следовательно, и больше сотрудников.

Время от времени сотрудники Отдела дезинформации выезжают за границу для участия в операциях. Агаянц пробрался в 1963 году в Швецию, а в 1965 — в Пакистан. В 1965 году он был в Индонезии и через определенные промежутки времени навещал Восточную Европу, где контролировал работу дезинформационных отделов стран-сателлитов. Его заместитель ездил в 1966 году в Бонн в поисках материала для клеветы на западногерманских политических лидеров. Другой сотрудник Отдела по дезинформации Юрий Иванович Людин, скрываясь под именем Юрия Ивановича Модина, провел десять месяцев в Нью-Дели, готовя фальшивки, которым КГБ дал ход в 1967 году, чтобы повлиять на выборы в Индии. Несколько офицеров по дезинформации, как например, первый секретарь советской делегации при ООН Владимир Александрович Чукчин, находятся за границей постоянно. Однако большая часть работы за границей выполняется для Отдела А офицерами и агентами географических подразделений Первого Главного Управления. Он также может пользоваться услугами диверсантов из Отдела В и настоящих советских дипломатов, от которых временами требуется распространение слухов умышленно или непреднамеренно.

Отдел А занимается операциями по дезинформации против иностранцев в Советском Союзе, что делается как с помощью его собственных сотрудников, так и через разные отделения Второго Главного Управления. Если какой-нибудь представитель Запада просит встречи со специалистом в той области, которой он сам занимается, то вполне возможно, что вместо этого его представят специалисту по дезинформации. Например, КГБ может сегодня устроить для избранных приезжих с Запада встречу с известным "профессором Никитиным из Института Истории". На самом же деле, профессор Никитин — это Анатолий Горский, старый офицер КГБ, известный также под именем Анатолия Громова. Работая с 1936 по 1944 гг. в советском посольстве в Лондоне, Горский помогал направлять таких советских агентов, как Гарольд А.Р. ("Ким") Филби, Дональд Маклин и Гай Бургес. В 1944 году он проследовав за Маклиным в Вашингтон, где управлял крупными шпионами и направленными против Соединенных Штатов операциями влиятельных агентов. В настоящее же время Горский не может выехать за границу без того, чтобы не подвергнуться там опасности, поэтому он занялся обманом иностранцев в Москве.

Политические деятели, ученые, журналисты, служители религии, приезжающие в СССР, чье мнение имеет большой вес в их странах, являются обычно объектами деятельности Службы. Типичным для КГБ является стремление дать иностранцу возможность увидеть только то, что находится под его контролем, одновременно стараясь убедить его в том, что он свободно может видеть все, что ему хочется. Пытаются повлиять на его мнение, заставляя в то же время думать, что это мнение его собственное. КГБ очень часто достигает успеха в этом, благодаря его возможности контролировать советское окружение. Отчеты могут поведать о прославленных жертвах этих манипуляций.

В разгар голода, который по расчетам Роберта Конквеста унес от пяти до шести миллионов жизней в 1932-33 гг., британский сельскохозяйственный эксперт сэр Джон Майнард поехал на экскурсию по Украине в сопровождении гидов из ОГПУ. Вернувшись в Лондон, Майнард заверил весь мир, что голода не существует; возможны некоторые отдельные недостатки в пище, но определенно никакого широко распространенного голода. Точно также и Джордж Бернард Шоу вернулся после экскурсии с ОГПУ и заявил, что нет признаков голода. В конце концов, в отелях, в которых он останавливался, еда была в изобилии.

Самыми жестокими из сталинских концентрационных лагеугрей были лагеря форпоста НКВД по имени Дальстрой, расположенные в золотоносном районе северо-восточной Сибири на Колыме. Большую часть года там температура держится от двадцати до сорока градусов ниже нуля, и хирурги были постоянно заняты ампутацией отмороженных конечностей плохо одетых узников. Ученые, художники, учителя и другие интеллигенты, а также партийные работники, составлявшие большинство политических заключенных, не были привычны к такому тяжелому физическому труду по двенадцать часов в день, которого от них требовали. Если же они были не в состоянии выполнить дневную норму, то их и без того скудные пайки урезались в качестве наказания. Получая меньше пищи, они слабели и были не в состоянии ни работать, ни защищать себя от уголовников, грабивших и терзавших их. Обычным было избиение заключенных дубинками, многие и многие тысячи были застрелены. Средняя годовая смертность в шахтах составляла 30 %, и Конквест приходит к выводу, что только между 1937 и 1941 годами погибло около миллиона дальстроевских узников.

В 1944 году узникам дальстроевских лагерей в Магадане была оказана особая честь необычным визитом двух знаменитых американцев — Генри А. Уоллеса, Вице-Президента Соединенных Штатов, и профессора Оуэна Латтимора, представляющего Министерство Военной Информации. Как и подобает хорошему хозяину, Дальстрой занялся особыми приготовлениями к приему гостей. В течение одной ночи работники НКВД снесли все наблюдательные вышки вокруг Магадана. Пользуясь частными запасами, они собрали русские товары, чтобы наполнить ими полки магазинов, обслуживающих НКВД и гражданскую администрацию города. Изнуренные женщины-узницы, работавшие в свинарниках на близлежащем хозяйстве, были заменены самыми представительными из работавших там в НКВД женщин. На шахтах появились сильные, здоровые, счастливые молодые люди, заменившие изможденных заключенных. На протяжении трех дней, во время которых американцы осматривали лагеря, всех заключенных держали под стражей, далеко от гостей, и в первый и последний раз показывали им кинофильмы, дабы они не устраивали беспорядков.

Впоследствии Латтимор и Уоллее опубликовали отчеты о своем посещении Магадана и его окрестностей. В 1944 году, в статье ("Новый путь в Азию", стр. 641-76), помещенный в декабрьском выпуске ежемесячника "Национальная география". Латтимор заявлял: "Вероятно, еще никогда не было более упорядоченного заселения новых земель, чем первооткрытие Советами русского Дальнего Севера.

Магадан является также частью выдающегося предприятия, Даль-строя, который с сильной натяжкой можно сравнить с комбинацией фирм Хадсон Бей и Tea. (Курсив авт.). Она сооружает и пускает в ход порты, шоссейные и железные дороги, шахты по добыче золота и руководит муниципалитетами, включая отличный оркестр и хорошую опереточную труппу в Магадане".

… Как заметил один американец, развлечения высокого класса естественным образом гармонируют с золотом, как, впрочем, и сильная исполнительная власть.

Говоря о генерал-лейтенанте НКВД Иване Федоровиче Никишове, начальнике комплекса по каторжным работам, Латтимор пишет: "Совсем недавно г-н Никишов, начальник Дальстроя, был удостоен за свои выдающиеся достижения звания Героя Советского Союза. Оба, он него жена, выказывают понимание и проявляют тонкий интерес к искусству и музыке, а также обладают глубоким чувством гражданской ответственности… Мы с интересом обнаружили вместо преступлений, пьянства и постоянных ссор, золотой лихорадки прошлых времен, обширные теплицы, где выращивают помидоры, огурцы и даже дыни, чтобы отважные шахтеры получали достаточно витаминов!"

