Китайцы в Уссурийском крае

Охотники и звероловы

Главными организаторами пушного дела в Уссурийском крае являются крупные торговые китайские фирмы во Владивостоке, Никольске-Уссурийском и Хабаровске. Агенты их, заручившись разного рода свидетельствами, билетами и удостоверениями, «садятся» в таких пунктах, где группируются инородцы и откуда удобно снаряжать соболевщиков в горы. Китайцы эти называются цай-дунами, то есть «хозяевами реки — кредиторами». Цай-дуны располагаются около устьев больших рек, строят склады и открывают торговлю. Такими пунктами будут низовья рек Имана, Бикина, Хора, Ното, урочище Анучино, село Владимиро-Александровское на Сучане и Пост Св. Ольги (поселок Ши-мынь). На Амуре склады цай-дунов находятся вблизи гольдских стойбищ Да (р. Пихца), Найхин и Дондон (р. Анюй) и при устье реки Хунгари.

За время с 1906 по 1910 год в Уссурийском крае цай-дунами были[29]:

Иметь таких даровых работников, охотников, как инородцы, с одной стороны, и опасения потерять долги и должников, с другой — заставили китайцев разделить между собою всю территорию Уссурийского края и инородческое ее население порайонно и по долинам рек. В конце концов, все это вылилось в такую форму.

Все орочи и все тазы, живущие в данной местности, обязаны: 1) делать закупки только у своего цай-дуна по цене, которую он сам единолично устанавливает и 2) сдавать ему за долги всю пушнину, все панты и женьшень, если такой будет найден. Продажа этих предметов на сторону жестоко наказуется.

Цай-дуны выделяют от себя приказчиков, которых они снабжают запасами продовольствия и отправляют в дальние инородческие стойбища. Наконец, эти приказчики в свою очередь от себя снаряжают китайцев-соболевщиков и посылают их в тайгу на охоту. Все добытые ими собольи и беличьи меха, хорьки, шкурки бурундуков, горностаи, куницы, выдры, барсуки, рыси, оленьи рога и жилы, панты, кожи, оленьи хвосты и женьшень — все это опять тем же порядком по восходящим степеням идет к китайским купцам во Владивосток или в Хабаровск и оттуда уже за границу.

Не все ли равно какому-нибудь китайскому купцу, живущему, например, в поселке Иман, кто ловит ему соболей — какой-нибудь Ли-чан-тун или Чин-та-фу. Как только до него дошли слухи, что пятнадцать человкек соболевщиков, высланных им в тайгу, арестованы, он тотчас же снаряжает новых пятнадцать охотников и вновь высылает их на то же место.

То же самое и арендаторы земель у русских переселенцев. Они также имеют связь с цай-дунами и с китайскими купцами в городах, а эти последние с торговыми фирмами за границей.

Охотничьи и промысловые районы китайцев занимают всю южную и среднюю часть Уссурийского края. Северную границу этих районов можно изобразить кривою, идущей почти от Хабаровска через низовья Хора по реке Кетыкен, через верховья Бикина и за водоразделом по реке Нахтоху к мысу Гиляк.

Китайские зверовые фанзы находятся в таких местах, куда русские не проникают, где-нибудь в горах, в верховьях рек, в глухой тайге, вдали от жилья, в стороне от дороги и т.д. Особенно их много по реке Иману, в горах, отделяющих бассейн Улахэ от реки Даубихэ и отделяющих эти реки от южного района (Сучан, Майхэ и Судзухэ), в верховьях реки Лефу и в истоках рек Ольгинского и Заольгинского станов.

Раньше, когда китайских охотников было мало, зверовые фанзы их были разбросаны по тайге на значительном расстоянии друг от друга. Но затем, по мере увеличения китайского населения в крае, увеличивалось и число охотников. Вскоре число зверовых фанз возросло настолько, что явилась потребность сорганизоваться в отдельные общины, явилась потребность разделить всю тайгу на районы и даже выработать особые законы, о которых речь будет ниже.

Все зверовые фанзы соединены между собою тропинками.

Опытный охотник вперед может сказать, куда приведет его тропинка. Если ветки деревьев порублены, если она достаточно расчищена, если бурелом, преграждающий путь, перерублен или перепилен, если большие деревья, лежащие на земле, стесаны настолько, что через них может перешагнуть лошадь, если на земле видны следы подков и конский навоз — то тропа эта конная, и она непременно приведет путника к зверовой фанзе; если же этих признаков нет и через бурелом нельзя перешагнуть, через него надо перелезать, то тропа эта исключительно пешеходная, кружная и идет она только по соболиным ловушкам.

