КГБ. Работа советских секретных агентов

III ЩИТ И МЕЧ

Ранним утром 30 октября 1963 года копии срочной телеграммы от Бориса Иванова, резидента КГБ в Нью-Йорке, были в спешном порядке доставлены членам Политбюро. Иванов докладывал, что в течение прошедшей ночи ФБР арестовало трех сотрудников КГБ, бывших в обществе американского инженера Джона В.Бутенко. Двое из сотрудников, работавшие в ООН и потому пользовавшиеся дипломатической неприкосновенностью, были освобождены. Однако третий, Игорь Александрович Иванов, бывший якобы шофером Амтор-га и не имевший дипломатического паспорта, был арестован вместе с Бутенко. В телеграмме подчеркивалось, что ФБР конфисковало у него множество похищенных секретных документов и электронного и фотографического оборудования, что являлось достаточным основанием для заключения Игоря на длительный срок.

Утром того же дня генерал Олег Михайлович Грибанов, начальник Второго Главного Управления КГБ, вызвал к себе Юрия Ивановича Носенко, заместителя начальника отдела, ответственного за операции против американских туристов в Советском Союзе. Он объяснил ему критичность ситуации и сообщил, что КГБ решил арестовать американского заложника и заставить обменять его на Иванова.

— Какие туристы у нас имеются? — спросил он.

— Сейчас конец сезона, — ответил Носенко, пожимая плечами.

— Но должен же быть кто-нибудь, — настаивал Грибанов.

— Ну, есть профессор Баргхорн.

— Кто он такой? — нетерпеливо спросил Грибанов.

Как обычно, КГБ знало об американском госте все, и Носенко подробно изложил его биографию. Фредерик К. Баргхорн преподавал политические науки в Йельском университете, а прежде, во время Второй мировой войны, работал в американском посольстве в Москве, затем был представителем Министерства иностранных дел США в Германии. КГБ полагал, что во время его пребывания в Германии профессор встречался с советскими перебежчиками, а также что его послевоенные визиты оплачивались американскими организациями.

— Все ясно. Он шпион, — просиял Грибанов.

Носенко ответил, что его отдел тщательно изучал каждый шаг Баргхорна во время его визитов и пришел к выводу, что тот не был шпионом. За несколько дней до этого, в Тбилиси, в кофе Баргхорна были подсыпаны наркотики, от которых он почувствовал себя настолько плохо, что его. пришлось госпитализировать. Сделали это для того, чтобы обыскать его самого и сделанные им записи, однако ничего обнаружено не было.

— Он просто интересуется нашей страной; это его область. Он написал три книги о Советском Союзе, — сказал Носенко. — Но он не шпион.

— Так сделайте его шпионом! — приказал Грибанов.

Во второй половине дня Отдел дезинформации КГБ снабдил Носенко фальшивыми документами, якобы содержащими сведения о системе противовоздушной обороны и подробным планом операции. Поскольку Хрущева в Москве не было, Председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный утром 31 октября позвонил Леониду Брежневу, который согласился с "принципом взаимности" и от имени Политбюро небрежно одобрил план КГБ. По прошествии некоторого времени Грибанов сообщил об этом Носенко.

31 октября Баргхорн проводил свой последний вечер в Москве; он заехал на квартиру американского поверенного в делах Уолтера Стесселя для прощального тоста. Стессель велел отвезти профессора в отель "Метрополь" на машине посла Фоя Д. Коллера. У входа в гостиницу к Баргхорну бросился молодой человек и попытался вручить какие-то документы. Как только Баргхорн дотронулся до них, агенты КГБ, находившиеся сзади, схватили его и отвезли в милицию. Потом он был переведен в тюрьму на Лубянку и заключен в одиночную камеру с книгой Теодора Драйзера "Американская трагедия".

Советский шофер посла Коллера, агент КГБ, не сообщил о случившемся посольству США, и американцы в Москве решили, что Баргхорн вылетел из Москвы 1 ноября, как и намеревался. О его аресте и обвинении в шпионской деятельности они узнали лишь тогда, когда КГБ начал сигнализировать: Баргхорна за Иванова.