В своей книге "Миссия Советской Азии" Уоллес писал: "Колымские шахтеры — это рослые, сильные молодые люди, приехавшие на Дальний Восток из европейской части России… Шахтеры попросили меня передать выражение солидарности народу Соединенных Штатов. Их профсоюзный руководитель (курсив авт.) Н. И. Адажин послал наилучшие пожелания Сиднею Хиллману и Филиппу Маррею… Таким образом, можно сказать, что в северной части сегодняшней Сибири русские развивают такой городской образ жизни, который можно сравнить в общих чертах с жизнью наших северо-западных штатов и Аляски… По сравненные шахтерами старой России, колымские мужчины в комбинезонах могут позволить себе тратить гораздо большее количество рублей… Совершенно определенно, что смысл и значение настоящей жизни в Сибири не идет ни в какое сравнение с ссыльной жизнью прошлых дней…"

Юрий Носенко заявляет, что когда он помогал управлять операциями против американцев в Москве, Центральный Комитет совершенно недвусмысленно приказал КГБ увеличить усилия, направленные на формирование мнений гостящих иностранцев. Большую помощь в выполнении этой миссии на данном этапе оказывает имеющаяся у КГБ возможность незримо контролировать и ограничивать место жительства, поездки и встречи с населением. Заботясь лишь о том, чтобы иностранец вступал в беседы с определенными чиновниками, решая, что ему следует видеть и что нег, КГБ может формировать его впечатления без того, чтобы пускаться в сложные операции. Влиятельные иностранцы, покидающие Советский Союз с ложными впечатлениями, прямо или косвенно навязанными им КГБ, могут иногда повлиять на общественное мнение в своей стране. Иногда удается проследить результаты воздействия ложной информации, которую передают честные, но введенные в заблуждение люди.

Острый жилищный кризис и несоответствие жилищных условий минимальным нормам является той, пожалуй, единственной проблемой советской действительности, которая стремится вырваться за рамки замалчивания и утаивания со стороны официальных представи телей властей. Теоретически, на каждого советского гражданина приходится, по меньшей мере, девять квадратных метров жилплощади, однако в 1965 году средней нормой в городских районах было 6,5 метров, чуть меньше, чем в 1923 году. В каком-то неопределенном будущем Советский Союз надеется предоставить по комнате на человека. Пока же в 1965 году на 2,3 городских жителя приходилась одна комната. Советские данные показывают, что даже в том случае, когда все современные строительные цели будут достигнуты, значительная часть принадлежащих государству жилищ на 1975 год будет без ванн или водопроводов. Условия в принадлежащих частным лицам домах, составляющих 30 % городской жилплощади, намного хуже.

Несмотря на сравнительно большие вклады в жилищное строительство, всего лишь дважды в советской истории выполнялись планы в этой отрасли. Что касается сельских районов, где проживают приблизительно 45 % населения, то там общие жилищные условия можно назвать просто примитивными. Профессор немецкого университета в Гиссене Карл-Оген Ведскин заявляет: "Технические удобства современной цивилизации редки здесь: во многих деревнях все еще нет электричества; почти невозможно найти водопроводы, канализационные системы, газ в трубопроводах". Отсутствие возможности уединиться, общие для детей и родителей спальни, коммунальные кухни и ванные комнаты создают ту атмосферу подавленности, которую испытывают большинство советских граждан.

Это общее положение не является тайной, поскольку его невозможно скрыть. Профессор Легайского университета Дональд Д. Барри замечает: "Жалкое состояние даже более новых жилых домов является объектом постоянных жалоб в (советской) прессе". В 1966 году Премьер-министр Косыгин определил жилищный вопрос как "самую большую общественную проблему" и заявил, что даже с постройкой новых домов (квартир), рассчитанных на 65 миллионов человек, "жилищная проблема не будет полностью решена". В том же году Первый Секретарь партии Брежнев в своем обращении к ХХIII съезду партии сказал: "Мы много строим, но жилищная проблема все еще остается исключительно острой".

Тем не менее 7 мая 1968 года заместитель министра торговли Говард Дж. Самуэльс заявил в начале своей речи: "Советский Союз намного перегнал Соединенные Штаты в разрешении злободневных жилищных нужд своего народа и вполне возможно, что он находится на пути к тому, чтобы стать первой страной в мире, уничтожившей безобразие трущоб". Интересно было бы знать, что же такое знал Саму-эльс о советском жилищном вопросе, чего не было известно Косыгину, Брежневу и советской прессе?

В Министерство торговли был послан запрос, адресованный Томасу Лангману, в прошлом помощнику Самуэльса, написавшему эту речь. Последний сообщил в ответ, что все упоминания о советском жилищном вопросе были большей частью основаны на данных А. Аллана Бейтса, директора отдела стандартов при Министерстве торговли. Открытия Бейтса произвели большое впечатление на Ланг-мана. "Понятно, что качество русских жилищ намного хуже, чем наше, но, во всяком случае, они решили проблему заботы о людях, живущих там, — сказал он журналисту, бравшему у него интервью. — Ванные комнаты, возможно, не такие уж модные, но они используют промышленную технологию, тогда как мы этого не делаем… Мы должны делать то, что делают русские". Лангман охарактеризовал Бейтса, как "крупного исследователя по русскому жилищному вопросу". Это действительно так.

В апреле 1969 года Объединенная Экономическая комиссия Конгресса Соединенных Штатов опубликовала краткий доклад с трактатом Бейтса по советскому жилищному вопросу. Он начинался так: "Советский Союз является первой и пока единственной страной в мире, разрешившей (курсив авт.) проблему предоставления приемлемых, низкой стоимости жилищных условий для огромного количества своих граждан.

По прошествии нескольких лет — лет десяти — возможно всеми вс всем мире будет признано, что жители СССР располагают лучшими из всех больших стран жилищами. Огромным будет политическое значение такого положения. Соединенные Штаты будут страдать от разрушительных сравнений".

Восхваляя Советский Союз за "проведение в жизнь беспримерного пионерства в области мотивации и организации человеческих масс", Бейтс отмечает, что советские проектировщики, в отличие от американских, не тратят площадь на "расточительные приспособления для занятий спортом, дома для развлечений или же просто для личного престижа". Он объяснял: "Советским идеалом урбанизации является возвышение общественной жизни на новый уровень человеческого познания". В заключение Бейтс пишет, что "все урбанизированные нации", вероятно, Соединенные Штаты включительно, вынуждены будут в конечном итоге соревноваться с "советской жилищной политикой и практикой".

Однако Бейтс, нигде во всем своем трактате, не цитирует ни единого независимого источника и не приводит никаких объективных сведений, будь то советские или какие-либо другие, в поддержку потрясающих открытий. Бравшие у него интервью люди спрашивали, что за основания у него были для таких уникальных заключений. Он отвечал, что начиная с 1959 года, он постоянно ездит в Советский Союз. "Мои заявления о советском жилищном вопросе основаны на личных наблюдениях, — сказал он, — я изъездил весь мир; больше любого другого американца видел то, что происходит в Советском Союзе. Нет, я не могу сослаться ни на какие правительственные отчеты или сведения; мои заявления основаны на личных наблюдениях. Мое свидетельство перед Объединенной Экономической комиссией?

Опять-таки оно было основано на моих личных наблюдениях". Бейтс отказался привести доказательства хотя бы одному из его экстравагантных утверждений. "Я посетил более 100 городов и селений в Советском Союзе, и я знаю, что там происходит. Мои связи? У меня просто нет времени перечислить все те многие десятки высокопоставленных авторитетных источников, с которыми я беседовал. Как бы там ни было, вы должны понимать, что я собираю свою информацию во время посещений заводов, беседуя с рабочими. Я занимался этим в большей степени, чем любой другой американец". Тем не менее Бейтс признает, что он не умеет ни говорить, ни читать по-русски.

