Китайцы в Уссурийском крае

Исторические данные

История Уссурийского края тесно связана с историей Восточной Маньчжурии, поэтому уместным здесь будет привести те данные, которые имеются в настоящее время в научной литературе.

Первые сведения об Уссурийском крае мы встречаем у японцев, у китайских историков и в китайской географии династии Цзинь (221— 207 гг. до н.э. — Прим. ред.). Сведения эти крайне смутны и часто противоречат друг другу. Китайские историки были плохо осведомлены о том, что происходило в Уссурийском крае в древнейшие времена. У китайских географов понятия об этой стране отвлеченные, смутные.

«Они не имели точных сведений ни о местах, занимаемых разными народами, ни об их обычаях и сообщают рядом с действительными фактами много мифологических».

Мы совершенно не имеем полной истории. До нас дошли только одни сколки, случайные факты, разобраться в которых не могли даже такие синологи, как Иакинф, Васильев и архимандрит Палладий.

В общих чертах древнейшая история Уссурийского края представляется нам в таком виде:

«За 3000 лет до нашего времени тунгусское племя сушеней жило в районе нынешних рек Уссури, Амура и на юго-востоке граничило до берегов Великого океана. Этим именем «Сушень» называлась и та страна, где оно обитало. Сушень употребляли стрелы из грушевого дерева, каменные топоры и каменные наконечники для копий. Рыболовство и охота были главнейшими источниками его существования. На побережье моря, к востоку от Сихотэ-Алиня, жило особое маньчжурское племя дамолу, а к западу от водораздела до реки Сунгари и к югу до нынешней Кореи было владение сушеней, о которых говорилось выше и которые в период шести династий Хань и Вей называются «илоу». Эти народности, как настоящие охотничьи и рыболовные племена, не заботились об организации государства, природа в изобилии снабжала их своими дарами, и это было главной причиной их неорганизованности.

Другое маньчжурское племя фу-юй жило по обеим сторонам хребта Чань-бо-Шаня, но было истреблено соседями (270—312 гг.).

Об этой местности и землях Илоу история в течение некоторого времени (457-459 гг.) остается темною».

На севере около Амура обитали мохэсские тунгусы, которые по неизвестным нам причинам вдруг двинулись в южную Маньчжурию и расположились около Кай-Юань-Саня, на западе от него, и принесли туда с собой и свое старое название. Река Амур, на которой они жили, называлась Хэй-хэ (Черная река) или Хэй-шуй (Черная вода). За ними у китайцев и сохранилось название Хэй-шуй-мохэ. К северо-востоку от этих тунгусов жило монголо-маньчжурское племя кидани. «Они представляли из себя счастливое смешение цивилизации и первобытной грубой силы».

Разрозненные маньчжурские племена, обитавшие в это время в северной и восточной Маньчжурии, представляли из себя совершенно отдельные, самостоятельные кланы. «Клан Сумо граничил с государством Гао-ли. Это в нынешней Гиринской провинции в вершине р. Сунгари. На юго-востоке от него находился клан Бо-шань. На севере от Сумо находился Бодо — это нынешний район Харбина; на северо-востоке отсюда находился клан Ань-чен-гу; на востоке от него — Фейне, а еще восточнее — Хао-шы — «Морской берег», т.е. нынешние места Владивостока и Никольска-Уссурийского. Из них клан Сумо был самым сильным».

«В половине VII века в восточной Маньчжурии и на берегах Великого Океана, в том числе и в Южно-Уссурийском крае, возникает культурное царство Бохай под корейским влиянием (668-905 гг.)».

Мохэсские тунгусы, живя рядом с Бохаем (последний, как сказано выше, был на востоке от них в пределах горной области Чан-бо-Шаня, вплоть до самого моря), не только не враждовали с ним, но даже, как будто, составляли одно целое.

В начале X века кидани силой оружия уничтожили корейское влияние над Бохаем, и с 912 года владения Бохая простираются от реки Тюмень-Улы к югу до порта Лазарева и к северу узкою полосою по берегу моря до озера Ханка и до реки Сучана. Кидани царили над Маньчжурией под именем династии Ляо.

В XII веке мохэсские тунгусы от толчка, данного им монголами, двинулись в пределы Бохая и окончательно уничтожили его самобытное существование, а затем овладели и Китаем.

