Китайцы в Уссурийском крае

Китайцы-земледельцы

Установить точную цифру китайского населения в Уссурийском крае положительно невозможно, так как она постоянно колеблется в зависимости от времени года и от других причин, заставляющих китайцев кочевать с одного места на другое. С наступлением осени вся тайга сплошь наводняется манзами-соболевщиками. Они приезжают сюда не только из Владивостока, Никольска и Хабаровска, но даже и из Китая. Надо полагать, что осенью приезд китайцев в Уссурийский край к их отъезду на родину в это время относится как 10 к 2.

Особенно бродячий элемент представляют из себя рабочие-манзы. Нанимаясь то здесь, то там, они псе время переходят от одного хозяина к другому и потому постоянного жительства не имеют.

По статистике Г. Надарова, в 1861-1865 гг. китайцев в Уссурийском крае насчитывалось только 870 человек. По районам они распределись следующим образом:

Через пять лет, именно в 1870 году, местное манзовское население увеличилось вдвое.

В 1880 году эта последняя цифра увеличилась еще в четыре раза. В Уссурийском крае насчитывалось уже около 7000 китайцев:

К этому приблизительно времени (1888 год) Надаров в Амурской области (на левом берегу Амура) насчитывал китайских фанз 1266 с населением в 13 923 человека.

Максимальный наплыв китайцев в Уссурийский край был в период с 1895 по 1905 год. После русско-японской войны значительная часть уссурийских манз уехала на родину. До них дошли слухи, что в Маньчжурии многие города и деревни разрушены и что много китайцев погибло во время сражений и беспорядков. Они решили съездить домой, навестить своих родственников, узнать, что с ними случилось, и устроить свои дела. В силу этого обстоятельства 1904—1905 годы были для земледельцев-китайцев очень тяжелыми. Невозможно было найти рабочих ни за какую плату даже для сбора опия. На плантациях многие маковые растения так и остались на корню совершенно неиспользованными. Однако с 1906 года эмиграция китайцев в пределы Уссурийского края снова начинает возрастать.

В 1910 и 1911 годах в одной только южной части Ольгинского уезда было свыше 5000 человек китайцев.

По волостям манзовское население распределилось там следующим образом:

Примечание. В эту ведомость не вошло китайское население по р. Аввакумовке и к северу от залива Св. Ольги — районы, также составляющие Маргаритовскую волость Ольгинского узда.

Приблизительно в те же годы (1906-1909) в Зауссурийском Крае к северу от залива Св. Ольги китайское население исчислялось в 4570 человек и по долинам рек оно распределялось следующим образом (см. табл, на с. 84-85).

В 1906, 1907 и 1908 годах китайское население в верхних притоках реки Уссури выражалось в следующих цифрах:

Примечание. В эту статистику не вошли долины рек Улахэ и Даубихэ.

Примечание, В эту статистику не вошло все побережье к югу от залива Св. Ольги: Засучанье, I р. Судзухэ, вся южная часть Южно-Уссурийского края, долина р. Суйфуна и Посьетский район.

Прилив китайцев в Уссурийский край за первые 20 лет (1860—1879) выразился следующими цифрами.

Из этой таблицы мы видим, что эмиграция китайцев во втором периоде (1871—1879) по сравнению с первым периодом (1861—1810) увеличилась более чем в четыре раза (4,25). О движении китайского населения в городах Уссурийского края можно судить из сопоставления нижеприведенных таблиц, сообщенных мне адресными столами и полицейскими управлениями.

Из этой таблицы мы видим, что с каждым годом число китайцев незарегистрованных быстро сокращается, зато число зарегистрованных — увеличивается.

«По сведениям нашего консула в Чифу (письмо 5 октября 1910 года), количество визированных паспортов китайцев, отправившихся в пределы Приморской области, было следующее:

1906 — 54 883;

1907 — 37 857;

1908 — 22 642;

1909 — 15 865;

1910 до 1 сентября — 23 831.