Таким образом, сделанные Бейтсом заявления по поводу советских достижений в области жилищного вопроса опираются на его личные наблюдения, полученные им во время его путешествий в сопровождении советских чиновников и переводчиков. Однако они побудили американского заместителя министра торговли сделать нелепое заявление о том, что "Советский Союз намного перегнал Соединенные Штаты в разрешении злободневных жилищных нужд своего народа и вполне возможно, что он находится на пути к тому, чтобы стать первой страной в мире, уничтожившей безобразие трущоб". 8 июля 1969 года профессор Алмонт Линси из колледжа имени Мэри Вашингтон в длинном письме, опубликованном "Вашингтон Пост", цитировал это заявление, как свидетельство значительного советского экономического достижения. На сегодняшний день трактат Бейтса, опубликованный без всякого критического комментария уважаемой Объединенной Экономической комиссией, вошел в литературу о советском жилищном строительстве. Как таковой, он может еще долгие годы влиять на изучающих этот вопрос.

Действуя вне границ Советского Союза, КГБ провел несколько важных операций по дезинформации с применением физического насилия, рассчитанного на то, чтобы вызвать общераспространенные страхи или предрассудки. Французским властям удалось восстановить хронологически одну из таких операций, которая завершилась убийством.

В 1959 году СТБ, под руководством КГБ, начала отправлять по почте злобные неонацистские брошюры французским, британским и американским чиновникам, находящимся в Европе. Публикацию брошюр санкционировала несуществующая организация под названием "Воюющая группа за независимую Германию". Продолжающаяся пропаганда, исходящая от этой призрачной организации, создавала впечатление, что в Западной Германии действует банда возродившихся нацистов-фанатиков.

Весной 1957 года четыре чешских сотрудника разведки — Милослав Куба, Роберт Тер, Милан Копецкий и Станислав Томее — отправились в Париж. Куба, специалист по взрывчатке, соорудил мощную бомбу, которая помещалась в коробке из-под сигар. Прибыв, чехи отравились к почтовому отделению, что на бульваре Дидро, 25 в Париже и отправили оттуда посылку, которая казалась ничем иным, как коробкой хороших сигар. Она была адресована Андре-Мари Тре-мо, префекту департамента Баж-Рэн и должна была прибыть на его квартиру в Страсбурге 17 мая. Вечером семнадцатого числа префект давал обед в честь французской парламентской делегации, встречавшейся в Страсбурге. Русские и чехи надеялись, что он предложит своим гостям послеобеденные сигары. Он бы так и сделал, если бы его жене не захотелось самой открыть коробку, прибывшую утренней почтой.

КГБ надеялся, что ему удастся уничтожить нескольких членов парламента и обвинить в этом несуществующих неонацистов. Вместо этого погибла лишь хозяйка дома. Тем не менее распространяемые КГБ в европейской прессе слухи и спекуляции говорили о "нацистах". А Радио Москвы особо обвинило в убийстве Воюющую группу за независимую Германию. Организованное КГБ убийство приводилось как доказательство того, что западные немцы на деле оставались теми же нацистами, незаслуживающими ничьего доверия.

Вскоре после убийства мадам Тремо у КГБ появился еще один способ опорочить Западную Германию. В 1958 году один западногерманский учитель гимназии сделал несколько гнусных антисемитских замечаний; несовершеннолетние правонарушители осквернили надгробные камни на еврейском кладбище; несколько еврейских семей получили анонимные полные ненависти письма. Эти происшествия разозлили немецкую прессу и вызвали целый поток статей в зарубежной прессе, размышлявших о возможном возрождении нацизма. Они зародили идею и в голове генерала Агаянца.

В канун рождества 1959 года в кельнской синагоге некий двадцатипятилетний немец вместе с помощником нарисовал свастики и написал: "Немцы требуют, чтобы евреи убирались вон". За километра полтора оттуда был также осквернен еврейский памятник. В последующие несколько ночей в синагогах, на надгробных камнях и принадлежащих евреям магазинах более, чем в двадцати городах Западной Германии появились нарисованные свастики и антисемитские надписи. Евреи получали анонимные письма и телефонные звонки. В канун Нового года свастики и антисемитские призывы были намалеваны на синагогах и еврейских домах в Лондоне, Осло, Вене, Париже, Парме, Глазго, Копенгагене, Стокгольме, Милане, Антверпене и Нью-Йорке. 3 января появились сообщения и дальнейших антисемитских выходках в Мельбурне, Манчестере, Афинах и Перте, что в Австралии. 6 января имели место осквернения в Боготе, Буэнос-Айресе, Милане, Осло, Вене и летней резиденции датского короля Фредерика IX. К члену британского Парламента, еврею по национальности, был приставлен телохранитель после того, как ему позвонил некто, назвавший себя представителем "Британской нацистской партии" и пригрозивший убить его. В то же время эпидемия осквернений усилилась и распространилась по всей Западной Германии.

Всеобщая реакция была немедленной и почти повсеместно унизительной для Западной Германии. Американский поэт Карл Сандбург требовал смертной казни для всякого, пойманного за рисованием свастики. В Лондоне же, лорд Роберт Бутби, говоря, что у него есть сведения о "возрастающем нацистском движении", заявил, что отправляется в Германию для исследования ситуации. Западногерманские дипломаты были подвергнуты остракизму. Британские коммерсанты аннулировали договоры о покупках западногерманских товаров, уволили немецких служащих и убрали немецкие товары с полок своих магазинов. Британские газеты стали выражать сомнения относительно того, можно ли доверять Западной Германии как партнеру по НАТО. Отношение ведущих европейских и американских газет можно выразить одним заголовком в Нью-Йоркской "Геральд трибьюн": "Бонн не в состоянии уничтожить нацистский яд". Самые громкие крики шли из Москвы. "Эти отвратительные фашистские провокации и демонстрации свастики направлены против растопления холодной войны и к натравливанию одних народов на другие", — вещала "Правда". Западногерманским лидерам позволялось лишь приносить жалкие извинения и делать самоунизитсльные заявления. Епископ Отто Дибелиус определил эти вспышки как доказательство того, что немецкая нация не поборола своего прошлого. У Западной Германии оказалось мало защитников. Одним из зарубежных руководителей, открыто выступившим в защиту ее, был премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион. "Молодое поколение в Германии не настроено пронацистски, как раз наоборот", — заявил он.

Начиная кануном Нового, 1959 года и до середины февраля 1960 года, западногерманские власти зафиксировали 833 отдельных антиеврейских выступления. После этого эпидемия эта прекратилась почти также внезапно и таинственно, как и началась. Полицией было арестовано и допрошено 234 человека. Анализируя их побуждения, правительство пришло к выводу, что 24 % действовали из "подсознательных нацистских мотивов"; 8 % вдохновились крайне правыми или левыми идеями; 48 % были либо пьяницами, либо головорезами; 15 % составляли дети; 5 % оказались душевнобольными.

Неустановленной оказалась ответственность за большинство из этих действий. Все это время представители Западной Германии выражали смутное подозрение в организованном тайном коммунистическом вмешательстве. Молодой немец и его помощник, осужденные за осквернение синагоги в Кельне в канун Нового года, являлись членами маленькой правой политической партии и на своем процессе безо всякого раскаяния изрекали нацистские заявления. Но полиции удалось установить, что оба часто ездили в Восточную Германию, а у одного был даже спрятан за отворотом пальто коммунистический значок. В другом случае, двадцатидвухлетний казначей западногерманской неонацистской организации Бернард Шлоттман признался после своего ареста, что он был восточногерманским агентом, которому было приказано распространять и разжигать антисемитизм среди экстремистских фракций Одновременное появление свастик в стольких городах на разных континентах, а также внезапное прекращение кампании предполагает организованную операцию. Однако ввиду отсутствия доказательств, намеки на коммунистическую причастность казались в то время очень неубедительными.