По мере того, как мы будем подниматься по долинам рек в горы, по мере того, как мы будем подвигаться вдоль берега моря на север, земледельческие фанзы становятся реже и меньше размерами. Здесь вместо пашен мы увидим только одни огороды, потом нет и огородов, жилые фанзы мало-помалу превращаются в зверовые, которые всегда можно узнать по их местоположению и внутренней их обстановке.

Зверовые фанзы обыкновенно ставятся в истоках рек, в таких местах, где сходятся два или три горных ключа, где пожары не касались еще девственного леса, и где охотник-зверолов мог бы работать во все стороны и не был бы стеснен одной долиной.

Вы желаете посмотреть зверовую фанзу? Для этого вам надо запастись терпением.

Выбрав тропинку, где есть конские следы, вы по ней отправляетесь в горы. Вы идете густым лесом, тропа кружит, переходит с одного берега реки на другой, лепится по карнизам, идет косогорами и вновь спускается в долину. На деревьях на равных расстояниях друг от друга видны затески (хао), по которым можно и без дороги найти фанзу. Вы идете долго, почти целый день. Наконец вы начинаете уставать и терять терпение. Вдруг перед вами появляется дерево, оголенное от коры, потом другое, третье — их много... Значит, фанза недалеко. Этим корьем кроется крыша фанзы; вы прибавляете шаг. Все больше и больше встречается признаков, указывающих на близость человеческого жилища: свежие порубки, переходы через протоки, поваленные деревья, заготовленные дрова, приколыши, дранки к ловушкам, крючья из корневищ и т.п. Вдруг лес сразу начинает редеть, и тропинка выводит вас на маленькую полянку, оголенную от леса.

Посредине полянки стоит маленькая фанза, а около нее — деревянный амбар на сваях. Между ними — небольшой огород, на котором посеяны картофель, лук и брюква. В стороне, шагах в тридцати от фанзы, стоит небольшая кумирня, сделанная из корья и увешанная красными тряпицами. И здесь, как и около земледельческой фанзы, кругом все чисто подметено и прибрано. Нигде ничего не валяется: лопата, кайло и мялка для выделки кожи прислонены к стене, дрова наколоты, сложены в порядке, зверовые шкуры повешены для просушки. В амбаре на сваях хранится поперечная пила, сетки для ловли соболей, рога оленей, плетеные из лыка кузовки, носимые манзами за спиной во время обхода ловушек, тулузы с бобовым маслом и колоды с запасами продовольствия. Зверовые фанзы делаются по расчету не более как на три или четыре человека. Этот расчет имеется в виду на тот случай, если в фанзу придет ночевать прохожий — кто-либо из охотников или искатель женьшеня. Сама постройка сделана крайне грубо и небрежно. Боковые стены ее сложены из двух или трех бревен; щели законопачены мхом и замазаны глиной. Крыша фанзы большая, двускатная. Чтобы корье не коробилось, сверху оно прижато палками или жердями. Третья стена глухая; здесь вверху под самой крышей имеется одно только маленькое отверстие для выхода дыма. Отверстие это затыкается пучком сухой травы или куском кабарожьей кожи. Дверь и одно или два окна, оклеенных грязной бумагой, почти не пропускающей света, находятся с лицевой стороны фанзы; косяки дверей обиты тряпками или каким-нибудь мехом; на двери запоров нет, она снаружи припирается только колом или лопатой.

Войдем внутрь фанзы и посмотрим ее обстановку. Слева от входа помещается небольшая печь, сложенная из камней и глины. В нее вмазан небольшой железный котел, прикрытый закоптившимся деревянным кругом. Около печки в углу навалена груда кедровых смоляных растопок. Как раз против дверей находится кан; он занимает ровно полфанзы. Кан согревается дымовыми ходами, выведенными наружу. Над котлом устроены полочки; на них помещаются берестяные коробки с солью, спички, баночка из-под уксуса и кухонная посуда. Вся утварь сделана тоже крайне грубо и топорно и состоит из нескольких деревянных корытец различной величины, предназначаемых для промывки чумизы, жестяной чашки, поварешки, сделанной из железа или из морской раковины, железного скребка, употребляемого для чистки котла после варки каши и нескольких эмалированных глиняных чашек. Палочки для еды хранятся в круглой деревянной коробке, повешенной на столбе, поддерживающем крышу фанзы. С правой стороны на полу около стены сложен небольшой очаг. В этот очаг выгребаются горящие угли из печки, когда пища сварена и когда кан нагрет достаточно. Непременной принадлежностью всех зверовых фанз будет охотничий календарь (хон-л и). Он вешается на стене около кана и состоит из тридцати палочек, надетых на веревочку. Длинные палочки означают начало, середину и конец месяца. Передвигая ежедневно по одной палочке, охотник ведет счет дням; целые месяцы отмечаются на крайней палочке особыми зарубками.