Одновременно с тем царство Ляо силой оружия маньчжурских племен чжуржей распалось, и на его землях возникла Маньчжурская Империя «Цзинь» (Золотая), с границами почти до Амура. К этой последней эпохе и относится большая часть памятников, оставленных в Уссурийском крае его древнейшими обитателями. Здесь историческая нить вновь прерывается. История с XII столетия до XIX века снова остается темною. Об этом периоде в Уссурийском крае сохранились только сказания, из которых мы узнаем, что после продолжительной междоусобной войны между владетелем Нингутимского аймака Цзин-я-тай-цзы и сучанским властителем Куань-Юном (?) в Южно-Уссурийском крае настают страшные повальные болезни, которые уничтожили почти все оставшееся после войны население. С этого времени в крае надолго наступает запустение. Тогда северные охотничьи племена, жившие ранее в глуши гор и лесов, спускаются к югу и мало-помалу распространяются по всему Уссурийскому краю. Подтверждение того, что здесь действительно был период запустения, мы находим и в «Записках» г-на Буссе. Он пишет так: «Во время последних нашествий маньчжур Уссурийский край был окончательно разорен, и страна оставалась в течение 246 лет в том запустении, в котором застали ее русские в 1861 году».

В XVI столетии владетель северо-восточного аймака Тайцзу объединяет под своею властью все разрозненные маньчжурские племена, принимает титул императора и впервые образует Маньчжурию как отдельное самостоятельное государство. «С 1607 по 1615 год он предпринимает целый ряд походов от Нингуты к югу и завоевывает земли Воцзи». После этого Тайцзу направляется за Ляо-дун в Китай и наносит китайским войскам ряд поражений. Сын императора Тайцзу — Тайцзун в XVII веке окончательно завоевывает Китай и восстанавливает на китайском престоле свою династию.

Итак, мы видим, что часть XVI века и все XVII столетие захватывают маньчжур в движении к югу. На Уссурийский край они не обращают никакого внимания. Общее стремление всех их племен направлено за Ляо-дун. Они оставляют свои земли, не возвращаются назад и остаются в Китае. «Тогда культурные местности Маньчжурии запустели и заросли лесом, и только в конце XIX столетия они были опять заселены, но уже китайцами».

Архимандрит Палладий полагает, что Уссурийский край был разорен во время нашествий маньчжур на земли Воцзи. «Население его было частью перебито и частью уведено в плен». Это не совсем так. В области реки Сунгари действительно мы находим небольшое маньчжурское племя, называемое китайцами иче-маньчжу, то есть новые маньчжуры, потомки родов, некогда живших в восточной части губернии Гирин, а по Палладию — и далее на восток — в Уссурийском крае.

Клапрот и Плат считают «иче-маньчжу потомками тех маньчжур, которые в противоположность древним маньчжурам, или фэ-маньчжу, не вторглись в Китай, но были покорены последними или примкнули к ним». Китаец У-чень, родившийся в 1664 году в городе Нингуте, куда был сослан его отец, и остававшийся там до 1681 года, рассказывает в своем описании этого города (1772), что лица из народа хурха, или хулха (то есть из маньчжур с реки Хурхи), отличавшиеся храбростью, получили от правительства в подарок кольца и рабов (из числа ссыльных). Им же впоследствии было приказано переселиться в Нингуту, оттуда в Мукден, а затем через два года — в Пекин. «Они-то, — говорит У-чень, — и называются ныне иче-маньчжу».

Отсюда мы видим, что император Дай-цзу при завоевании земель Воцзи, выселил иче-маньчжур не из Уссурийского края, а с реки Хурхи, то есть с реки Мудацзяна. Да и вышеприведенная историческая справка точно указывает нам место, где были земли Воцзи: «К югу от Нингуты», то есть в бассейне реки Мудацзяна.

Как раз в то время, когда маньчжуры вели борьбу с китайцами на юге и когда таким образом Уссурийский край оказался как бы изолированным, с северной стороны и с запада, со стороны Шилки и Аргуни, впервые появляются русские.

Первоначальное движение казацкой вольности было направлено на Якутск, оттуда к берегам Охотского моря и далее на Камчатку, но «в конце XVII столетия русские казаки, купцы, промышленники и другие «вольные люди» начинают совершать походы на Амур и основывают там во многих местах временные зимовки и земляные укрепления».

Остроги эти были: 1) Верхосейский при устье реки Амумыши (вероятно Мынмыхи), перенесенный потом на озеро Бебяки; 2) Гилюйский; 3) Селимбинский — выше устья реки Селемджи; 4) Долонский — ниже ее по реке Долонцу; 5) Устьзейский — на месте нынешнего города Благовещенска; 6) Камарский; 7) Албазинский и далее еще два при устье рек Олдоя и Урки.