Лишь позже, в 60-е годы, когда перебежчики раскрыли, что вся свастиковая операция была задумана самим генералом Агаянцем, западные разведслужбы стали понимать, что же действительно произошло. В потрясении, с каким были приняты первые одиночные антисемитские происшествия в 1959 году, Агаянц угадал чувствительность мира ко всему, имеющему привкус возрождающегося нацизма. Он рассуждал, что если несколько случаев вызвали озабоченность, то многочисленный и продолжительный поток их породит страх и недоверие к западным немцам. Чтобы проверить в действии свой план по осквернению еврейских гробниц, он послал отряд агентбв КГБ в городок, находящийся в километрах восьмидесяти ог Москвы. В одну из ночей они намглевали свастики, перевернули надгробные камни, написали антисемитские призывы и убрались незамеченными. Оставленные в городке для оценки людской реакции агенты сообщили, что большинство жителей были либо встревожены, либо испуганы свастиками. Появление нацистского символа пробудило среди некоторых русских скрытые антисемитские чувства и вдохновило их на некоторые самостоятельные антисемитские действия. Через несколько недель после опыта, имевшего место в советской деревне, КГБ начал операцию, в которой опирался на восточногерман-цев в Западной Германии и на своих агентов в других частях света. Бежавший позднее на Запад Руперт Зигль, служивший в КГБ в Восточном Берлине между 1957–1969 годами, подтвердил сообщения других офицеров КГБ. Он рассказал, что в разгаре свастиковой кампании ему было приказано переводить с русского на немецкий злобные письма, предназначенные для отправки еврейским семьям в Западной Германии.

Самой обычной для КГБ формой дезинформации являются фальшивые документы и основанная на лжи литература. Разбросанные по всему миру агенты КГБ и стран-сателлитов постоянно собирают образцы подписей знаменитых иностранцев, заголовки и правительственные бланки для использования в фальшивках. Несколько лет тому назад сотрудники СТБ заметили, что многие жители Западной Европы, получая рождественское поздравление, считают себя обязанными ответить на него. Тогда чешские посольства взяли себе за правило посылать рождественские красивые открытки правительственным чиновникам и выдающимся людям. Урожай подписей из полученных ответов собран в картотеке, хранящейся в пражском монастыре; картотекой пользуется и КГБ. Временами КГБ распространяет фальшивые документы через коммунистических агентов. Чаще же фиктивные документы отправляют по почте в газеты, журналы и правительственные учреждения с приложением объяснительного письма за неразборчивой подписью или вовсе без нее.

В феврале 1958 года выходящая ежедневно бомбейская газета "Фри Пресс Джернл" опубликовала написанное якобы ее редактору письмо от Гордона Гольдштейна из американского Министерства по морским исследованиям. В письме с показной нарочитостью убеждали азиатские государства, что Соединенные Штаты из благих намерений накапливают во Вьетнаме и Тайланде бактериологическое оружие (чего, в действительности, Соединенные Штаты не делали). 7 марта лондонская "Таймс" напечатала это письмо, и в тот же день на всю Азию прогремели радиопередачи, исходящие из Москвы, цитировавшие письмо в качестве свидетельства того, что Соединенные Штаты вызвали эпидемию инфекционных заболеваний во Вьетнаме. 9 марта индийский еженедельник "Блиц" опубликовал статью под заголовком: "США допускают применение в войне биологического и ядерного оружия". Подпись и заголовок фальшивки были взяты из посланного Гольдштейном годом раньше приглашения на международный научный симпозиум, одним из сопредседателей которого он являлся.

7 июля 1966 года турецкий сенатор Гайдар Тунканат предъявил "документы", обличающие Соединенные Штаты в заговоре с целью удаления некоторых турецких военных и разрушения позиции турецких либералов в пользу интересов правящей партии Справедливости… Одним из "документов" оказалось письмо от шпиона в партии Справедливости, адресованное кому-то с обозначением лишь инициалов "Э.М." Вторым "документом" было якобы письмо от "Э.М." к военному атташе США в Анкаре полковнику Дональду Д. Диксону. Содержание обоих "документов" в достаточной мере подтверждало его обвинение в дерзком и возмутительном вмешательстве США во внутренние дела Турции; это вызвало антиамериканские волнения.

Турецкие газеты незамедлительно указали на тот факт, что Эдвин Мартин, советник американского посольства в Анкаре с 1964 года, и капитан ВМС Э. М. Морган, бывший представитель США в СЕНТО — оба имеют инициалы "Э.М." Так же быстро пришла пресса к заключению, что полковник Диксон действительно был резидентом ЦРУ, занимающегося турецкими делами. Высокопоставленные турецкие почитики сочли "документы" подлинными, а некоторые, обычно дружески расположенные к Соединенным Штатам, выступали с гневными заявлениями. Многие турецкие военные ожесточились еще больше.

Поскольку КГБ так никогда и не удалось до конца освоить искусство точного копирования американской бюрократии, представители США смогли показать турецким чиновникам многочисленные ошибки в форме и стиле и доказать, что "документы" были подделками. Однако это не уничтожило того впечатления об "американском империализме", которое произвели фальшивки на многих турецких граждан, особенно, на армейских офицеров.

В конце 1969 года Отдел А опять использовал Тунканата для того, чтобы пустить в обращение еще одну фальшивку, появившуюся в его книге "Секретные сведения двусторонних соглашений". Книга, бывшая довольно топорным антиамериканским произведением, содержала в себе фотокопию секретной директивы из "Джеймса Э.Лейзенби, полковника, ГС", приказывающей предпринять некоторые действия против офицеров турецкого Генерального Штаба. На директиве стояла дата 22 ноября 1965 года, бланк же, на котором она была написана был изъят из обращения в армии США уже в 1962 году; в дополнение к этому Лейзенби значился там полковником сухопутных войск, тогда как он был полковником ВВС. Тем не менее фальшивка вызвала еще один антиамериканский взрыв в Турции.

Случается, что удобные случаи для операций по дезинформации представляются совершенно неожиданно. В начале 1970 года кипрская коммунистическая партия поставила в известность советское посольство в Никозии о том, что греческие армейские офицеры готовят заговор против правительства Кипра. КГБ расследовал это сообщение и заявил Центру о его ошибочности, однако это ошибочное заявление породило идею в Отделе А. Одним поздним мартовским вечером советский посол в Анкаре Василий Федорович Грубяков, ветеран КГБ попросил срочной аудиенции в турецком Министерстве иностранных дел. Он заявил, что у Советского Союза имеются достоверные сведения, указывающие на заговор греческой правящей хунты, американских и натовских войск с целью совершить немедленный переворот на Кипре. Результатом, сказал он, явится захват Кипра Грецией и НАТО.

На следующее утро встревоженное правительство Турции объявило о грозящем заговоре. КГБ распространял среди турецких газет казавшиеся совершенно официальными пресс-сообщения о совместном греко-американо-натовском заговоре. Слухи, исходящие от болгарских дипломатов, подтвердили это сообщение. Последующие волнения постепенно затихли, поскольку переворот не был произведен, не было даже ни одного существенного доказательства существования заговора. Это, однако, не помешало Советскому Союзу утверждать, что он спас Кипр и уберег интересы турок на острове, сорвав заговор его своевременным разоблачением.