Кроме того, в каждой зверовой фанзе всегда есть инструменты, употребляемые зверовщиками для устройства ловушек. Это будут: долотца разной величины, пробойник, малая поперечная пила, сверло, струг, кривые топорики для долбления деревянных чашек, разной формы скребки для очистки кож от шерсти, инструменты для плетения веревок, шилья с рукоятками, сделанными из патронных гильз, молотки, кривые ножи и т.п. Самым же главным инструментом в руках зверовщика-китайца будет небольшой остро отточенный клиновый топор американского типа.

В уссурийской тайге особенную ценность приобретают стекло и стеклянная посуда. Китайцы с бутылками обращаются особенно бережно. Это своего рода меновая единица. Мне не раз случалось видеть, как пустые бутылки в виде презента преподносились охотниками друг другу. Как бы тяжела ни была ноша китайца, как бы далеко он ни шел в путь, он никогда не бросит бутылку, и чем глубже он унесет ее в горы, тем большую ценность она приобретает. В горах Цамо-Дынза и Пидан на одной зверовой фанзе в 1895 году в окно, оклеенное бумагой, был вставлен небольшой кусок стекла — и этого было достаточно, чтобы фанзу называли «Стеклянной», и этого было достаточно, чтобы название «Стеклянная Падь» укрепилось и за тем местом, где стояла фанза.

Разделять местных китайцев на земледельцев и зверовщиков-охотников нельзя. Земледельцы — они же и зверовщики! Обработкой земли китайцы занимаются лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы собрать продовольствие на время охоты и звероловства, и для того чтобы кредитовать инородцев кукурузой, чумизой и ханшином (китайская водка — Прим. ред.).

Глядя летом на китайцев, работающих около своих фанз на полях и огородах, трудно допустить мысль, что имеешь дело с зверовщиками и охотниками, а между тем это так.

В конце лета, в августе месяце, хозяева фанз посылают своих работников в горы. Они понемногу начинают завозить туда провизию, инструменты и починяют ловушки.

В Южно-Уссурийском крае китайцы продовольствие завозят летом вьюками на лошадях, а на Имане и в Заольгинском стане — зимою (в феврале или в начале марта) по льду реки в нартах. Запасы эти они складывают в фанзах в особые долбленые кадушки и оставляют их там без всякого присмотра до осени, пока не придет время охоты.

Доставка продуктов в зверовые фанзы обходится китайцам очень дорого, приблизительно по 1 руб. 50 коп. в сутки с пуда. Вот почему в горах Сихотэ-Алиня один пуд муки стоит около 16 руб., а пуд чумизы — 10 руб. и более.

В тайге чужие продукты трогать нельзя. Только во время пути, в случае голодовки, разрешается воспользоваться чужой провизией, но при условии, чтобы взятое из первого же жилья было немедленно доставлено на место, иначе хозяин дуй-фанзы должен будет прекратить соболевание и уйти из тайги преждевременно. Иногда недостаток провизии может привести к гибели самого охотника. Например, в случае неожиданного наводнения, глубокого снега, дальности расстояния и т.п. Все манзы знают это и потому строго соблюдают таежные законы. На нарушителей их налагаются взыскания от простого возмещения причиненных убытков до смертной казни включительно в зависимости от того, какие последствия имела кража чужой провизии.