Президент Кеннеди допросил каждый отдел американской разведки о том, был ли профессор Баргхорн замешан в шпионской деятельности. Убедившись, что Баргхорн не был шпионом, Кеннеди на пресс-конференции, состоявшейся 14 ноября, осудил советский поступок и потребовал немедленного освобождения Баргхорна. Кремль, пораженный личным вмешательством возмущенного Президента, находился в подавленном состоянии. Хрущев был вынужден вернуться в Москву. В его глазах не было преступлением похищение и ложное обвинение американского профессора. Его возмутил тот факт, что американец оказался другом Кеннеди. Он потребовал доложить ему, какой идиот санкционировал эту сумасшедшую авантюру. Семичастный и Грибанов смиренно указали на Брежнева, который, в свою очередь, воскликнул: "О, нет! Они не сказали мне, что он был другом Кеннеди. Я бы этого не одобрил".

16 ноября советский Министр иностранных дел Андрей Громыко, действуя по приказу Хрущева, информировал Соединенные Штаты, что несмотря на вину профессора Баргхорна, его освобождают.

Может показаться нелепым, что вожди такой великой нации могут отрывать время от занятий государственными делами и тратить его на детальную разработку планов похищений и шантажа. Личное вмешательство советских руководителей в операции КГБ является делом обычным. Более того, это нормально при царящем в советском руководстве, от Ленина и до Брежнева духе — духе ЧК.

Тайная политическая полиция, начиная со времен ЧК, была не раз реорганизована и переименована: ГПУ, ОГПУ, ГУГБ НКВД, НКГБ, МГБ и КГБ[15]. Однако образ мысли, идеалы и цели оставались все теми же. Таким же оставалось отношение к советским руководителям, к партии, к народу. Происхождение и развитие этих отношений, начиная с ЧК, демонстрируют, почему так трудно любому из советских руководителей уменьшить свою зависимость от КГБ.

ЧК, созданная в качестве следственного органа 20 декабря 1917 года, быстро превратилась в мстительную политическую полицейскую силу, целью которой стало уничтожение идеологических противников. Жестокие заявления, сделанные в 1918 году ее основателем Феликсом Дзержинским, определили ее характер: "Мы поддерживаем организованный террор… ЧК — это не судебное заседание… ЧК обязана защитить Революцию и победить врага, даже если иногда ее меч падет на головы невинных".

Как во время большевистской революции, так и после нее, чекисты расстреляли, потопили, закололи штыками и забили до смерти около 200 000 людей в "официальных" казнях, более или менее объясненных властями. По-видимому, около 300 000 человек было казнено в результате подавления вспыхивающих то и дело местных восстаний, а также погибло во многих концентрационных лагерях ЧК Это варварство совершалось в соответствии с огульными партийными указами, санкционировавшими, вернее требовавшими террор. И не было большего энтузиаста в стимулировании работы ЧК, чем сам Ленин. Когда идеалистически настроенные коммунисты запротестовали против садизма ЧК, Ленин в июне 1918 года резко возразил им: "Это неслыханно! Сила и массовая сущность террора должны быть поддержаны". Коммунистов, выступивших против террора ЧК, он издевательски называл "недалекой интеллигенцией", которая "всхлипывает и суетится" из-за незначительных ошибок. И он посылает телеграммы сотрудникам ЧК в Пензе, приказывая им применять "беспощадный массовый террор".

Теоретически, когда коммунисты преодолели последнее вооруженное сопротивление революции, не было больше необходимости в ЧК и ее терроре. Основная марксистская доктрина, поддерживаемая Лениным, утверждала, что после освобождения рабочих и крестьян революцией, они объединятся для создания "диктатуры пролетариата". Рабочие промышленной Европы, воодушевленные этим наказом, поднимутся все вместе на мировую революцию, и управление новым обществом будет осуществляться не принудительно, а "прямым руководством масс".