По словам того же консула (письмо 26 июля 1910 года за № 198) в Приморскую область (из Харбина) китайцы едут (по железной дороге) до станции Пограничной, куда было продано билетов:

Таким образом, в одно только пятилетие (1906— 1910) в Приморскую область одних только зарегистрованных китайцев прибыло 171 709 человек.

В эти же годы «в Амурскую область через Цицикар китайцев прибыло из Харбина и Куанченцзы 70 902 человека». В эту статистику, конечно, не вошли все те китайцы, которые идут в Уссурийский край пешком из Маньчжурии через р. Уссури, через Хунчун, а равно и все те, которые прибывают в Посьетский, Шкотовский и Сучанский районы и в Зауссурийский край морем на шлюпках и шаландах.

С 1905 по 1910 год в городах, урочищах, селах и деревнях Уссурийского края китайских купцов и рабочих в общей сложности было около 130 000 человек; хлебопашцев и огородников по всей стране — 200 000 и манз-охотников, постоянно живущих в горах, около 15 000 человек.

Почти одновременно с эмиграцией китайцев в Уссурийский край началось и заселение его русскими. Заселение это шло со стороны Амура и со стороны Владивостока в направлении на север к Никольск-Уссурийскому и на восток в область Сучанского района.

Появление русских переселенцев на побережье моря было встречено китайцами довольно спокойно, если не считать обостренных отношений между теми и другими на р. Санхобэ и в районе р. Тадушу.

Когда в 1905—1906 годах китайцам было объявлено, что места эти будут занимать русские, они решили кое-как перебиться здесь последнее лето и после сбора опия уйти на другие земли.

Видно было, что они твердо решили перекочевать: фанзы их не починялись, начатые постройки были заброшены, распашки производились ничтожные, заготовки дров не было.

Осенью китайцы действительно начали перемещаться. Небольшая часть их уехала в Китай, другие разместились по деревням и занялись торговлей, большинство же ушло дальше в горы в верховья рек Уссурийского бассейна и на север по побережью моря. Особенно они облюбовали местность Сидатун в верхнем течении реки Имана.

Сидатун, собственно говоря, — охотничий поселок. Здесь китайцы живут сравнительно в худших условиях, кое-как, по-бивачному, запасов имеют мало, ценят их страшно высоко и цели своего существования сводят к соболеванию и обмену мелочных товаров на соболей, панты и женьшень у инородцев.

В настоящее время казаки и почти все крестьяне сами не обрабатывают земли, а отдают ее в аренду китайцам на правах половинщиков. Обыкновенно сам хозяин-русский отправляется на заработки куда-нибудь на сторону, предоставляя китайцу распоряжаться землей, как ему угодно, по своему усмотрению. Желтолицый арендатор тотчас же строит фанзы, выписывает из Китая своих родственников, приглашает помощников, нанимает рабочих и начинает хозяйничать. Глядя на такую заимку, так и кажется, будто кусочек Китая вместе с постройками, огородами и людьми взят откуда-нибудь из-под Чифу и целиком перенесен на русскую территорию. Изложенное было бы не так страшно, если бы хозяином положения оставался бы русский, а китаец был бы у него простым работником. Но наблюдения показывают иное: китаец — хозяин на земле, а русский — владеет ею только номинально. Все это становится понятным, если принять во внимание резкие контрасты между манзами и переселенцами. Солидарность и взаимная поддержка друг друга, трезвость, приспособляемость к окружающей обстановке, расчет только на свои силы среди китайцев и вечные ссоры, пьянство и ни на чем не основанное право на пособие со стороны казны среди русских, у которых почему-то сложилось убеждение, что казна должна содержать их все время, пока они живут на Дальнем Востоке. У стариков еще живы воспоминания о Европейской России — там у них родина. На свою жизнь в Уссурийском крае они смотрят как на ссылку. В настоящее время на сцену выдвигается новая молодая сила в виде подрастающего поколения. Хороший пример у нас на глазах: Австралия была колонией, куда ссылались преступники, а ныне это одна из самых цветущих стран в мире.