Известно, что соболь живет в самых глухих лесах. По земле он не любит ходить и предпочитает бегать по колоднику. Китайцы заметили это и стали устраивать свои ловушки на валежнике. Если место хорошее — видно что соболь ходит тут постоянно, а вблизи нет подходящего бурелома, — то соболевщики валят на землю живые деревья. Китайская соболиная ловушка (дуй[30]) устроена следующим образом. На лежне (будем так называть дерево, лежащее на земле) в два ряда вбиваются колышки, величиною от 6 до 8 дюймов. Колышки эти образуют нечто вроде коридора, длиною около 1½ аршин и шириною от 2-х до 4-х вершков[31]. Над лежнем находится другое бревно, меньшее по размерам. Одним концом бревно это упирается в лежень, а другой конец его поднят кверху и находится на весу, примерно на высоте 3 футов. Между рядами колышков положены две тонкие дранки, которые внутренними своими концами опираются на два коротких прутика, заложенных в вырезки, сделанные с обеих сторон двух ближайших к ним приколышей. От одного из этих прутиков к верхнему бревну идет веревочная «снасть». При помощи особого рычага она удерживает бревно в висячем положении. Когда соболь пробегает по дранкам, он силой своей тяжести сдвигает их с прутиков, верхнее бревно срывается, падает и давит животное. Ставить такую ловушку надо умеючи. Если ее поставить очень слабо, то ловушка без разбора будет давить всех птиц и мелких животных — бурундуков, мышей, воробьев, поползней и т.д.; если же ее поставить туго, то она пропустит соболя и не будет действовать вовсе. Обыкновенно в ловушки, кроме соболей, попадают во множестве белки, хорьки, рябчики, сойки, кедровки и др. птицы.

Осенью, как только поля будут убраны и наступят холода, китайцы оставляют свои дома и уходят в тайгу на соболевание. В фанзах остаются только глубокие старики и калеки, не способные работать.

Здесь, в глухой тайге, в маленьких фанзочках они живут в одиночку, иногда по два и по три человека. Ловушки у них расположены всегда по круговой тропинке; обыкновенно их от 500 до 3000 штук. Работа китайца-соболевщика очень тяжелая. Чуть свет он уже на ногах. Несмотря ни на какую погоду он должен ежедневно их осматривать. С маленькой котомкой за плечами он бежит по тропе и подходит только к тем ловушкам, которые упали. Быстро, без проволочек, собирает добычу, налаживает ловушку снова и снова бежит дальше. Уже совсем к сумеркам китаец успевает пройти только половину дороги. Тут у него построен маленький балаганчик из дерева, корья и бересты. Переночевав здесь у костра, на другой день с рассветом он проходит другую половину дороги, вновь на бегу собирает добычу и только к концу дня добирается до своей фанзы. А назавтра он опять уже на работе и опять осматривает ловушки — и так изо дня в день подряд в течение нескольких месяцев. Сезон соболевания продолжается с половины сентября до тех пор, пока глубокие снега не завалят ловушки. Тогда звероловы оставляют свои заповедники и возвращаются к своим обычным занятиям. Раньше из тайги уходят те, у которых мало съестных припасов. За последние пять лет китайцы научились от инородцев ходить на лыжах и выслеживать соболей по снегу. Поэтому многие из них остаются теперь в зверовых фанзах на всю зиму вплоть до весны, и если возвращаются в земледельческие фанзы, то лишь на время для того, чтобы пополнить запасы продовольствия и вновь продолжать соболевание.

С уходом манз из тайги не все соболиные фанзочки пустуют. Некоторые китайцы живут в них постоянно в течение всей своей жизни. Это в большинстве случаев одинокие старики, давно уже приехавшие в край и порвавшие все связи со своей родиной. Дикая природа этих мест наложила на них свою печать. Вечные опасения за свою участь и безотчетный страх перед этой огромной лесной пустыней как будто подавляют их, они утрачивают человеческий образ и становятся дикарями. Живут эти китайцы в самой ужасной, грубой, примитивной обстановке и все цели своего существования сводят к тому, чтобы только найти себе пропитание. Здесь, в глухой тайге, они умирают одинокими, так что некому совершить над ними обряд погребения. В 1902 и в 1903 году у стариков-китайцев, живущих в весьма глухих таежных местах хребта Да-дянь-шань, я дважды видел каменные молотки. Странно было видеть каменные орудия в руках людей в XX веке. Ни за какие деньги они не хотели мне их уступить. Из расспросов удалось установить, что один из этих китайцев нашел готовый уже молоток на пашне около земледельческой фанзы, а другой сам обделывал камень, для чего пользовался старым рашпилем.

