Китайцы в Уссурийском крае

Эксплуатация инородцев

Рассматривая китайское население Уссурийского края, следует сказать несколько слов об орочах и гольдах. Раньше область обитания этих инородцев распространялась далеко к югу. Они бродили около озера Ханка; летники их находили даже около нынешнего Владивостока. Наши зверопромышленники братья Худяковы и старообрядцы из селения Красный Яр видели их еще в семидесятых годах прошлого столетия около Посьета, куда они спускались ради охоты за дорогими пантами. К западу от Сихотэ-Алиня гольды и орочи жили по рекам Даубихэ, Улахэ и Ното, но с течением времени они большей частью вымерли, частью же, потесненные китайцами, отошли на север, а оставшиеся подверглись совершенному ассимилированию со стороны пришлого китайского населения. Эти-то последние и получили название «тазов»[28].

Теперь почти невозможно отличить таза от китайца ни по языку, ни по религии, ни по одежде. Они совершенно утратили свой орочский облик.

Дороговизна жизни в Хунчуне и возможность устроиться в инородческой семье лучше материально служили большой приманкой для маньчжур, и многие из них, отправившись на промыслы в Уссурийский край, не возвращались в Хунчун обратно, а оставались там навсегда. Последнее обстоятельство заставило хунчунского цзо-лина, являющегося ответчиком перед своим правительством за численность знаменного войска, принимать меры к розыску беглецов, но беглецы эти уходили еще дальше вглубь страны, и нередки были случаи, когда посланные на розыски их не возвращались тоже.

В инородческих семьях женщин было вообще больше, чем мужчин, а тут еще оспа, занесенная к ним впервые чужеземцами, выкосила большую часть мужского населения. Женщины-тазки вступали в конкубинат с маньчжурами. Много позднее, в шестидесятых годах, в Уссурийском крае появляются китайцы — выходцы из Шандуна, чем и можно объяснить такое смешение в наречии тазов. Оно ни чисто хунчунское, ни шандунское, а среднее между тем и другим в зависимости от того, с кем тазы имели больше общения.

Такому быстрому исчезновению орочей не надо удивляться, если принять во внимание способность орочей к ассимиляции и способность китайцев ассимилировать других. Китайцы сумели сделаться необходимыми для инородцев и заставили дикарей на все смотреть своими глазами. Пользуясь невежеством дикарей, они начали эксплуатировать их немилосердно. Поистине достойны удивления те приемы, к которым прибегали китайцы, чтобы сбить с толку инородцев. Еще не так давно (в 1900 году) наши староверы, прибывшие впервые в прибрежный район, видели там китайских купцов, продавших орочам жестяные чашки за серебряные. Китайцам было желательно как можно дольше держать инородцев в неведении о том, какие существуют цены на пушнину. Прибрежные орочи долгое время находились в состоянии такого неведения и больше соболя ценили мех росомахи. Китайцы пускались на разные хитрости. Так, например, они нарочно за летнего соболя платили дороже в два-три раза и понижали цену за зимних «мохнатых» соболей; затем давали двойную плату «втемную», то есть не видя соболя. Потеряв несколько рублей в одном месте, торгаш-китаец в другом стойбище свой временный убыток наверстывал сторицею.

По мере того как китайское население в Уссурийском крае увеличивалось, положение инородцев становилось все тяжелее и тяжелее. Мало-помалу орочи утратили свою свободу и совершенно подпали под власть китайцев. Русские мало обращали внимания на китайцев, мало заботились и об инородцах.

До 1906 года фактическая власть русских не распространялась дальше долины реки Уссури и побережья моря до залива Св. Ольги. Все же остальное пространство находилось в руках китайцев. Там сыны Поднебесной Империи царили полновластно, жили самостоятельно по своим законам, а инородцы находились у них в полнейшем рабском подчинении. В то время (1890—1910) здесь можно было видеть рабство в таком же безобразном виде, в каком оно было когда-то в Америке в отношении к неграм: отнимание детей у матерей, насильная продажа жен, наказание плетьми, бесчеловечные пытки и увечья и т.д.