В Уссурийском крае китайцы расселились по долинам рек на самых удобных местах, то есть в таких местах, где есть достаточно пахотной земли, куда русские редко заходят, где по соседству есть инородцы и откуда можно недалеко ходить на соболиную охоту.

Обыкновенно они живут по несколько человек вместе в одной фанзе. В доме, кроме главного хозяина, есть и компаньоны на правах половинщиков, третников, четвертинщиков и т.д. Все доходы и барыши в конце года делятся по частям в зависимости от того, кто сколько вложил денег и труда в дело. Простые работники в обыкновенное время года получают по 50 копеек в сутки на готовых харчах и от 1 руб. 50 коп. до 2 руб. в день во время сбора опия и жатвы хлеба. Хозяева и их компаньоны в поле работают наравне со своими работниками.

Сплошных деревень у китайцев нигде нет — они все живут хуторами. Фанза от фанзы находится на таком расстоянии, чтобы не мешать друг другу. Хлебные поля занимают лучшие земли. Особенное внимание уделяется маку, засеваемому для сбора опия. Огороды расположены всегда вблизи жилища. Если около фанзы есть холмы с пологими скатами и с плодородною землею, то огороды устраиваются по южным их склонам для того, чтобы овощи получали от солнца больше тепла и света.

Китайцы заметили, что во время наводнений вода выступает из берегов не непосредственно из реки, а из протоков. Сперва она наполняет старицы и сухие русла, а из них уже разливается и по пашням. Поэтому китайцы всегда с большим вниманием изучают течение воды в старых руслах. Заметив такую опасную протоку, они заваливают вход в нее камнями, плавниковым лесом, галькой, песком и землею. Иногда нужно бывает немного затратить времени и немного положить труда, чтобы оградить посевы от потоплений. Мало того, свои грядковые распашки китайцы ведут непременно в том направлении, в котором идет вода по равнине, вследствие чего пашни их размываются только во время больших наводнений, и то очень мало.

Китаец и русский переселенец, одновременно водворившиеся в крае, через год—два живут уже совершенно различно. Китаец сразу же начинает пахать землю и, собрав осенью хлеб, на зиму уходит в горы на соболевание. Русский же, ничего не знающий о крае, долго не может освоиться, несмотря на то, что он получает от казны некоторое пособие. Вследствие этого уже на второй год новосел-китаец живет гораздо лучше русского новосела.

В характере китайца есть симпатичные черты — это внимание к чужим интересам, солидарность между собою, взаимное доверие и поддержка, оказываемая друг другу.

Китаец говорит: «Помоги только одному своему соседу, и тогда вам жить легко будет, но помоги так, чтобы попавший в беду действительно мог бы подняться на ноги. Мелкая подачка не есть помощь. Если не можешь помочь, как следует, то оставь несчастного самого бороться со своим несчастьем!»

В большинстве случаев у русских «хозяин и работник» — два враждебных лагеря. Исключения крайне редки. Совсем другое наблюдается у китайцев. Я ни разу не видел, чтобы хозяин понукал работника и чтобы работник уклонялся от работы и ругал бы своего хозяина. Все это выходит у них как-то просто, естественно, само собою. Договор у китайцев — это святое дело. Он действительно ненарушим, и обязательства с той и с другой стороны исполняются до конца. Среди них часто можно наблюдать побратания, основанные на любви. Вот образчик такого договора:

Гуан-Сюй 28 лет — января 18 дня.

Вся природа и жизнь вселенной регулируются законами порядка.

Мы оба рождены от разных отцов, но отныне заключаем союз и будем братьями. Если мы и расстанемся, то сердца наши все же всегда будут чувствовать близость. Хотя мы родились и в разное время, наше желание — умереть одновременно.