Самым известным агентом КГБ по вопросам дезинформации является Виталий Евгеньевич Луи, опытный провакатор, более известный под именем Виктора Луиса. Он — 1928 года рождения, рост около 183 см, с бледно-розовым, часто улыбающимся лицом, голубыми глазами и волнистыми каштановыми волосами. У него живой ум, и многие считают его обаятельным человеком. Луис уже дважды был принят в Белом Доме: Вице-президентом Губертом Хамфри 17 октября 1966 года и советником Президента Генри Киссинджером 13 ноября 1971 года. Его труды или же распространяемые под его именем работы Отдела по дезинформации публиковались во многих западных газетах, включая "Нью-Йорк Таймс" и "Вашингтон Пост". Лондонская "Ивнинг Ньюз" предоставляет в его распоряжение европейский рынок сбыта и журналистские рекомендации, что является хорошей ширмой для него. Никакому другому рядовому советскому гражданину не позволяется такая свобода в путешествиях по миру, как Луису, который, ослепляя всех своим билетом члена Дайнерс Клуба’, наслаждается ролью таинственной знаменитости. Однако в его деятельности нет ничего таинственного. Его работа, по всей вероятности, — сеять растерянность, распространять лживые заявления, торговать поддельными или украденными рукописями и портить репутации таких инакомыслящих советских интеллигентов, как Солженицын.

Еще будучи подростком Луис работал курьером и мелким осведомителем полиции по политическим вопросам в Новозеландском посольстве в Москве и позже в посольстве Бразилии. Рассказывают, что перед заключением его в концентрационный лагерь он учился в Московском университете на филологическом факультете. Луис заявляет, что был арестован из-за его связей с иностранцами и обвинен в торговле на черном рынке. Ведущий канадский журналист, специалист по Советскому Союзу, Питер Уортингтон рассказывает, что в действительности он был арестован как самый обыкновенный спекулянт черного рынка. Находясь в лагере, Луис вскоре добился там привилегированного к себе отношения, предавая своих товарищей-заключенных. Летом 1954 года покойный писатель Аркадий Белинков встретился с ним в Девятом Спасском отделении концлагеря в Казахстане. Белинков вспоминает, что Луис выглядел по прибытии в лагерь очень эффектно; на нем был пробковый шлем и напоминавший тропическую форму британского солдата костюм, что немедленно повлекло за собой слухи о войне между Советским Союзом и Великобританией. Луис сразу же нашел заключенных интеллигентов, которых, едва они только доверялись ему, начинали часто и сурово допрашивать. Заключенные вскоре распознали его истинную сущность и избили его; после этого власти заботливо перевели его в другой лагерь.

В 1956 году Луис снова появился на московском горизонте как фарцовщик. С товарами в чемодане, он вращался в среде дипломатического корпуса как торговец и устроитель всевозможных сомнительных дел, горя желанием втереться в милость ко всем. Он почти в открытую торговал иконами и обменивал валюту, за что рядовых советских граждан обычно расстреливали. Он также устраивал якобы тайные встречи между представителями Запада и художниками авангардистами, которым запрещалось выставлять свои работы. Некоторые из заманенных им на такие встречи художников были арестованы по обвинению в незаконных сделках с иностранцами; об этом писала "Нью-Йорк Таймс".

Эти и многие другие незаконные действия, которыми можно было заниматься только лишь с согласия властей, явно указывали на то, что Луис является агентом КГБ, а некоторые появившиеся на Западе статьи либо заклеймили его таковым, либо высказали такое предположение. Однако никто не мог представить непосредственных доказательств того, что существуют такие отношения между Луисом и КГБ. Лишь майор Юрий Носенко, впервые со времени побега на Запад в 1964 году нарушивший свое молчание, смог сделать это. Он объяснил, что в конце 50-х годов Луис был взят на службу московским филиалом КГБ, а не Вторым Главным Управлением, руководящим обычно более крупными операциями против иностранцев. В то время Второе Главное Управление отказалось доверить Луису какие-либо значительные задания, принимая во внимание его поведение, а также его предательство в лагерях, что вызывало презрение некоторых офицеров. Что было гораздо более значительным, так это тот факт, что генерал Олег Грибанов не доверял ему.

В 1960 году Луис начал переговоры с неким американцем, которого уже начали вербовать агенты Носенко. "Грибанов приказал московскому отделу отстранить его от нашей операции и держать подальше, — рассказывал Носенко. — Но вы должны понять, что местному КГБ доставались лишь крохи от операций, и для них Виктор представлял большую ценность. Его можно было хорошо использовать против иностранцев, и они надеялись с его помощью получить право на участие в больших операциях. Они не переставали говорить нам: "Виктор этот — очень хороший агент, наш лучший агент". И они продолжали выдвигать его и повышать в должности.

Носенко отмечает, что со времени его отъезда и после ухода Грибанова на пенсию, Луис, кажется, преодолел сдержанность, если не отвращение Центра. У него появились дорогие заграничные машины, роскошная московская квартира и деревенская дача с настоящим плавательным бассейном. Хотя он и заявляет, что это все результаты его антрепренерства, но в действительности эту бутафорию поставляет ему КГБ, поскольку она необходима для тех особых сцен, которые он разыгрывает перед иностранцами. В своих домах он угощает иностранцев отличным виски, икрой и даже пикантными интригами, устраивая для них интервью с интеллигентами и время от времени демонстрируя свою доброжелательность; предупреждает гостей, что они должны быть осторожны. КГБ, стараясь сделать его более привлекательным для иностранцев, позволяет ему передавать по возможности полезную информацию. Он предупредил западные посольства об угрожающих им массовых демонстрациях; он первый сообщил миру о падении Хрущева; он является источником слухов и историй, пуегь не совсем верных, но во всяком случае интересных.

Луис был главной действующей силой в злобной кампании КГБ, направленной на опорочивание дочери Сталина Светланы Алилуевой. Вскоре после ее побега в Соединенные Штаты в 1967 году он сделал лживое заявление о том, что Светлана выдала своего хорошего друга писателя-либерала Андрея Синявского. Следующим его шагом была беседа с двумя детьми Светланы, состоявшаяся на той самой московской квартире, где они жили с матерью; он заставил ее сына, находящегося под сильным эмоциональным воздействием, осудить свою мать. Затем Луис поехал в Европу, где торговал одним из первых черновиков книги Светланы "Двадцать писем к другу" и некоторыми интимными семейными фотографиями. (После побега Светланы КГБ конфисковал находящиеся в ее письменном столе рукопись и фотографии). КГБ надеялся, что предложение другого варианта книги Светланы создаст правовые трудности, которые задержат опубликование любого варианта книги до пятидесятой годовщины большевистской революции. Однако затея не удалась. Чтобы избежать всех правовых проблем, американский издатель поспешил отдать книгу в печать в сентябре 1967 года, и ее появление в день годовщины революции привело Советский Союз в замешательство.

Находясь в Европе, Луис предложил для продажи статью об Али-луевой, основанную якобы на интервью с ее тетей, Анной Редене. Один немецкий журнал купил эту статью, не подозревая, что Анны Редене нет давно в живых.

Весной 1968 года Луис вернулся в Европу, торгуя на сей раз похищенным экземпляром еще неопубликованной тогда книги Солженицына "Раковый корпус". Если бы махинации Луиса не были разоблачены эмигрантским издательством "Грани", КГБ мог бы арестовать Солженицына по обвинению в неразрешенной публикации книги за границей, а также было бы оправдано запрещение книги в Советском Союзе под предлогом того, что это произведение используется за границей в качестве антикоммунистической пропаганды. 16 марта 1969 года, предприняв еще одну дезинформационную попытку, Луис написал опубликованную в "Вашингтон Пост" статью, основанную якобы на "интервью" с самим автором. Заявления, которые Луис приписывал ему, отдают настоящей подделкой. Солженицын проявил личное мужество, честность и самоотверженность, тогда как приписываемые ему Луисом, цитаты показывают хныкающего, жалеющего себя эгоистичного человека, стремящегося к мученичеству. Статья Луиса даст основания предполагать, что Солженицын одобряет нацистскую оккупацию России во время войны и считает, что в ужасах концентрационных лагерей повинен Берия, а не Сталин.