Осенью в 1903 году один раз с шестнадцатью стрелками охотничьей команды я пробирался по местности совершенно дикой и безлюдной. После 8 дней пути мы остановились биваком в самых истоках реки Улахэ. Утром я пошел на охоту. Отойдя от бивака версты четыре, я совершенно случайно натолкнулся на маленькую зверовую фанзочку, похожую скорее на логовище зверя, чем на человеческое жилище. Фанзочка была пустая, но горячая зола в очаге, кое-какая деревянная посуда и остатки пищи свидетельствовали о том, что в фанзе этой еще живут люди. Я остался ждать. Минут через двадцать пришел хозяин. Это был глубокий старик, одетый в рубище. Надо было видеть его испуг и удивление. Я его успокоил. Поохотившись в окрестностях, я пришел к нему ночевать. Страхи прошли, мы присмотрелись друг к другу и разговорились. Оказалось, что в крае он живет 62 года и что здесь, в этой землянке, совершенно одиноким он прожил подряд уже 46 лет. За все это время он видел только двух китайцев. Других людей он не видал. Одни и те же, один раз в году они приходили к нему с вьючными конями, привозили буду, соль и кое-что из одежды, а взамен этого забирали у него ту пушнину (хорьков, белок и случайного соболя), которых он мог поймать на своих 120 ловушках. Питался этот старик только горстью чумизы и той живностью, которую он добывал своим звероловством. В тот же день вечером старик заболел: он сильно кашлял, стонал и жаловался на грудь. Ночь была холодная и ветреная. Два раза я вставал и затапливал печь, чтобы нагреть каны. К утру старик успокоился и уснул. Когда рассвело, я не стал его будить и тихонько ушел из фанзы.

Через 38 дней мне случилось возвращаться той же дорогой. Я нарочно свернул в сторону, чтобы навестить своего нового знакомого. Старик лежал на нарах в том же положении, в каком я оставил его первый раз при уходе — он был мертв. Мы завалили камнями и буреломом вход в фанзу и пошли дальше. Без малого только еще через полгода, быть может, пришли к нему опять те же два китайца и тогда похоронили его по своему обряду.

Вернусь опять к зверовым фанзам. Лет двенадцать тому назад одна соболиная фанза за сезон собирала приблизительно 12—15 соболей, около 1000 белок, 100 штук хорьков, около 3000 рябчиков и с сотню голов кабарги[32]. Если считать соболя по средней цене в 40 рублей, белку по 50 коп., хорька по 1 руб., рябчика по гривеннику и кабаргу по 4 руб. за штуку, то при общем подсчете получится цифра около 2000 руб. Прибавьте к этому еще панты в несколько сот рублей каждая пара и меха, отбираемые у инородцев, и сумма эта увеличится по крайней мере вдвое.

Еще не так давно китайцы хозяйничали в тайге бесконтрольно и совершенно игнорировали русских. В 1906 году в одной из покинутых зверовых фанз на реке Санхобе мне удалось найти документ, написанный китайскими иероглифами. Документ этот был переведен на русский язык окончившим Восточный институт капитаном Шкуркиным и заключал в себе переписку китайца-охотника с китайцем, живущим где-то около Пекина. В документе говорилось о продаже верховьев реки со всеми притоками как охотничьего места и о продаже дуй-фанзы и всех соболиных ловушек. Из этого можно видеть, насколько китайцы самостоятельно распоряжались землями в Уссурийском крае.

В период между 1899—1910 годами численность китайских охотников здесь достигала до 50 000 человек. Китаец Чин-фа-Дун, известный скупщик мехов, проживший в Приамурье более 45 лет, полагает, что в то время соболеваньем в тайге на русской территории ежегодно занималось не менее 40 000 человек. Большинство этих зверовщиков жило в зверовых фанзах, но значительная часть их ютилась в шалашах, в юртах у инородцев и даже в палатках, отапливаемых железными печами. Цай-туны Ли-чан-фу и Ли-тан-куй из Сянь-ши-хе-цзы считали, что в 1905 году на реке Имане китайских охотников было не менее 3000 человек. Прилагаемая при этом таблица дает представление о том, как тогда распределялись зверовые фанзы в центральной части Сихотэ-Алиня.

Таким образом, в одном только горном узле Сихотэ-Алиня в границах от реки Санхобе до реки Кусуна со стороны моря и по рекам Кулумбе и Арму, входящим в бассейн Имана, в период с 1899 года по 1910 год насчитывалась 231 соболиная фанза. Если увеличить эту цифру сообразно площади, занимаемой китайской охотничьей организацией, в десять раз, то получится общее число зверовых фанз во всем Уссурийском крае в 2000-2500.