Будем делить счастье и горе, вместе будем проводить время, вместе станем петь и пить.

Клянемся в вечной дружбе.

Далее следуют подписи.

Выше я говорил, что китайцы не живут одиночно, а по несколько человек. Даже там, где собирается их двадцать и тридцать человек, нет ссор или они бывают крайне редко. На другой день после ссоры те же китайцы работают опять вместе с таким видом, как будто они и не ссорились вовсе.

В этом отношении русские переселенцы представляют полную противоположность китайцам. Где соберется их три или четыре человека, там на другой уже день начинаются ссоры, и вслед за тем начинается умышленная потрава пашен друг у друга. Сколько на моих глазах разорилось хороших хозяев только потому, что рабочие их бастовали в самую критическую минуту, сколько рухнуло артельных предприятий только потому, что компаньоны их ссорились между собою и не доводили дело до конца!

Китайцы — народ чрезвычайно гостеприимный. Внимание, которое они оказывают прохожему, вполне искреннее. Вновь пришедшее лицо они приветствуют криком «Лайла!». Если из продолжительной отлучки возвратился один из членов семьи или близкий сосед, они встречают его возгласами «Хуй-ля-ля!».

Особое уважение оказывается старикам. Младший перед старшим, если разница в летах между ними 20 лет и более, становится на колени, затем, сложив ладони рук вместе, он прижимает их к левой щеке и делает поклон до земли.

Для встречи знатного гостя китайцы надевают новые платья и выходят к нему навстречу далеко за ворота. При отъезде они вновь все выходят из фанзы и провожают гостя с трещотками и ракетами. Специально назначенный для сего верховой с позвонками скачет впереди и извещает встречных о приезде начальника.

Китайцы ни за что не сядут за стол прежде, чем не предложат пищу всем присутствующим, независимо от национальности посетителей. Кушать предлагают даже тем лицам, которые сделали им зло. Подав кушанье всем посторонним, манзы садятся сами за стол. При этом они внимательно следят за гостями, и как только чашки гостей опорожнятся, они со всей предупредительностью спешат вновь их наполнить.

Нельзя обойти молчанием заботу о путнике. Всякий прохожий, кто бы он ни был, может всегда рассчитывать найти приют в китайской фанзе. Китайцы его накормят, предложат табаку, дадут место на кане, уложат спать, утром вновь накормят и еще дадут продовольствия на дорогу по расчету до следующей фанзы. Уходя с бивака, каждый китаец непременно поправит подстилку, соберет дров, положит их под корье, чтобы они не намокли от дождя, сунет туда же спички и сухую бересту на тот случай, если этой дорогой придется идти какому-нибудь другому человеку, то чтобы он мог найти здесь дрова, огонь и сухое ложе.

Помню, один раз (в 1906 году) на реке Ли-Фудзине на затеске дерева мы нашли надпись такого содержания: «Путник, если ты устал и голоден и у тебя нет запасов, иди по этой тропинке, тут недалеко есть балаган. Особенного ничего в нем нет, но есть спички, соль и чумиза[26]».

Только в дикой безлюдной стране, где целыми неделями можно идти и не встретить жилья человеческого, где действительно можно погибнуть с голода, у местных жителей видна трогательная забота о путнике.