Затем русские имели много зимовий и селений для охоты, рыболовства и сбора ясака по рекам Томи, Амгуни, Тугуру, а в нижнем течении Амура есть следы их пребывания до самого моря, по которому они плавали на Алеутские и Шантарские острова. Смельчаки проникали в Маньчжурию по Кумаре, Сунгари и Уссури.

В Китае к этому времени война была закончена: маньчжурская династия была на престоле. Страна отдыхала. Население вернулось к полям и вновь занялось своими работами.

В «Древней Российской Вивлиофике» (1505 по 1669 г.) мы имеем весьма важные указания, что амурские остроги и укрепления в то время были санкционированы русским правительством и назначение туда воевод и других служилых людей происходило из Москвы. На страницах 104 и 228 «в Записках к Сибирской Истории служащих или описании, сколько в Сибири, в Тобольске и во всех сибирских городах и острогах с начала взятия оной атаманом Ермаком Тимофеевым, в котором году, и кто имяны, бояр, и окольничьих, и стольников, и дворян, и стряпчих, на воеводствах бывали; и дьяков, и письмянных голов, и с прописью подъячих, и кто который город ставил, и в котором году, и от которого Государя Царя кто был, и в кая лета устройся в Сибири Престол Архиерейский, и кто были архиереи — мы находим: 35 воевода в Енисейском, с 1677 года боярин князь Иван Петрович Барятинский, да дьяк Василий Иванович сын Телицын; головы письменные: Дмитрий Старого, да Косма Лазарев. И с того времени велено им быть в Енисейском Столу и Разряду. А в Разряде учинены в том Стол Даурские, Нерчинские, Иркуцкие, Албазинские, Селенгинские, Амурские и Баихалъские остроги; а списываться вельно в Тобольск о всяких делах, с бояры тобольскими и седоки».

«Инородцы нижнего Амура в то время были еще мало известны маньчжурам. Подвластны они им, собственно, не были, но, приезжая в Нингуту, приносили маньчжуро-китайскому начальству определенную дань мехами, чтобы через то получить право торговли, как это делали ольчи и гиляки в Сан-Син. Гольды, живущие вниз от Дондона, даже не имели маньчжурской прически, введенной маньчжурами по всему Китаю, и это служит лучшим доказательством того, что начиная оттуда народы Нижне-Амурского края, подобно тому как ольчи, негидальцы, гиляки и северные орочи, не признавали над собой непосредственной верховной власти маньчжуро-китайцев».

Подтверждение того, что влияние китайцев не распространялось на народы, обитавшие в низовьях Амура, мы находим и у Глазунова.

В этой книге, составляющей ныне большую редкость, в ч. III «О народах самоедских, маньчжурских и восточносибирских, как и о шаманском законе» мы находим:

«Во время первого российского похода к Амуру около середины XVII столетия были дауры и дучеры, подданные китайского Богдыхана, который тогда уже был маньчжурской породы, почему и вмешался как в побег их, так и в защищение. Гиляки и прочие маньчжуры жили тогда независимо ни от какой власти и покорились России без всякого сопротивления».

Затем в «Сибирской Истории» Фишера мы имеем следующую весьма интересную запись:

«В некоторых известиях от Амура именно писано, что тогда китайцы не присвояли еще себе власти над гиляками, особливо сие примечание достойно, что тогда натки и гиляки еще ни под какою чужою властью не состояли. Гиляки владели еще лежащим пред устьем Амура великим островом Шантаром и питались рыбною ловлею. Они-то самые те, коих китайцы ию-бида-дзы называют, т.е. люди, которые носят платье из рыбьей кожи».

Появление русских на севере заставило китайское правительство обратить внимание на Амур. «Походы казаков и промышленников, сопровождавшиеся часто насилием и грабежом туземцев Амурского края, ослабили соседственных нам китайцев. Маньчжурская династия, овладевшая Китаем одновременно с открытием Амура казаками, не желала иметь подле своей родины таких беспокойных соседей, каковыми были покорители Амура. Китайцы нападали на казаков в их плаваниях по Амуру и Сунгари и дважды осаждали Албазин, который, наконец, после упорной в 1685—1687 гг. защиты был сдан горстью оставшихся в живых казаков многочисленному китайскому войску. После сдачи Албазина все наши поселения, может быть нам и неизвестные, были истреблены маньчжурами до основания вместе с жителями. Трудно определить число погибших русских людей, разбросанных на громадном пространстве Амурского края. Пекинское правительство рассчитывало посредством многочисленного и однородного китайского элемента обеспечить себе в будущем обладание Амурскою землею и начало поощрять китайцев к переселению в обширный Сунгарийский край и на берега Амура».