Чтобы закабалить таза, китайцы прибегали к следующим приемам: они пользовались тем, что инородцы эти не знали никакой письменности. Поэтому, как только умирал кто-либо из стариков-тазов, китайцы являлись к его сыну, показывали исписанный лист бумаги и объявляли ему, что отец его был должен им примерно две-три тысячи рублей. Простодушному дикарю и в голову не приходила мысль, что его обманывают и что он может не платить этого долга. Память об умерших родителях свята, и потому он соглашался и платил, платил без конца, платил до тех пор, пока китайцу это было нужно. В конце концов его продавали другому китайцу, тот третьему и т.д. Если должник к указанному сроку не мог доставить определенного числа соболей, его подвергали жестоким телесным наказаниям; так, например, в 1907 году на реке Санхобэ в присутствии старшины да-е дом таза Эль-сяо со всеми живущими в нем людьми за долги продан китайцу Лю-Гулу за 15 дяо. Таких купленных людей китайцы называют «хула-цзы», что значит — рабы. Рабы обязаны всю свою жизнь работать бесплатно и они не имеют права жаловаться, их можно заставить исполнять те работы, которые исполняют животные, например: вращать жернова, молоть муку, их можно продавать на сторону, как движимое имущество, и т.п.

На реке Имане, в охотничьем поселке Сидатун, в 1906 году я видел таза Си-ба-юн, который после смерти своего отца должен был китайцу 400 руб. В уплату этого долга пошли собранные в течение 8 лет 86 соболей, корень женьшеня и две пары пантов, и долг не только не уменьшился, а возрос еще более. Случилось как-то раз, что Си-ба-юн достал соболей меньше, чем требовал китаец, тогда он был избит палками до полусмерти, а так как после наказания совсем не мог уже заниматься охотой, то за долг у него отобрали жену, дочь и сына, а самого продали за 100 руб. другому китайцу.

Для того чтобы «выколотить» долги от дикарей и тазов, китайцы прибегают часто к очень жестоким пыткам. Один раз на реке Бикине я натолкнулся на такую картину: должник ороч за большие пальцы рук на тонкой веревке был повешен на сук дерева. Несчастный стонал, рядом стояли и плакали его жена и дети. Тут же в стороне кредиторы-китайцы равнодушно играли в банковку. Я заступился за обиженного.

Нечего говорить, что китайцы отбирают от инородцев соболей силою; бывают случаи, когда они отбирают от них и оружие, чем обрекают их на верную голодовку. До какой степени невежественны инородцы и до какой степени они эксплуатируются китайцами, можно судить из следующего факта. Обыкновенная лубочная картина, изображающая китайских богов, продается на базаре от 30 до 50 коп. Такая картина была силой навязана одному орочу на реке Самарге в 1908 году. Ороч должен был уплатить за нее лучшего соболя на выбор. На вопрос инородца, почему так дорого ценится картина, китаец отвечал, что Бога нельзя дешево продавать, потому что Бог может обидеться, и тогда худо будет и купцу и покупателю, затем, каждый Бог стоит дорого, а богов на картине нарисовано много!.. Как должник ороч не мог протестовать и подчинился требованию своего кредитора.

Если намеченный инородец не в кабале и потому несговорчив, китайцы стараются запугать его, подействовать на его воображение. Для этого они берут красные бумажки, пишут на них его имя и фамилию, идут к могилам и там сжигают эти бумажки, как по умершему. По внушению китайцев сжигание фамилии живого человека должно принести за собой несчастье, болезни и смерть. Это чрезвычайно сильно действует на воображение запуганного дикаря, и он становится уступчивее.

На побережье моря, чтобы закабалить инородцев, китайцы прибегают еще и к другим способам. Сперва они приучают их пить хан-шин (китайская водка), к которой примешивают немного опия. Такое угощение продолжается довольно долго и затем вдруг сразу прекращается под тем предлогом, что спирт весь вышел. Как только пациент начнет немного болеть, китаец предлагает ему покурить опий. С этого момента ороч у него в руках. Это его рабочий, раб, скот, животное... Лет пять тому назад орочи — удэге на реке Кусуне еще не знали, что такое опий, а теперь из всего инородческого населения там нельзя найти и двух человек, которые не имели бы этой пагубной страсти.