Весной и летом китайцы целые дни проводят в полях. Поистине достойны удивления их любовь к земледелию, трудолюбие и настойчивость. Физический труд они ни во что ценят. Их интересует сама цель, результаты, будущее. Зато у них никогда не бывает недорода. Видно, что в эту работу они вкладывают всю свою душу. Они не смотрят на земледелие, как на бремя, они действительно любят свои поля и огороды! Летом в поле почти никогда нельзя увидеть китайца, стоящего на ногах — с утра до вечера, нагнувшись, они копаются в земле. Не только огороды, но и пашни манзы полют три раза в лето. Даже в том случае, если овощи растут хорошо, они всячески стараются придать им красивый и декоративный вид. Китайские огороды цветут пышно, блещут богатством и разнообразием. Тут можно видеть и картофель, и капусту, и репу, и свеклу, и морковь, кочанный салат, лук, чеснок, фасоль, горох, дыни, тыквы, помидоры, мяту «судзу» и множество других пахучих и пряных растений. За огородами тянутся поля, покрытые кукурузой, пшеницей и чумизой. Дальше красуются овес, бобы и высокая конопля; из хлебных полей темным пятном выделяется табак и тысячами ярких цветов пестрит маковая плантация.

Живут китайцы в фанзах. Фанзы — это деревянные постройки, обмазанные глиной с внутренней и с наружной сторон. Крыша соломенная или камышовая, всегда двускатная. Размеры построек зависят от количества людей, в них помещающихся. Фанзы разбогатевших китайцев, живущих в Уссурийском крае исстари, имеют вид настоящих поместий, с громадным количеством обрабатываемой земли и с множеством примыкающих к ним служб, кладовых и сараев. Дрова китайцы всегда заготовляют сразу на целый год и складывают их большими зародами очень искусно, так что дождевая вода не проникает внутрь поленницы и скатывается с одного полена на другое.

Хлебные зароды (майдо) расположены около фанз. Обмолот хлеба производится зимой на току, когда земля хорошо промерзнет, при помощи коней и круглых каменных волокуш (ши-гунь-цзы).

Шагах в ста от фанзы, в стороне, ставится небольшая кумирня (лао-е-мяо), всегда обращенная лицом к югу. В кумирне наклеены картины религиозного содержания, перед которыми стоят деревянные чашечки грубой работы с золой и с огарками бумажных свечей (сян). Тут же лежат позолоченные палочки для еды (куай-цзы), вареный рис, чумиза, кусочек сахара и т.п. Снаружи кумирня украшается двумя или тремя красными тряпицами, на которых тушью сделаны такие религиозные надписи. Например:

1) Правление Гуан-Сюй 33 года 3-го месяца 6-го дня. Жертвуется. Почитаемые духи как бы живут здесь (в этом месте, где холст повешен. — Е.Ф.). Жертвователи: верующие ученики (по отношению к духам. — Е.Ф.). Ван-ши-лин и Ян-Жуй-куй — делают земной поклон.

2) Дай-цинской династии годов правления Сюянь-шун 1-й год 8-9-го месяца для счастья написано: почтительно жертвуется почитаемым охранителям гор и лесов. Верующий ученик (уничижительно. — Е.Ф.) Лю-жун-мао делает земной поклон[27].

Иногда вместо картин, изображающих богов, в кумирне ставятся деревянные дощечки с надписями. Например:

«Най-вей» (таблички духов).

«Место обиталища духа деревьев».

«Место обиталища духа реки».

«Место обиталища духа земли».

«Место обиталища духа гор» (тигр).

«Место обиталища духа старого старшины».

«Место обиталища духа дорог».

Но вернемся опять к фанзе. Вокруг нее двор, обнесенный частоколом, прибранный и чисто выметенный. От фанзы к реке ведет маленькая дорожка, протоптанная водоносами. Посредине двора лежит соха корейского типа и стоит арба. Китайская арба — это тяжелая двухколесная повозка. Массивные колеса ее обиты крупными железными гвоздями с большими коническими шляпками. Немного в стороне лежит колода, из которой кормят собак, и где-нибудь на пне поставлен большой глиняный кувшин, в котором квасится соя (ди-ян). Из дверей и из окон фанзы идет дым. Это обычное явление, потому что все китайские фанзы дымокурные, хотя у них и есть печные трубы и выведены они наружу. Окна решетчатые, оклеенные бумагой.