Возникла дипломатическая переписка с Россией, вылившаяся в конце концов в форму Нерчинского трактата 1689 г., по которому «вся река Амур предоставлена была Китаю». Это временно остановило нашествие русских, но ненадолго. В погоне за дорогой пушниной русские предприниматели за свой счет снаряжали экспедиции, продолжали плавать по Амуру и даже доходили вниз до гиляков.

Уссурийский же край все время оставался в стороне, неведомый и неизвестный. Колонизация Маньчжурии вызвала движение китайцев и в Уссурийский край. По этому поводу Плат говорит следующее: «Как ни благосклонно императоры Маньчжурской династии не смотрели вообще на эмиграцию из Китая, переселение на север в Маньчжурию никогда не было запрещено ими. Скорее они даже благоприятствовали ему». В том же смысле высказывается и архимандрит Палладий («Дорожные заметки», с. 373). По Хюку, напротив, до императора Дао-Гуана китайцам запрещено было переселяться в Сунгарийский край и особенно возделывать там землю; только в начале царствования этого императора, вступившего на престол в 1820 году, это запрещение было снято, и для поддержания государственной казны продажа земель была разрешена и в руки китайцев, которые с тех пор, как хищные птицы, набросились на Сунгарийский край. Но так как Маньчжурии стал угрожать переход всех ее земель в руки китайцев, то правительство впоследствии снова запретило дальнейшее переселение китайцев в Маньчжурию. Однако этот закон нарушался втайне, и потому в 1844 году он был снова подтвержден.

Насколько недавно китайцы стали знакомиться с Сунгарийским краем и с Амурской областью, видно из записок Барабаша, который «в 1872 году застал китайские колонии между городами Баян-Сусу и Сан-Оном еще при самом начале их возникновения. Новые пришлецы, не успевши обстроиться, помещались еще в землянках и шалашах».

То же самое произошло и с северо-восточной Монголией, примыкающей к Маньчжурии (150 верст от Харбина). Заселение китайцами этих земель было своевольное. Китайские переселенцы, вопреки запрещению правительства, на свой страх и риск арендовали здесь земли, непосредственно войдя в соглашение с коренными собственниками Монголии. В 1873 году китайское правительство, примирившись с фактом присутствия китайских колонистов на монгольских землях, дало им формальное разрешение на обработку этих земель. С этого приблизительно времени или немного позже дальнейшая колонизация вглубь Монголии происходит уже не путем взятия в аренду земель у монголов отдельными переселенцами, а путем покупки земли при посредстве китайского правительства, через цицикарского цзянь-цзюня. Покупка земли производилась под видом вечной аренды, с уплатой некоторой суммы денег в виде единовременного вознаграждения.

Первый случай захвата монгольских земель имел место в 1900 году. После занятия Сахалина, Айгуна и прилегающих к ним окрестностей русскими войсками китайские переселенцы двинулись к юго-западу и расположились между Цицикаром и Бодунэ.

В 1902 году в Монголии созданы были два «тина» (переселенческие округа). Затем покупка земли была произведена еще два раза, именно в 1903 и 1904 годах по 150 000 дес. Наконец третий и последний раз, именно в 1907 году, китайским правительством приобретается еще столько же земли, но уже в южном горлосе. Все эти земли вошли в составь Чин-ган-сена (уезда), размеры которого сделались почти равными площади 2 сяней, а недавно они переименованы в округ, во главе которого поставлен Тинь-гуань, вследствие чего эти монгольские земли вошли в состав земель Северной Маньчжурии.

Из всего изложенного выше мы видим, что движение переселенцев из Китая к северо-западу в Монголию, к северу на Амур и к северо-востоку в Приамурский край, начавшееся в сороковых годах XIX столетия, продолжается еще и теперь, причем китайское правительство узнает об этом и начинает покровительствовать самовольным засельщикам только с 1870—1878 годов.

Лет за 25 до посещения Амурской области Миддендорфом[20] китайцы впервые выставляют свои пограничные знаки на левом берегу Амура, верстах в 60 от реки, но затем выносят их дальше на север к устью Гилюя (приток Зеи) и Меваня (приток Селимиджи), к устью Нимана (приток Бурей) и на водораздел между реками Тугуром и Немеленом, впадающей в Амгунь. «В 1638 году китайцы на устье р. Шилки имеют капище (Гоанго и Амур здесь смешанно берутся»). Нерчинский трактат упоминает только о северной границе, именно о Становом хребте, хотя пограничные знаки были поставлены китайцами значительно южнее. Из этого следует, что китайцы совершенно не знали, где именно находится этот водораздел, и ставили знаки, где попало.