В сентябре 1968 года с возвращением Алексея Косыгина после неудачных переговоров из Пекина, КГБ, использовав Луиса, начал такую дезинформационную операцию, на которую откликнулись газеты всего мира. В официальном сообщении, посланном Луисом в лондонскую "Ивнинг Стар", отмечалось, что Советский Союз обсуждает возможность ядерного нападения на Китай. Одновременно офицеры КГБ, служащие в советских посольствах в Европе и Америке, стали намекать влиятельным американцам, что русские совершенно серьезно обдумывают такое внезапное нападение. Эта опасная дезинформационная кампания представляет собой еще один пример тактического успеха, однако она принесла в конечном итоге, ущерб Советскому Союзу. Не угрожая китайцам открыто и не подставляя себя под обвинение в подстрекательстве к войне, русские пытались заставить их возобновить переговоры по поводу стычек на советско-китайской границе. Однако вскоре после этого встревоженные китайцы начали тайные переговоры, вылившиеся в визит Никсона в Пекин и в возобновление, в некоторой степени, дружеских отношений с Соединенными Штатами. Несомненно, было немало факторов, повлиявших на решение китайцев начать переговоры с США. Вполне возможно, что страх перед внезапной советской атакой, распространяемый КГБ, был одним из них.

КГБ находится в постоянных поисках средств для нейтрализации и разрушения умных и активных противников советской политики за рубежом, применяя при этом дезинформационные операции. Капитан Антони Кортни, упрямый и энергичный человек, бывший чемпион Королевского флота по боксу в тяжелом весе, был одним из членов Британского парламента, больше всего досаждавший КГБ в начале 60-х годов. Кортни хорошо говорил по-русски, понимал как Советский Союз, так и КГБ и не боялся обоих. Неоднократно говорил он в своих выступлениях в палате общин о нелепости позволять советскому, венгерскому, чешскому и болгарскому посольствам в Лондоне иметь более двадцати "шоферов", пользующихся полной дипломатической неприкосновенностью, тогда как английские дипломаты, находящиеся в странах советского блока, должны пользоваться услугами осведомителей тайной полиции. 6 июля 1965 года Кортни возглавил группу консерваторов, требуя расследования применения коммунистами дипломатических привилегий в целях шпионажа и подрывной деятельности.

Прошло менее месяца, как один из членов Парламента позвонил Кортни домой и попросил немедленно прийти в палату. "Произошло нечто чрезвычайно серьезное", — сказал он. При встрече коллега вручил Кортни большой лист бумаги с фотографиями, сопровождаемыми вульгарными подписями, на которых были изображены он и какая-то женщина, оба в кровати и в самых разнообразных позах. Кортни узнал изображенную на снимках женщину; это была Зинаида Григорьевна Волкова, бывшая его гидом из Интуриста, когда в 1961 году после смерти жены он приехал в Москву. Однажды вечером она пришла к нему в гостиничный номер, и они провели вместе несколько часов. Это была короткая случайная связь двух взрослых одиноких людей, и он почти забыл о ней.

Копии плакатика были отправлены к членам Парламента, представляющим все политические партии; получили их и журналы, компаньоны Кортни, а также и его вторая жена. Некоторые из коллег Кортни по Парламенту, в памяти которых еще свеж был скандал с Джоном Парфумо, не имели желания поспешить к нему на помощь. Когда же журнал "Прайвет Ай" опубликовал эти фотографии, дела Кортни пошатнулись. Несмотря на его честные объяснения, Кортни не смог замять скандала, в который замешал его КГБ. В выборах 1966 года 378 человек проголосовало против его присутствия в Парламенте.

Однако как и другие операции по дезинформации, клеветническая кампания против капитана Кортни оказалась, в конечном итоге, своего рода бумерангом для Советского Союза. Хотя КГБ и удалось убрать Кортни из Парламента, но ему не удалось заставить его замолчать. Он продолжал говорить с той же силой и убедительностью, приводя в пример свой собственный опыт в качестве доказательства необходимости воевать против КГБ. Некоторые из британских обозревателей считают, что его откровенные красочные выступления на протяжении всех этих лет внесли свой вклад в решение Британии действовать столь решительно против КГБ в сентябре 1971 года.

Когда КГБ ловят с поличным в каком-нибудь предпринимаемом им возмутительном действии, и Советскому Союзу угрожают серьезные неприятности, срочно начинаются операции по дезинформации, целью которых является отвлечение внимания от происходящего. Часто КГБ просто-напросто обвиняет других в действиях, которые он сам совершил, что и доказано. Так например, когда в октябре 1971 года Великобритания изгнала 105 сотрудников КГБ и ГРУ, агент КГБ Ким Филби в распространяемых ТАСС заявлениях обвинил Англию в самом вероломном шпионаже. Однако Ким Филби, назвав трех известных граждан Ливана, лживо обвинил их в шпионаже в пользу Британии; последние немедленно возбудили дело против ТАСС и добились положительного решения суда в отношении правильности процедуры. Что касается ТАСС, которое всегда торжественно провозглашало себя частным журналистским агентством, независимым от советского правительства, то оно попыталось отвести от себя это решение на том основании, что ТАСС является рфици-альным агентством советского правительства и не подчиняется местным законам о клевете. Это запоздалое признание заставило некоторых зарубежных журналистов оспаривать право корреспондентов ТАСС, многие из которых также являются сотрудниками КГБ, быть членами пресс-организаций или пресс-клубов, что позволяется лишь настоящим журналистам.

Тем не менее КГБ успешно пользуется дезинформацией, чтобы свести на нет ставшие известными вопиющие факты его деятельности. Временами КГБ заставлял мир игнорировать такие советские приемы, которые, будь они результатом действий какой-нибудь другой нации, вызвали бы всемирные волнения. Заслуживает внимания история о том, как специалист КГБ по дезинформации провел операцию с двухмиллионной взяткой и каковы были ее кровавые последствия.

Хассан Бадауи, сидя в своей бейрутской квартире, поставил вопрос хладнокровно и прямо: "Хотел бы ты заработать много денег?"

Лейтенант Махмуд Маттар, красивый смуглый летчик-истребитель, пожал плечами: "А кто бы не хотел? Вопрос всегда — как?" Он слишком хорошо знал своего собеседника и потому был осторожен. Бадауи, этот обаятельный ренегат и авантюрист, был в свое время его летным инструктором в ливанских ВВС. Однако после целой серии шальных выходок, куда входили контрабанда, торговля наркотиками и всевозможные аморальные проступки, Бадауи был уволен из армии. Но он самым таинственным образом благоденствовал. Он ухитрился получить работу пилота в ближневосточной авиакомпании, удобно устроился в бейрутской квартире с видом на Средиземное море; у него часто были в наличии большие суммы денег, особенно после полетов в Индию.

"У меня есть друзья, которым требуется то, что ты можешь раздобыть", — ответил Бадауи.

Переданное Маттару той душной августовской ночью 1969 года предложение было первым шагом советского заговора похитить один из лучших в мире военных самолетов — истребитель "Мираж Ш-Е" французского производства.

Довольно значительное число народов зависит от "Миража". Около 250 "Миражей" охраняют небо Западной Европы, а в повторяющихся израильско-арабских войнах этот самолет не раз доказывал, что он не хуже, а в некоторых аспектах даже превосходит самые усовершенствованные из советских МИГов. Если снабдить "Мираж" специальным электронным оборудованием, он может обойти систему ПВО противника и использовать ядерное оружие. Правда, в 1966 году советским шпионам удалось похитить некоторые планы самолета, но для разработки эффективной воздушной тактики против него русским был необходим настоящий самолет для пробных воздушных битв в контролируемых условиях.