Если считать на каждую фанзу в среднем по 500 ловушек, то общая численность всех ловушек будет приблизительно равняться 1 200 000 штук. Если считать за весь год только 10% ловушек счастливых, то при этом расчете соболей будет поймано около 120 тыс. Теперь попробуем произвести подсчет с другой стороны. Если считать, что каждый китаец-охотник в год поймает 2—3 соболя, то есть столько же, сколько и инородцы (иначе не стоит тратить время), то общий подсчет вылавливаемых ими ежегодно соболей выразится в цифрах 100—150 тыс. животных. На самом же деле китайские охотники всегда добычливее русских и добычливее инородцев, и на каждого соболевщика-китайца следовало бы считать не два-три соболя, а три или четыре.

И по моему глубокому убеждению, основанному на близком знакомстве с китайцами на местах лова соболей, цифра эта не только не увеличена, но я думаю, что она уменьшена.

В 1910 году, когда соболиный промысел начал уже значительно сокращаться, в бассейне одной только реки Санхобе (бухта Терней под 45° сер. шир.) в ее окрестностях китайцами было поймано 63 соболя и 30 000 белок.

В 1909 году оттуда была вывезена точно такая же партия пушнины. В то время на Санхобе было уже не 26 соболиных фанз, а только 18. В среднем на каждую фанзу приходилось по 3,5 соболя и по 1666 белок. Между тем мне лично удавалось видеть в некоторых фанзах по восьми, девяти, десяти и больше соболей и от 1500 до 2000 белок.

О размерах хищничества китайцев в Уссурийском крае можно судить из записей золотопромышленника г-на Якубовского, добытых им в верхнем течении реки Имана. Из этих записей видно, что за время с 1 ноября 1912 года по 15 февраля 1913 года, то есть за 107 дней, через руки одного только цай-туна Лю-ва-ина прошло:

Цай-туны открыто заявляют, что одно только звероловство в Уссурийском крае дает им возможность в короткий срок скопить столько денег, чтобы потом, по возвращении на родину, жить безбедно. По их словам, нужно быть очень ленивым человеком, чтобы, имея под рукой «тазов», в течение 8—10 лет не скопить 50 000 рублей. Накопив денег, китаец ни за что не останется в Приамурье; он непременно уйдет на родину. Захватив всю тайгу и разделив ее на участки между собою, цай-туны воспретили инородцам ходить на охоту до тех пор, пока их рабочие занимаются соболеваньем. Орочи и гольды начинают промышлять соболей только тогда, когда китайцы уйдут из гор и оставят свои дуй-фанзы.

Но вот возвратились манзы, пришли с охоты и инородцы. Лихорадочная деятельность охватывает все китайское население. Это время скупки пушнины, время расчетов и расплаты с должниками. Изголодавшийся ороч озабочен не тем, как бы повыгоднее продать своих соболей (китайцы будут брать их у него по цене, которую сами назначат), а о том, как бы только при подсчете с кредиторами они не отобрали бы у него оружие, жену и ребенка. Наконец подсчеты кончены, манзы расходятся по своим фанзам и предаются азартным играм в банковку.

В то же время проявляют усиленную деятельность хунхузы. Они появляются то здесь, то там, нападают на соболевщиков и отбирают у них деньги и все, что есть ценного. Если китайцы не хотят указать, где у них спрятаны деньги, хунхузы прибегают к пыткам.

Наконец страсти мало-помалу успокаиваются; жизнь входит в свою обычную колею; приближается весна и начинается перекочевывание манзовского рабочего населения. Получив расчеты у своих хозяев, они отправляются в новые места на поиски новой работы. Часто они совершают очень большие переходы; дальние расстояния их не смущают. Путешествуя по всему краю, живя то здесь, то там, занимаясь в горах охотой и звероловством, местные китайцы хорошо изучили весь край. Они знают наиболее низкие перевалы через горные хребты и по таежным тропкам, известным им только одним, проходят в ту или иную местность в кратчайшем направлении. Весной по всем дорогам и тропам всюду можно встретить целые вереницы рабочих-манз, идущих на заработки.