О восточных границах империи, о местах пограничных знаков далее Амгуни и в трактате, и в китайской литературе, да и вообще нигде не упоминается. Таким образом, и Амурский-то край китайцы почти совсем не знали, и только появление в этой стране русских заставило их обратить на нее свое внимание. Уссурийский же край находился в стороне, и о нем китайцы знали еще меньше, чем об Амурской области, пока не появились Невельской и Завойко со своими кораблями.

Позже, именно в шестидесятых годах прошлого столетия, академик Шренк видел два маньчжурских поста на реке Уссури. Он пишет: «Один посещенный мною находился в гольдской деревне Джоада, на нижнем течении реки; другой, Шань-ен, — на левом берегу, как раз против впадения реки Имы (Имана). В последнем из них постоянно живет несколько маньчжурских чиновников для сбора податей с туземцев верхней Уссури (в направлении к оз. Ханка). Впрочем, поездки свои к ним с означенной целью они совершают лишь изредка, да и то лишь до известного места, потому что выше устья Сунгачи и особенно между устьями рек Кубурхе и Нинту (или Нау ту) тянется довольно пустынная местность, составляющая, кажется, фактическую границу маньчжурского господства на Уссури. По крайней мере, живущих далее вверх по р. Уссури китайцев они более не тревожат. Наконец, последний постоянный пост маньчжурских чиновников на нижнем Амуре находился в гольдской деревне Мыльки, на расстоянии нескольких дней пути вверх от устья Горина. Дальше книзу среди ольчей и гиляков нижнего Амура, равно как и у орочей по морскому берегу, в мое время не было ни маньчжурских постов, ни постоянно живущих тут чиновников. Мало того, туда не приезжали маньчжурские чиновники даже на время для сбора податей или обревизований пограничных знаков, так что этот край, как мы, впрочем, увидим еще и ниже, пользовался, можно сказать, почти полною независимостью от маньчжуров».

Была надежда на иезуитов-миссионеров, посетивших в начале XVII столетия Приамурский край по приказанию императора Кхань-Си, что у них найдутся сведения об Уссурийском крае более подробные. Оказалось, что на восток от Уссури и на побережье моря к югу от устья Амура сами они не были и сообщают только краткие сведения, полученные ими из расспросов амурских инородцев.

В 1778 году секретарь русского посольства в Пекине г. Леонтьев издал «Описание городам, доходам и протчему Китайского Государства, а при том и всем государствам, королевствам и княжествам, кои китайцам сведомы. Выбранное из китайской государственной географии, коя напечатана в Пекине на китайском языке при нынешнем хане Кянь-Луне».

В этом «Описании» (на с. 46) мы читаем:

«Против озера Болхори — омо поворотился Амур на восток, на 48 Ду сошелся с большою рекою Хун-тунь-гян, а на половине 48 Ду пала в Амур большая река Усули-гян; отсюда пошел Амур на северовосток и на 53 Ду пал в море. По Амуру, начав от того места, где сошелся он с Хун-тунь-гяном, до самого моря часто стоят деревни и слободы».

Из этого описания мы видим, что из всего того, что было сведомо китайцам об Уссурийском крае и что значилось об этой стране в их государственной географии, это река Усули-гян — и только. О землях, лежащих от нее к востоку, и о народах, там обитающих, у китайцев сведений тогда никаких не было.

Первыми китайцами, прибывшими в Уссурийский край, были искатели женьшеня. Они появляются здесь незадолго, не более как за 30 лет, до прибытия русских[21]. Первое появление китайцев — на памяти у старожилов, орочей и гольдов, живущих в верхнем течении Уссури. Старики эти живы еще и теперь. Прибытие китайцев вызвало среди орочей много толков. Это было сенсационное событие. До них дошли слухи, что с запада со стороны озера Ханка появились какие-то новые люди: не то мужчины, не то женщины, что одеты они были в длинные одежды, не имели ни усов, ни бороды, говорили на языке непонятном для них и приехали на каких-то странных животных. Это были лошади, которых никогда не видели орочи. Люди эти были первые женьшеньщики.