Зимой, как только замерзнут реки, как только орочи и гольды от своих стойбищ проложат по снегу дороги, китайские купцы с мелочными товарами отправляются в горы для торговли и сбора долгов с инородцев. В Южно-Уссурийском крае такими путями будут: 1) из Маньчжурии через Никольск-Уссурийский на реку Майхе и далее к реке Сучану; 2) от озера Ханка (северная его часть) по реке Лефу к Уссурийскому заливу; 3) по рекам Уссури и Даубихе к реке Сучану; 4) от Уссури по реке Улахе на реку Судзухе; 5) по реке Уссури на Ли-фудзин через Сихотэ-Алинь и в прибрежном районе по реке Аввакумовне к заливу Св. Ольги; 6) От г. Хунчуна по реке Тюмень-Ула (уроч. Новокиевское) морем к г. Владивостоку и далее к Ши-мынь (Пост Св. Ольги). Некоторые из этих путей теперь имеют только историческое значение, некоторыми китайцы пользуются и по сие время. В средней части Уссурийского края торговые пути китайцев идут: 1) от поселка Хуми-санза, расположенного на левом берегу Уссури против устья реки Имана, по реке Баку к истокам реки Ното и оттуда через Сихотэ-Алинь на реку Тадушу; 2) по реке Иману до охотничьего поселка Сидатун, затем вверх по реке Кулумбе, через водораздел и в прибрежном районе по реке Санхобе к бухте Терней; 3) то же по реке Иману до устья реки Арму, вверх по этой последней, далее за перевалом китайцы выходят к морю по реке Такеме; 4) путь этот проходит по реке Бикину, затем по реке Бягаму, потом к Сихотэ-Алиню по реке Ляоленгоуза и после перевала на реку Кусуну. С заселением края русскими путь по реке Баку — Тадушу начинает утрачивать свое значение. В северной части Уссурийского края китайцы имеют три торговых дороги: 1) по реке Хору на реку Сурпай или на реку Чуин и за водоразделом по реке Самарги. Иногда вместо того чтобы не идти по Хору, если гольды-соболевщики проложат дорогу, китайцы идут от Амура по реке Мухеню, далее по реке Синда выходят на реку Хор близ устья реки Чуина; 2) по реке Анюю (иногда по реке Пихце) через Сихотэ-Алинь на реку Копии (бухта Андреева) и 3) по реке Хунгари на реку Мули и по этой последней выходят на реку Тумнин и к Императорской Гавани. Пути по рекам Иману, Бикину, Хору, Анюю и Хунгари — самые бойкие и живые.

В такую далекую дорогу китайские купцы везут только легкие товары, удобные в перевозке: кольца, серьги и бусы, металлические спичечницы и спички, трубки курительные и табакерки, кошельки, гарус, одеяла и цветные материи, шелк для вышивания, синюю дабу и дрель, опий и спирт, порох и патроны, ножи, цепочки, пуговицы, иголки, нитки и наперстки, мыло, чай, леденцы, пряники, сахар и консервированное молоко, свечи, перчатки, бубенчики и медяшки с конской сбруи, до которых так падки ороченки и гольдячки. Товары эти по баснословно высокой цене китайцы навязывают инородцам силою, оставляют у них в юртах против их желания и подсчеты производят на обратном пути через месяц или на другой год.