Как только вы войдете в фанзу, вам прежде всего бросаются в глаза низкие глиняные печи с вмазанными в них чугунными котлами. Печи эти расположены по обеим сторонам входа. Топки у печей маленькие, так что дрова в них еле помещаются, отчего дым не успевает пройти через ходы и валит наружу. Этот дым и пар, поднимающийся из котлов, мешает вам рассмотреть помещение. Ощупью пробираетесь вы вперед... Скоро ваш глаз привыкает к темноте, и вы кое-что видите. Вы чувствуете, что в фанзе пол земляной, плотно утрамбованный. Затем вы видите, что потолка в фанзе нет — крыша ее прямо поставлена на стены. Внутри все сильно закопчено; верхние балки от дыма стали черными и блестящими. Вдоль стен из плитнякового камня и из глины устроены для спанья каны, согреваемые дымовыми ходами из печей. Ходы эти, как я уже сказал, выведены наружу и оканчиваются длинной трубой, сделанной из дуплистого дерева. Китайские постели днем свернуты и лежат на канах под окнами или около стен.

Посредине фанзы на треноге или просто на пне поставлен большой старый котел, наполненный золой и горящими углями. Над котлом висит железный чайник, потемневший от дыма и времени. Для того чтобы согреть воду, печь не топят, а огонь разжигается прямо в фанзе в котле с золой. На дым и копоть не обращают никакого внимания. В той стороне фанзы, где находится кухня, стоит узкий, но довольно высокий стол со скамьями. Здесь обедают рабочие-манзы. Тут же, недалеко в углу, стоит другой стол, меньший размерами, замазанный мукой и тестом, и около него два больших деревянных обрубка, поставленных друг на друга — это кухня. На верхнем обрубке лежат кухонные ножи-тяпки; на стене висят ложки, сита, коробочки с палочками для еды (куай-цзы), корытца для промывки чумизы и сложены грудками маленькие глиняные чашки.

Часть фанзы отделена перегородкой. Здесь помещается хозяин и его компаньоны. Вход к хозяину завешивается пологом из дрели, растянутым на палках. В этом помещении как будто немного чище. Иногда тут делается даже и потолок. У стены, как раз против входа, устроена кумирня. Боги, изображенные на картинах, с черными, зелеными и белыми лицами, имеют безобразный и свирепый вид. По сторонам картины прямо на стену наклеены широкие красные полосы бумаги с черными иероглифическими письменами; красные тряпицы с философскими изречениями повешены на потолке впереди кумирни; внизу на столе, сколоченном из досок и покрытом тоже красным кумачом, стоят подсвечники с красными же свечами, почерневшие металлические кувшины и еще какие-то сосуды странной формы. Дальше вокруг стен стоят сундуки, в которых хранится все, что есть у китайцев наиболее ценного. На стенах около кана повешены деревянные счеты, трепалки из конского волоса для отгона комаров и мошек, веера, улы (китайская обувь), свертки свечей и бумаги, разбитое зеркало, засиженное мухами, дешевая лампа с испорченной горелкой и стенные часы, которые не ходят, а если и ходят, то стрелки их показывают совсем не то время, которое надо. Всюду на ящиках, на дверях, на стенах наклеены новогодние красные бумажки с иероглифами (фу), означающими «Счастье». И все это покрыто густым слоем пыли, поднимающейся в фанзе с земляного пола, от копоти и от золы. В особенности запылены все те предметы, которые находятся выше роста человека и которые мало бывают в употреблении.