Первые искатели женьшеня в краю не жили и осенью, с наступлением холодов, возвращались обратно. Совсем недавно (не более как за десять, за пятнадцать лет до русских) появились первые китайцы-земледельцы. Они построили маленькую фанзочку около реки Уссури, в том месте, где теперь железнодорожный мост, и отсюда на лодках с помощью инородцев поднимались по рекам в горы, опять-таки в поисках женьшеня. Никакого оружия у них тогда не было. Две другие такие же станции были: одна у устья реки Ното (фанза Цуа-Ен) и другая около урочища Анучина на реке Даубихэ. По слухам, значительно позже две фанзы появились и на берегу моря в бухте Мэа (Владивосток)[22]. Фанзы эти были станциями, куда весной стекались манзы-искатели. С тех пор китайцы прибывают в край все больше и больше. За женьшеньщиками пришли соболевщики и звероловы, а вслед за ними появились и земледельцы. Они потеснили инородцев, и эти последние отошли вглубь страны и на север.

Как казаки в Запорожскую сечь, так и в Уссурийский край шли китайцы. Это были или преступники, которые спасались от наказаний и бежали из своего государства, или такие, которые не хотели подчиняться законам империи и желали жить в полнейшей свободе, на воле. Отсюда и название «манцзы», что значит полный или свободный сын[23].

Уссурийский край никогда не был местом ссылки преступников, как это часто приходится слышать. Заключение это выведено только из того, что русские застали в нем преступный элемент. Наоборот, в литературе мы находим указание на другое действительно место ссылки: «Города Нингута и Гирин, лежащие в самом центре Сунгарийского края, а еще более находящийся уже за пределами собственно Маньчжурии, на Амуре, город Айгун издавна упоминаются как места ссылки. Айгун и окрестности его вверх и вниз по Амуру имеются и в тех случаях в виду, когда речь идет лишь просто о ссылке на Амур. Палладий называет в числе ссылочных мест Хулань, на реке того же имени, Хулунь-Буир и особенно Цицикар, куда высылается наибольшее число преступников, и притом самых тяжких».

Уссурийский и Амурский край получали свое китайское население уже из вторых рук — с прибрежий Сунгари и его притоков, из областей, непосредственно к ним примыкающих. Это были самовольные заселыцики — «люди, не знавшие семейного очага и на родине ведшие бездомную жизнь бродяг, бедные работники и поденщики, особенно же всякого рода негодяи, подозрительные личности, преступники, беглые и тому подобный сброд. Они понятным образом в полной свободе и беззаконности, в отсутствии там всякого надзора и контроля находили особенную для себя выгоду». Эти беглые не могли возвратиться назад на родину, не могли вернуться и на Сунгари, потому что там их ждала кровавая расплата за побег. Китайцы уходили в глубину гор и лесов, стараясь всячески укрыться от русских. Этим объясняются случаи смертной казни тех безбилетных китайцев, которых русские власти при задержании отправляли в Маньчжурию в распоряжение китайского правительства.

Китайцы вообще плохо знали страну и если и смотрели на нее как на принадлежащую к Китайской Империи, то так же, как они смотрели и на все окружающие их страны и народы (в том числе и на русских), которых они считали своими вассалами и требовали от них дани.

Вот почему и Невельской так легко — без одного выстрела — захватил весь Уссурийский край от Амура до Владивостока. «Поднявшись по Амуру от его устья верст на сто, Невельской встретил маньчжур и от них самих узнал, что в нижнее течение Амура китайские купцы спускаются самовольно; далее они сообщали ему, что на всем пространстве по нижнему Амуру и к югу от него ни одного китайского поста и что все инородцы нижнего Амура и по реке Уссури не подвластны Китаю и дани никому не платят. Последнее обстоятельство дало окончательный толчок решению Невельского, и 1-го августа 1860 года великий акт присоединения Приамурского края совершился. Новый пост в устье Амура назван Николаевским».

Начавшиеся дипломатические переговоры о присоединении нового края к России дали китайцам мысль, что они имеют право на эту землю и потому могут воспрепятствовать русским. Но отсутствие твердой уверенности, что край принадлежит им, исключило какие бы то ни было осложнения со стороны Китая, и потому 2 ноября 1860 года по Пекинскому договору Уссурийская окраина была окончательно присоединена к России. Но еще раньше, месяца за три, именно «20 июня 1860 г. на военном транспорте «Маньчжур» прибыла в бухту Мэа (Владивосток) команда в 40 человек нижних чинов под начальством прапорщика Комарова. С этого времени во Владивостоке постоянно уже находился военный пост».