Никто лучше китайцев не приспособился укладывать и носить котомку. Обыкновенно во время путешествия они носят с собой следующие вещи: маленький железный котелок, небольшой топор, чашечку для еды, козью шкурку для подстилки, легкое одеяло, запасную пару ул, полотнище походной палатки и запас продовольствия по числу дней пути. Путевое продовольствие китайцев обыкновенно состоит из мучных лепешек, чумизы (род проса), огородных овощей и бутылки с бобовым маслом. Все вещи плотно укутываются в палатку, увязываются веревкой и затем вкладываются в сетку (бэй-доу-цзы) или прикрепляются к рогулькам, носимыми на спине при помощи лямок (бей-цзя-цзы). Кроме того, необходимой принадлежностью манзовского походного снаряжения будет еще полог для защиты от комаров и мошек (вэнь-чжан), сшитый из дрели. Полог этот вешается на веревках между двумя деревьями и представляет из себя нечто вроде футляра, внутри которого помещается спящий человек; края полога подвертываются внутрь под козью шкуру. В носку котомки надо втянуться. Китайцы носят на себе до 2 пудов[33] и перетаскивают такие грузы на большие расстояния. Во время далеких путешествий, в особенности если приходится идти по местности безлюдной, пустынной, манзы берут с собой только одну чумизу и предпочитают ее муке и рису: она легка, удобна в переноске, сильно разваривается и мало расходуется. Китайцы находят, что она достаточно питательна.

Во время пути китайцы встают очень рано, варят себе кашицу, после еды отправляются в дорогу и идут до полудня. За это время они раза три отдыхают, курят трубки. В полдень делается большой привал. Сняв тяжелые котомки, манзы идут к источнику, моют в воде лицо и руки, а затем уже утоляют жажду. Обед варится в котелках, которые ставятся на три камня или на три кола, вбитых в землю. При сухих дровах вода в котле закипает раньше, чем подгорят сырые колья. Закусив лепешками и наскоро налившись чаю, манзы проворно укладывают свои котомки, вновь отправляются в дорогу и идут так до вечера. Они отлично знают, где в тайге находятся балаганы, и обыкновенно весь свой маршрут распределяют таким образом, чтобы не ночевать под открытым небом.

Балаганы эти делаются из кедрового корья. Постелями служат кора пробкового дерева или береста. Внутри балагана люди лежат ногами к огню. Если людей много, то ставятся два односкатные балагана, лицом друг к другу, настолько близко, чтобы между ними мог бы поместиться только один огонь. Для защиты огня от дождя на балаганы кладется покрышка таким образом, чтобы дым не шел наверх, а выходил бы по обе стороны и не давал бы комарам и мошкам проникнуть внутрь помещения.

За последнее время стали часты случаи убийств и грабежей русскими китайцев в то время, когда последние после охоты возвращаются в свои фанзы.

Китайцы теперь перестали ходить в одиночку, они собираются по несколько человек вместе, идут стороной, горами, обходят деревни, часто идут ночью, а днем отдыхают. Правда, это в конце концов принудит китайцев оставить звероловство и уйти на родину, но скверно то, что эти грабежи донельзя развращают крестьян и приучают молодежь к преступлениям.

Китайцы тоже не дают спуска и при первом случае стараются отомстить своим обидчикам. Поймав где-нибудь в тайге своего врага врасплох, китайцы поканчивают с ним самым зверским способом и труп его сжигают на костре.

Раньше зверовые фанзы стояли открыто, с земледельческими фанзами они соединялись торными тропинками. Теперь китайцы стали прятаться. К фанзам они не протаптывают уже дорожек, а идут целиной и каждый раз по новому месту. Если людей идет много, то они расходятся поодиночке, идут так одну или две версты, потом сходятся где-нибудь на заранее условленном месте, опять расходятся, опять идут и только вечером собираются вместе на биваке. Этого мало! В зверовой фанзе китайцы теперь ничего не держат. Оружие и патроны хранятся где-нибудь в стороне, в дупле дерева; запасов продовольствия тоже не видно; амбары ставятся далеко от фанз, иногда в двух или в трех верстах. Было бы ошибочно думать, что пушнина лежит на виду — для нее сделан особый навес, где-нибудь на склоне горы, за рекой или в расщелинах между камнями...

Кроме того, надо всегда иметь в виду, что наблюдательность у китайских охотников очень развита. Они отлично разбираются в следах. Они по следам уже знают, кто прошел и можно ли от этих людей ожидать какой-нибудь неприятности. Если опасность едва только намечается, китаец не думает о себе, не думает и о своей фанзе, он тут же с места бросается вперед, кружными тропами и ночными переходами старается обогнать врагов и предупредить других зверовщиков о грозящей им опасности.