Производя оценку международным возможностям такой кражи, КГБ и ГРУ остановились на Ливане, поскольку его народ менее всего способен оказать сопротивление. Цивилизованная приятная страна с населением в 2,5 миллиона жителей и с армией в пятнадцать тысяч солдат. КГБ, ответственный за оценку и нейтрализацию зарубежных разведывательных служб, пришел к заключению, что ливанская контрразведка слишком беспомощна, чтобы помешать решительной советской операции. ГРУ также было убеждено, что ни один араб не устоит против той взятки, которую готовы были уплатить за самолет.

Через восемь дней после их первого разговора Бадауи позвонил Маттару: "Мои друзья спрашивают. Ты решил?"

"Да, — ответил Маттар. — Я согласен на предложенные тобой условия".

Вечером третьего дня Бадауи представил Маттара Владимиру Васильевичу, казалось бы робкому офицеру ГРУ, выступающему в роли советского торгового представителя в Бейруте. Русский вежливо, но настойчиво стал расспрашивать Маттара о его личной жизни, военной службе и летном опыте. Оказавшись, по всей видимости, удовлетворенным, он сказал: "Наш план прост. Вы вылетите на обычный тренировочный полет, долетите до моря и прорадируете, что у вас случилась механическая неполадка. Приблизительно через минуту Вы просигналите SOS. Затем опуститесь ниже зоны действия радара и возьмете курс на Баку. Все решат, что Вы потерпели крушение над морем".

"Как и где я получу обещанные три миллиона долларов?"

"Три миллиона! — воскликнул Васильев. — Нет, нет, один миллион".

Бадауи, чтобы соблазнить Маттара, завысил предложенную сумму, последовал долгий торг. В конце концов, Маттар спустил цену до двух миллионов, но настоял, чтобы 600 000 долларов были заплачены вперед. Васильев заколебался. "Мне необходимо посоветоваться с другими", — ответил он.

9 сентября Васильев и его начальник из ГРУ Александр Комяков, первый секретарь советского посольства в Бейруте, вылетели Аэрофлотом в Москву. Комяков, несколько полный мужчина сорока четырех лет, с красивым цветущим лицом и седыми волосами, был ветераном тайных операций на Ближнем Востоке. На протяжении девяти лет с перерывами он занимался шпионской деятельностью в Турции и, среди прочего, помог организовать побег из тюрьмы советских агентов. Суровый, резкий и смелый до безрассудства, он был известен среди ливанцев под кличкой "русский слон в посудной лавке".

Основываясь на уже известных советских процедурах, можно предположить, что московское ГРУ после консультаций с Комяковым и Васильевым, представило для одобрения Политбюро подробный оперативный план. Будучи осведомленным о сущности и опасностях операции, Политбюро, по-видимому, попросило оценки КГБ. Как бы там ни было, оба сотрудника ГРУ выехали из Москвы, имея на руках приказы, исходящие из самых высших сфер советского правительства, приступить немедленно к исполнению. Они везли с собой также целую серию специальных инструкций, написанных на русском и на французском языках, дабы они сами и Маттар поняли бы точно, что требуется исполнить.

Васильев, вернувшись в Бейрут в середине сентября, вызвал Мат-тара на свою квартиру, находившуюся на седьмом этаже в доме, отстоявшем на три квартала от советского посольства. Там Комяков объявил: "Мы готовы пойти на Ваши условия и заплатить два миллиона. Однако аванс будет только 200 000 долларов. Десять процентов кажется суммой гораздо более деловой".

Маттар состроил недовольную гримасу, но неохотно кивнул.

"Когда Вы можете вылететь?" — спросил Комяков.

"Меня назначили на полет 3 октября", — ответил Маттар.

"Хорошо, — сказал Комяков, — мы сделаем все необходимые приготовления к тому времени. — Русский рассказал ему о плане, по которому жену и детей Маттара должны были привезти в Москву через Берлин и Хельсинки. — Все вы сможете прожить в роскоши до конца своей. жизни в Советском Союзе", — заверил он.

"Мы с женой обсудили это. Мы предпочитаем жить в Швейцарии", — ответил Маттар.

Казалось, что Комякова нисколько не удивил подразумеваемый отказ от советского образа жизни. "Это Ваше личное дело, — сказал он. — Вы сможете ехать куда угодно. Вы исполните для нас эту работу, и мы позаботимся о Вас на всю жизнь. Если Вы обманете нас, мы тоже позаботимся о Вас — на всю жизнь".

"Я сделаю свою работу, — холодно ответил Маттар. — Но я хочу получить 200 000 долларов до того, как я вылечу".

"Да, да, Вы получите их", — нетерпеливо ответил Комяков.

"Я не хочу наличных, — заявил Маттар. — Я хочу их в форме чека на имя моего отца".

"Чек! — воскликнул Комяков. — Не наличными?"

"Я не очень-то разбираюсь в фальшивых долларах", — сказал в ответ Маттар. Комяков усмехнулся, возможно, даже из профессионального восхищения. Он дал летчику две тысячи ливанских фунтов (тогда около 610 долларов), чтобы помочь его семье подготовиться к путешествию в Европу, и они договорились, что последнее свидание состоится вечером 30 сентября.

Осталось невыясненным, когда советскому послу в Ливане Сарва-ру Азимову стало известно впервые об операции, но к 30 сентября он был очень хорошо осведомлен о ней. Ранним вечером того дня второй секретарь посольства позвонил сотруднику американского посольства домой, чтобы отменить визит американского посла, назначенный на 1 октября. Он объяснил только, что визит не сможет состояться из-за чрезвычайного происшествия. Поскольку такие сведения являются строго формальными и требуют серьезного отношения американец был очень удивлен нарушением дипломатического этикета. "Что ж, когда же посол Азимов будет в состоянии принять нашего посла?" — спросил он.

Русский извинился, попросил подождать и вышел. "В любое время после 3 октября", — сказал он, вернувшись.

Тем же вечером, позднее, лейтенант Маттар в явном напряжении вошел в квартиру Васильева, чтобы получить последние инструкции перед полетом. Чтобы успокоить его, Комяков вручил ему чек на 200 000 долларов для получения в московском госбанке. На чеке стояла дата 29 сентября 1969 года, и он был выписан, как заметил Маттар, на имя его отца. Комяков дал ему еще 2500 долларов для его жены. "Вот видите, — сказал он, — мы держим свое слово".

Васильев, имевший некоторое понятие об аэронавтике, начал медленно читать французский черновик плана полета, где были перечислены точные координаты, по которым должен был лететь Маттар в определенные периоды: "По достижении высоты 3000 футов радируйте в Бейрут, что у Вас неисправность в генераторе и контрольные приборы не действуют. Потом объявите об аварии. Не отвечайте на запросы по радио… Через четыре минуты Вы пересекаете советскую границу, Вам навстречу вылетят три перехватчика, которые проводят Вас в Баку, в Азербайджан… Если свидание не состоится, радируйте на базу в том районе на частоте 322 килогерц…"

Все трое все еще занимались обсуждением полета, когда послышался настойчивый стук в дверь. Васильев слегка приоткрыл ее. В коридоре перед дверью стояло около дюжины ливанцев в военной форме с наведенными на него револьверами.

"Солдаты!" — вскрикнул по-русски Васильев. Он попытался захлопнуть дверь, но один из солдат вставил ногу в проем. Васильев попытался закрыть дверь, схватил одну из гантелей и стал быстро предпринял еще одну попытку, но и она не увенчалась успехом. В то время, как Комяков смотрел на все это, на мгновение прикованный к месту ужасом и гневом, Маттар метнулся через всю комнату к Васильеву. Когда солдатам удалось, наконец, ворваться в комнату, Комяков открыл огонь из своего польского револьвера. Первыми тремя выстрелами ему удалось ранить в живот и ноги ливанского капитана Аббаса Хамдана. Оправившись тем временем Васильев выстрелил в грудь ливанского сержанта.