Мало-помалу китайское население Уссурийского края увеличивалось все более и более. Те, которые не были беглыми преступниками из Сунгарийского района и могли вернуться в Китай, возвращались назад и рассказывали у себя на родине о неистощимых богатствах страны и о жизни на свободе. Эти рассказы разжигали любопытство, и новые толпы искателей приключений шли в неведомую страну за новым счастьем. Самое блестящее подтверждение того, что китайцы в Уссурийском крае появились недавно, мы находим в законах китайских организации Гуан-и-хуэй, о которых впоследствии я буду говорить подробнее. Законы эти помечены годами 1893, 1896 и 1898-м. Эти цифры свидетельствуют о том, что только в конце XIX века манзовское местное население увеличилось настолько, что явилась потребность в организации самоуправления, совершенно независимого от Китая.

О том, что пекинское правительство не знало о самовольных китайских заселыциках в Уссурийском крае, видно из ст. 1-й Пекинского договора, где сказано: «Если бы в Уссурийской стране оказались бы поселения китайских подданных, то русское правительство обязуется оставить их на тех местах и дозволить им по-прежнему заниматься рыбными и звериными промыслами». Это «если бы, оказались бы» и т.д. свидетельствует о том, что правительство Поднебесной Империи не было уверено, живут здесь китайцы или нет. И это его неведение является в то время, когда в Уссурийском крае начинают уже создаваться правильные политические организации Гуан-и-хуэй.

Самыми первыми переселенцами в Уссурийский край были крестьяне из Пермской губернии. В 1859 году их привезли морем в залив Св. Ольги и высадили на берег. Часть их поселилась тут же около моря, образовав деревню Новинку, а часть перешла на реку Вай-фудин, которую они назвали Аввакумовкой. Эта вторая деревня названа была по имени реки Фудином, а впоследствии переименована в Веткино.

Частые и сильные наводнения заставили многих переселенцев в 1862 году бросить Новинку и перейти на реку Аввакумовку. То же самое произошло и с деревней Фудин. Жители ее недолго сидели на одном месте и в 1864 году переселились отчасти в село Шкотово на реку Майхэ, отчасти ближе к морю и образовали новую деревню Пермскую. Эти старожилы говорят, что когда они приехали сюда, то к югу от залива Св. Ольги на реках Ванчине и Пхусуне были уже небольшие китайские поселения, а на реке Аввакумовке они застали одних только орочей-тазов. Эти тазы, хотя и жили в фанзах, но носили две косы и серьги в ушах и одевались в свою национальную пеструю одежду, сшитую из китайской синей дабы, или из звериных шкур и рыбьей кожи. У всех женщин в носу были кольца. Китайцев на Аввакумовке тогда не было вовсе, только у тазов в фанзах жило два старика-маньчжура: Хо-ро-ши и Ли-вен-тин. Китайские колонисты двигались с юга, со стороны Сучана и Судзухэ. Лет через десять после прибытия русских китайцы дошли до реки Аввакумовки, и вскоре фанзы их появились и на реке Тадушу. Далее на север по побережью моря китайцы проникли еще позже. Так, на реке Тютихэ они появились лет двадцать тому назад, на Такэме — лет десять и, наконец, около мыса Олимпиады совсем недавно — не более четырех—пяти лет.

Таким образом, мы можем по годам, шаг за шагом, проследить китайскую колонизацию в Уссурийском крае.

Одними из первых переселенцев в Уссурийский Край были староверы. Они сначала жили на Амуре около озера Петропавловского, а потом перебирались на реки Даубихэ и Улахэ, где и основали деревни Петропавловку и Каменку. Первый раз по прибыли в эти места они застали здесь одни только зверовые фанзы с небольшими около них огородами. Эти фанзы, смотря по времени года, навещались то соболевщиками, то искателями женьшеня. Только в начале семидесятых годов китайцы как будто остаются здесь уже на постоянное жительство, начинают возделывать землю и сеять пшеницу, кукурузу и чумизу. Настоящие же колонисты-земледельцы появляются в Уссурийском крае не более пятидесяти лет тому назад.

Колонизация Приамурья шла не только сухопутным путем со стороны Сунгари, но и морским путем со стороны Хунчуна. В начале прошлого столетия хунчунские маньчжуры уже занимались морскими промыслами в водах залива Петра Великого. Однако их парусные лодки на восток дальше залива Америки не заходили. В 1831 году весной в залив Св. Ольги, не имеющий еще тогда русского названия, впервые прибыло шесть лодок под начальством маньчжура Сале-Киа. Здесь на берегу моря пришельцы построили две фанзы. В 50-х годах мы находим тут уже целый поселок Ши-Мынь, что по-китайски значит «Каменные ворота». Действительно, в 100 саженях от селения на северо-восток есть такие ворота, как результат размыва берега морским прибоем. Преобладающим элементом населения Ши-мынъ были маньчжуры. Китайцы, главным образом выходцы из Шандуня, являлись только единичными личностями. Прибывшие впоследствии русские узкий проход в залив Св. Ольги, мель и находящуюся тут же поблизости песчаную косу назвали «Кошкой», а так как маньчжурский поселок находился тут же рядом, то впоследствии и за ним укрепилось это название.