Покупая пушнину, китайцы отчаянно торгуются и сбивают цены невозможно. Наконец, обе стороны пришли к соглашению. Китаец принимает меха, прячет их и вдруг объявляет инородцам, что он готов сделать им уступку в несколько рублей и поэтому расчет произведет завтра перед уходом. Вечером купец угощает инородцев водкой и делает женщинам грошовые подарки. На другой день за несколько минут до отхода китаец вместо уплаты денег начинает отсчитывать свои товары. В руках у него записная книжка: за орочем числится долг с прошлого года. Сумма этого долга ему неизвестна. Он со страхом смотрит на китайские иероглифы и ждет результатов подсчета. Оказывается, что долг так велик, что сданная вчера пушнина не покрывает его и половины. Чтобы не очень обескураживать инородца, китаец оставляет ему несколько безделушек и опять записывает их в долговую книжку. Смутное сознание, что он обманут, раздражает дикаря. С уходом китайца, если есть водка, он напивается допьяна, если нет, чтобы заглушить обиду, он уходит в лес и пропадает там несколько суток; он убеждает себя рассчитаться с кредитором, не брать у него товаров и продавать меха на сторону, а через несколько дней на обратном пути опять у него останавливается тот же китаец и снова в кредит ссужает его товарами.

Китайских женщин в крае очень мало. В большинстве случаев китайцы берут себе в жены тазок силою. Такой китаец, женившийся на тазке, уже убежденно считает себя тазом. Однако это не мешает ему, как только он накопит денег, бросить семью, уехать на родину и там снова назвать себя китайцем. Естественным является вопрос, к какой категории народностей причислить потомство, оставшееся от такого китайца и от матери-тазки.

Так как тазы имеют право носить оружие (они все природные охотники — единственная страсть, которую в их натуре не могли вытеснить китайцы) и право на надел земли, то китайцы пользуются такой двойственностью и при всяком удобном случае стараются назвать себя тазами, лишь бы остаться на месте и не быть изгнанными из Приамурья.

При обсуждении вопроса о наделе инородцев землею были неоднократно случаи, когда бывший ороч (таза) должен был уступать место китайцу только потому, что последний ловко сумел «втереть очки» новичку-чиновнику. Только опытный глаз исследователя может подметить в костюме таза или в его домашней обстановке такую мелочь, которая легко ускользнет от свежего человека и которая изобличит его орочское происхождение. К сожалению, помимо злоупотреблений, такие ошибки были не единичными за последние 3—4 года в Ольгинском уезде.

Китайцам, не имеющим права жительства на казенной земле, совместная жизнь с инородцами доставляет большие выгоды. Они всячески стараются втереться в семью орочей, сначала хотя бы в качестве простого работника, при этом они отказываются от платы и работают в кредит. Ловкий работник скоро приобретает влияние на своего хозяина. Через год-два хозяин становится неоплатным его должником, и тогда работник переходит в положение компаньона, советчика, писаря, жениха его дочки и т.д.

С этого времени таза у него в руках. Зачастую бывает очень трудно разобрать, кто же фактически владелец фанзы, чья земля и кому принадлежит оружие. Наконец, выбрав такой момент, когда у инородца нет денег, китаец вдруг предлагает произвести расчет. Никакие просьбы и мольбы не помогают; подсчет производится. Оказывается, что не только все хозяйство, земля и фанза, но и жена таза и его дочь должны перейти к китайцу, и женщины переходят в руки кредитора.

За последние годы китайцы по отношению к тазам избрали другую политику, и эта политика гораздо опаснее, чем эксплуатация. Они стали устраивать среди инородцев свои школы. Таких школ я видел четыре: на Судзухэ, Пхусуне, Таудушу и на реке Такеме. Китайцы этот вопрос решили очень просто. Они назначили учителей, приказали инородцам выстроить школы, заставили их платить учителям содержание и посылать детей на занятия. За каждого ученика родители платят по 10 руб. в год. Срок обучения — три года. Кроме жалованья, учитель получает натурой прислугу и продовольствие понедельно от каждого тазовского дома. Занятия происходят ежедневно (кроме пяти праздников в году) с утра и до вечера и с небольшим перерывом на обед. Дети изучают китайские иероглифы. Кроме того, учитель учит их этике, знакомит их с историей Китая, ни слова не говорит о России или говорит о ней то, что не надо, учит, как надо относиться к русским и к китайцам, как приветствовать старших и т.д. Школы эти имеют громадное воспитательное значение, и, конечно, вышедший из нее инородец на все уже будет смотреть китайскими глазами. То, что должны были сделать русские, сделали китайцы, и притом без всяких с их стороны расходов, а за счет тех же инородцев.