Солдаты стали палить в ответ, и вся квартира превратилась в бедлам с рикошетирующими пулями и ругающимися мужчинами, которые боролись за свою жизнь. Васильев свалился от одного выстрела, и ливанцы набросились на него. Комяков, несмотря на то, что был ранен в четвертый раз, отступил в смежную комнату, перезарядил оружие и продолжал стрелять до тех пор, пока пятая пуля не раздробила ему руку. Истекая кровью, шатаясь, он пересек комнату и распахнул окно, пытаясь выпрыгнуть и покончить жизнь самоубийством. Ему стало ясно теперь, что Маттар был ливанским агентом, использовавшим заговор для нанесения удара по СССР. Комяков еще пытался взобраться на подоконник, когда двое солдат схватили его сзади, а третий подобрал чек на 200 000 долларов и план полета.

Русские, живущие в этом доме, побежали к расположенному неподалеку советскому посольству, чтобы сообщить новости о перестрелке. КГБ немедленно взял инициативу в свои руки, передав в Москву отрывочный доклад и отправив советского врача-женщину в военный госпиталь, где находились Комяков и Васильев.

Главврач ливанского госпиталя, осматривавший Комякова, был рад ее приходу. "Этому человеку требуется немедленное переливание крови, по меньшей мере два с половиной литра, — доложил он. — Ноу него нет абсолютно никакого желания жить. Он не позволяет делать ему переливание крови. Я собираюсь анестезировать его, а потом приступить к переливанию".

"Я не могу позволить этого", — ответила русский врач.

Ливанец посмотрел на нее совершенно потрясенный. "Мадам, Вы понимаете, что этот человек умрет?"

"Я не могу позволить анестезии, повторила советский врач, страшась того, что Комяков мог раскрыть, находясь в бессознательном состоянии.

Ливанец чуть ли не взмолился: "Я обращаюсь к Вам, как врач к врачу. Если Вы не позволяете анестезировать его, так хотя бы уговорите его допустить переливание". Советский врач поговорила с Комяковым по-русски и последний обреченно согласился.

В час ночи ливанское правительство объявило об аресте Комякова, Васильева и Бадауи. Появившееся вскоре более полное официальное заявление раскрывало размеры советского поражения. Сразу после своей первой встречи с Бадауи, лейтенант Маттар доложил обо всем своему командующему, который, в свою очередь, обратился к ливанской контрразведке, известной в армии как Второй Отдел. Правильно оценив существующее у русских мнение о ливанской службе безопасности, последние дали Маттару инструкцию принять предложение и играть роль жадного, торгующегося араба, интересующегося только деньгами. Они снабдили его высокочастотным крошечным радиопередатчиком, который он мог спрятать в одежде и с помощью которого можно было записать на пленку все его последующие разговоры с русскими. Чтобы показаться русским еще более убедительным, он должен был сказать им, что предпочитает жить в Швейцарии. Для того же, чтобы заполучить документальную улику, они велели потребовать чек. Принятые ливанскими властями контрмеры оказались высокопрофессиональными, и лейтенант Маттар исполнил все безукоризненно и смело.

В противоположность им русские, ведомые своей слепой приверженностью к собственным выводам об арабах, совершали одну губительную ошибку за другой. Они полагались на Бадауи, этого отъявленного мошенника. В Маттареони видели корыстного наемника, каким он и притворялся, не проверив, не изучив, не сделав объективной оценки его характера. Презрительно отнесясь ко Второму Отделу, они попрали самые элементарные правила конспирации. Они назначали тайные встречи на одной из своих собственных квартир, они не потрудились даже сделать электронную проверку, сразу бы указавшую на передатчик Маттара, в заключение они пренебрегли принятием мер против слежки. Кроме того, они позволили ливанцам уговорить себя заплатить официальным чеком, выпущенным советским госбанком. И, в дополнение к прочим ошибкам, они начали перестрелку, в которой у них не было ни малейшего шанса победить.

Советский Союз твердо решил наглостью и ложью выбраться из этой беды, а КГБ спешно приступил к огромной кампании по дезинформации. Во второй половине утра 1 октября советские агенты совещались с влиятельными советскими сторонниками в Ливане, Египте, Сирии и Ираке, давая им инструкции, что они должны говорить: вся эта история с "Миражем" — просто американская провокация с начала до конца, затеянная с целью подрыва советско-ливанских отношений. Агентство "Новости" буквально затопило арабские газеты статьями, описывающими все, сделанное русскими для арабов. Владислав Петрович Жуков, сотрудник КГБ в Бейруте, в чьи обязанности входила работа с палестинскими террористами, немедленно отправился в Министерство иностранных дел Ливана. Из-за дефекта речи Жуков прошипел с угрозой, что если ливанское правительство немедленно не прекратит обнародование инцидента, все ливанские дипломаты будут высланы из Москвы.

В 11 часов утра посол Азимов предстал перед президентом Ливана Шарлем Хелу с официальными советскими требованиями. Ливан должен освободить обоих русских, снять с них все обвинения, обещать наказать ответственных ливанских сотрудников безопасности и публично извиниться перед Советским Союзом. Вдобавок Ливан должен в официальном порядке распространять заявление советского правительства, в котором все дело расписывается как "американская провокация".

Ливан отверг все советские требования. Однако давление КГБ принесло свои результаты. "Провокация и фальсификация!" — кричало радио Дамаска в Сирии. "Все данные указания на то, что это заговор зарубежной разведки", — заявила полуофициальная египетская газета "Аль Ахрам". "Дешевый американский заговор, направленный на подрыв наших отношений с Советским Союзом", — объявил Камаль Джамбалат, ведущий левый член ливанского парламента. Другие члены левой партии осудили Второй Отдел за то, что те осмелились поставить в столь неудобное положение такого хорошего друга Ливана, каким является Советский Союз.

Гораздо более серьезными, чем вся публичная шумиха, были частные посещения представителей других арабских государств, в особенности Египта и Сирии, которые говорили о том же: следует немедленно замять это дело с "Миражем" и оставить в покое русских, друзей.

2 октября давление усиливалось на протяжении всего дня, и во второй его половине маленький Ливан, существующий за счет терпимости своих более крупных арабских соседей, вынужден был капитулировать. Правительство назначило цензуру, которой вменялось запрещать любое упоминание этого дела в прессе и отправку иностранными корреспондентами донесений о нем. В цензорском указе говорилось, что дальнейшие упоминания окажутся "чрезвычайно опасными для высших интересов Ливана".

История советского заговора с целью похищения "Миража" лишь на мгновение мелькнула перед всем миром, а потом исчезла совершенно. Зарубежные журналисты, столкнувшиеся с цензорским указом, стали подумывать, нет ли у правительства желания скрыть что-то. Очень немногие статьи потрудились расследовать это дело дальше. КГБ удалось превратить это событие в ничто.

4 октября специальный самолет Аэрофлота приземлился в бейрутском аэропорту и занял самый далекий угол на летном поле, как бы стараясь спрятаться. Васильев и Комяков на носилках были подняты на его борт. Маттара, офицера, ценившего честь больше двух миллионов долларов, повысили без особого шума до чина капитана. Исходящие от КГБ угрозы достигли таких зловещих размеров, что ливанские военные власти тайно отправили его на некоторое время в охраняемое убежище. Друзья считают его теперь настоящим героем. Но капитана Маттара неизбежно преследует мысль: "принесет ли с собой грядущий день исполнение клятвы Комякова — "позаботимся о Вас на всю жизнь".