Однако к концу гражданской войны действительность отличалась от марксистской теории. Яростное сопротивление коммунистам в форме забастовок, демонстраций и бунтов началось среди рабочих и крестьян. Самое потрясающее событие из всех произошло в марте 1921 года в Кронштадте, военно-морской базе возле Петрограда. Красные моряки, которые начиная с 1917 года были всегда в авангарде революции, издали манифест, обвиняющий коммунистов в том, что "вместо свободы, они ввергли рабочих в состояние постоянного страха перед камерами пыток ЧК, которые своими ужасами во много раз превосходят царский режим с его жандармским правосудием". Теперь коммунисты были вынуждены использовать ЧК против тех самых людей, во имя которых совершалась эта революция. Ленин был в отчаянии. "Мы не смогли убедить широкие массы". Последствия были далеко идущими.

Ленин сознавал, что коммунисты, являясь меньшинством и не представляя фактически никого, за исключением самих себя, смогут уцелеть, если будут управлять государством только с помощью силы. Он снова и снова повторял, что диктатура должна опираться "непосредственно на силу". Предлагая в 1922 году новую Конституцию, он писал комиссару юстиции Дмитрию Ивановичу Курскому: "Суд не должен запрещать террор…, но ему необходимо сформулировать мотивы, скрывающиеся за ним, узаконить его в качестве принципа, совершенно просто, без притворства и прикрас. Необходимо дать этому как можно более широкую формулировку".

Ленин, занимаясь терроризированием широкого населения, не обошел и социалистические фракции, которые сражались бок о бок с коммунистами; он арестовывает их руководителей и в 1922 году осуществляет один из первых московских показательных процессов. Затем он начинает искоренять демократию внутри самой коммунистической партии.

Партия, с уничтожением Лениным права ее членов дебатировать иметь разногласия, пропагандировать свои собственные идеи, стала исключительно социальной группой, в которой привилегированные могли достичь высокого положения и достатка в обмен на полное послушание. Члены партии образовали то, что Милован Джилас назвал Новым классом и стали кровно и эгоистично заинтересованы в сохранении этой партии, которая предоставляет им заработок, положение, жилище, пищу, товары и удовольствия, в которых отказано широкому населению. Вся партийная власть принадлежит обычно тем_; кто добивается успеха в захвате контроля над всем руководством. Роберт Конквест так писал в своей книге "Великий террор": "Ответом на вопрос, кто будет управлять Россией, стал вопрос: Кто победит во фракционной борьбе, ведущейся среди ограниченного числа членов руководства?"

К 1924 году, когда разбитый параличом Ленин лежал на смертном одре, форма будущего советского общества была им уже создана. Он завещал русскому народу диктатуру, поддерживаемую привилегированным Новым классом, Всецело зависящим от тайной политической полиции. Он установил принцип, структуру и способ использования этой политической полицейской силы, а также подчеркнул, что основой диктатуры является террор. Концентрационные лагеря, аресты, вынесение приговоров и казни без суда, принуждения к признанию с целью использования их в показательных процессах, скрытые осведомители, понятие "беспощадного массового террора" — все это было введено не Сталиным, а Лениным. Спустя десятилетия осуждаемый в открытую сталинизм был чистейшим ленинизмом, практикуемым в грандиозных и безумных масштабах.

Сталин повел советский народ дальше по четко начертанному Лениным пути, и последствия эти, к настоящему времени документально подтвержденные многими, в частности Конквестом, были чудовищны. Проводимый им террор поглотил по меньшей мере около двадцати миллионов человеческих жизней, "щит и меч" партии не пощадил ни одного слоя населения. Генералы и рядовые, рабочие и ученые, студенты и профессора, художники и чиновники, жены и дети, сами члены политической полиции — все попали в бойню. Сталин же следовал лишь "научному понятию о диктатуре", опирающейся на мощь тайной полиции.

В марте 1953 года, после смерти Сталина группировка Хрущева одержала, наконец, верх "во фракционной борьбе, ведущейся среди ограниченного числа членов руководства", захватив, таким образом, власть над партией и Советским Союзом. Ликвидировав Берия и еще около двадцати четырех его приверженцев, Хрущев и его соратники ослабили террор, закрыв большое количество концентрационных лагерей, выпустив на свободу многих узников и введя некоторые другие положительные перемены. Вся политическая и гражданская полицейская система была реорганизована, и 13 марта 1954 года был создан КГБ, который они оплели сложной паутиной контроля, дабы лишить его возможности угрожать партийному руководству.