В то время, когда Владивостока еще не существовало, а военный порт предполагалось перенести из города Николаевска в залив Св. Ольги, Ши-мынь был уже главным китайским торговым пунктом в Уссурийском крае. Здесь в массе добывалась морская капуста, ловились трепанги, крабы, морские гребешки и др. моллюски, о чем ниже я буду говорить подробнее. «Во главе дела тогда стояли крупные торговые фирмы из ближайших портов Китая Чифу и Циндао. Маньчжуры им были нужны как рабочая сила и как люди, с детства привыкшие к морю. Уходившие на морские промыслы из Хунчуна выбирали от чжифу (начальник уезда, он же цзо-лин — начальник знамени) разрешительные отпускные свидетельства, уплачивая за каждое из них по 2 дяо.

Население хунчунского округа все состоит из знаменных маньчжур, обязанных быть всегда в рядах войск без всяких льгот. Этим обстоятельством и объясняется строгий учет выбывающих на промыслы»[24].

Ежегодно с наступлением весны целые флотилии парусных лодок направлялись к заливу Св. Ольги. По свидетельству старожилов, таких лодок приходило от 500 до 800. Все они были одного типа — это были парусные долбленые челноки, выкрашенные черной краской. В пути и на местах промыслов всем руководили самые опытные мореходы, морские старшины (хэй-ба-тоу), которые и являлись ответчиками перед хунчунским чжифу за взятых людей по количеству.

Кроме маньчжурских лодок, в Ши-мынь приходило много шаланд и больших кораблей. Все это нагружалось дарами моря в количестве многих сотен тысяч пудов и увозилось в Чифу и Циндао. С уходом судов жизнь на Кошке замирала. Но вот наступала новая весна — приближалось время возвращения лодок. Особо назначенные сторожевые с высокой горы наблюдали за морем — не покажется ли флотилия? Наконец желанный день наставал. Лодки приходили всегда в одно и то же время, под командой одних и тех же старшин, привозили новости и новых колонистов, привозили в плетеных тулузах масло, ханшин, холст, вату, табак, сахар, чай, соль и другие предметы.

В это время китайцы-охотники и звероловы, живущие в бассейне реки Уссури, вьючным порядком целыми караванами перебирались через Сихотэ-Алинь и привозили с собою собольи меха, панты и корни женьшеня. Здесь они продавали их купцам и здесь же в обмен получали от них товары и снова той же дорогой возвращались на Уссури обратно.

Когда же порт из Николаевска был перенесен во Владивосток Пост Св. Ольги начал падать, а с проведением Уссурийской железной дороги он окончательно утратил свое значение. Манцзы перестали совершать сюда свои путешествия, тропа стала зарастать, и в настоящее время только старики-китайцы могут указать, где она проходила.

Итак, мы видим, что, как только русские появились в устье Амура, в заливе Св. Ольги и ее бухте Мэа, китайцы тоже обращают свои взоры к берегам Великого Океана и тогда только узнают об истинном протяжении Уссурийского края. Не может быть, конечно, чтобы китайцы не знали вообще о существовании земель к востоку от Уссури, но сведения эти были у них еще слабее, еще неопределеннее, чем о местностях, лежащих к северу от Амура. Только с 1872 года в Уссурийский край начинают приезжать китайские чиновники. Цель их посещений — ознакомление со страной и главным образом с ее населением. Так продолжалось 12 лет. Еще в 1895 году китайский чиновник из города Нингуты поднимался вверх по рекам Уссури и Улахэ до Ното. Здесь на столбе он в последний раз вывесил объявление о том, что все китайское и инородческое население Уссурийского края подвластно императору Великой Поднебесной Империи.

Все эти исторические факты с непостижимой ясностью свидетельствуют нам, что, когда китайцы пришли на Амур, там были уже русские. Тогда казаки с инородцев для русской казны собирали ясак и имели здесь многие опорные пункты в виде разных постов, земляных укреплений и города Албазина. А потому начало российского владычества в Приамурском крае надо считать не с 1859 года — года административного присоединения Края, а с начала XVII столетия, то есть со времени фактического владычества русских на Амуре.