Все эти перемены были сделаны по практическим причинам, не имеющим никакого отношения к соображениям гуманности или к идеалистическому марксизму. Первый сталинский погром, направленный против крестьян, создал мрачную обстановку и, несмотря на ужасающие экономические последствия, сковал последний большой слой населения, бывший в состоянии противостоять диктатуре. Однако последующие казни привели к обратным результатам. Руководство во главе с Хрущевым поняло, что нет необходимости в постоянных кровопусканиях для управления этой страной. Принимая личное участие в чистках, новые руководители понимали, что однажды начавшись, сталинский террор не пощадит никого. Они хотели остановить его в интересах собственного самосохранения и потому пришли к молчаливому соглашению о том, что в будущем победители не будут убивать побежденных.[16]

Хрущев отметил это освобождение своей знаменитой тайной речью на XX съезде партии 25 февраля 1956 года. В этой речи он признал все ужасающие подробности пыток, порабощения и убийства невинных людей, имевших место во время правления Сталина — зверства, существование которых на протяжении десятилетий столь воинственно отвергалось Советским Союзом и его сторонниками.[17]

Многие истолковали исповедь Хрущева как провозвестницу конца низкой тирании и начала светлой перемены в Советском Союзе. Самая большая надежда царила среди советского народа, который знал об этой речи лишь по слухам. Однако 30 июня 1956 года партия официально предупредила как советский народ, так и весь мир, что никакого существенного изменения в советской системе не будет:"Было бы серьезной ошибкой заключить, что из-за прошлого культа личности в общественном строе СССР произойдут какие-либо изменения или же искать источник культа в самой сущности советского общественного порядка". 6 июля "Правда" писала об этом в еще более резкой форме: "Что касается нашей страны, Коммунистическая партия была и будет единственным властителем умов и мыслей, представителем, предводителем и организатором народа".

Существенная структура и динамика развития советского общества остались неизменными. Очень маленькая по численности группа по-прежнему управляла Советским Союзом, а Новый класс партийной бюрократии, черпающий свою мощь непосредственно из тайной политической полиции, называемой теперь КГБ, поддерживал ее. Хрущев же, тайно осуждая минувший геноцид политической полиции, хвалил публично КГБ, употребляя исторически ненавистный термин: "Подавляющее большинство наших чекистов являются честными работниками… Мы доверяем этим кадрам". Говоря о капиталистических шпионах и вредителях, он добавил: "Всеми возможными путями мы должны усилить революционную бдительность и органы государственной безопасности". Отдавая дань КГБ, Хрущев приказал воздвигнуть возле Лубянки памятник Дзержинскому. В 1961 году он увеличил бюджет и личный состав КГБ для усиления операций за рубежом.

Со дня отстранения Хрущева в октябре 1964 года в структуре советской системы не произошло никаких изменений. Новый партийный хозяин Леонид Брежнев проявил даже еще большую чувствительность к зависимости руководства от КГБ и стал использовать его еще более широко. Преемники Хрущева разразились настоящим потоком панегириков, восхваляющих "органы государственной безопасности". Библиотека Конгресса США составила библиографию из более, чем 2 400 хвалебных книг и статей, опубликованных в Советском Союзе между 1964 и 1972 годами.

Ричард Пайпс писал следующее: "Современное советское руководство находится сегодня в положении, во всех существенных аспектам схожем с тем, в котором, умирая, оставил его Ленин. Оно лишено народного мандата или какого-либо другого вида законности для оправдания своей монополии в политической власти, за исключением преданности классовой борьбе". Правя без надежды получить когда-нибудь одобрение народа, советские современные руководители не видят возможности удержаться у власти, не используя мощь КГБ. Только поэтому они готовы наделить его любой властью в Советском Союзе, за исключением той, которая может угрожать их собственной.