Теперь посмотрим сараи на дворе. В одном из них находится мельница, состоящая из двух жерновов, положенных друг на друга (нянь-мо-цзы). Нижний жернов неподвижный, верхний — вращающийся. Над верхним жерновом имеется деревянная коробка — закром, куда засыпается зерно, а под нижним жерновом — широкий дощатый круг, на который ссыпается мука. Мельница приводится в движение лошадиной силой. Для этого к верхнему жернову прикрепляется длинный рычаг. От этого рычага идут постромки, в которые впрягается лошадь. Она ходит по кругу и вращает жернов. У китайцев лошади так приучены к этой работе, что не требуют за собой постоянного надзора и работают даже во время отсутствия хозяина. Услышав, что лошадь стала, китаец, не выходя из фанзы, только крикнет ей «Та», и лошадь снова принимается за работу. Чтобы у лошади не закружилась голова, ей завязывают глаза тряпицей. Веялка и сито для муки устроены в особом закрытом шкафу (ло-гуй). Это делается для того, чтобы мука при просеивании не разлеталась бы в стороны. Устройство веялки таково. Внутри шкафа подвешено на веревках четырехугольное сито, от которого наружу идет длинная тонкая рейка, прикрепленная к деревянному рычагу. Рычаг этот имеет форму якоря, поставленного на лапы рукоятью кверху и приводимого в движение ногами человека, сидящего на маленькой скамеечке около стены и опирающегося руками на веревочную трапецию, подвешенную к потолку. Один из работников постоянно следит за лошадью, подсыпает зерно в закром, подправляет его, чтобы оно ровнее стекало в жерновое отверстие, собирает смолотую муку и просеивает ее через сито.

В другом отделении сарая в больших ящиках хранятся чумиза, мука, пшеница в зерне, овес и бобы. На стеллажах лежит листовой маньчжурский табак, связанный в большие тюки; на перекладинах висят пучки сухой кукурузы, предназначенной на семена к будущему году; на стенах и потолке повешены шкуры зверей и меха, приобретенные от инородцев; около стен на полу стоят деревянные ящики с бобовым маслом и «тулузы» (цзю-лоу), сплетенные из мелких прутьев и промазанные каким-то составом вроде казеина, который совершенно не пропускает не только воду, но даже масло, нефть и спирт.

Третье отделение предназначается для всякого хлама. Тут валяются и пустые банки из-под керосина, старые улы (обувь), рваная одежда, лом железа, испорченные топоры, лопаты и т.п.

Остается еще осмотреть помещение для лошадей и для рогатого скота. Это хлев, и хлев очень грязный! Посредине его на низеньких козлах стоят большие долбленые колоды. Под ногами у животных навоз никогда не убирается, и потому лошади и быки стоят в грязи чуть не по колено.

У китайских лошадок всегда гривы подстрижены. Это маленькие, мохнатые и злые животные. Они все время прижимают уши и каждого проходящего мимо человека стараются схватить зубами. Вероятно, это происходит вследствие жестокого с ними обращения. Китайцы держат их всегда в хорошем теле, откармливают кукурузой, бобами и резаной соломой с отрубями. Китайская седловка из рук вон плоха, а между тем испорченных спин у коней почти не бывает. Главное же достоинство китайских лошадей — это их ноги. Они никогда не спотыкаются. Так как в тайге нет кузнецов, то в большинстве случаев манзы не куют коней вовсе. Копыта у них маленькие, стаканообразные, чрезвычайно крепкие, шаг — твердый, уверенный. Надо удивляться, как они ходят в горах, карабкаются по осыпям и переходят по камням через быстрые порожистые реки. Через бурелом они никогда не прыгают, а переходят шагом, в топких местах не бьются, а идут осторожно и прежде чем поставить ногу несколько раз ощупывают почву.

Китайская сбруя сделана из ремней и из пеньковых веревок. Вместо пряжек употребляются большие медные кольца, окрашивающие в местах трения шерсть серых лошадей в зеленый цвет.

Из рогатого скота китайцы держат только быков. Они используют их для перевозки грузов в район расположения своих фанз и для полевых работ. Коров они держат в крайне ограниченном количестве и только лишь для приплода; доить их не умеют и молока парного в пищу не употребляют вовсе, питая к нему отвращение. Однако консервированное молоко и сливочное масло едят очень охотно.

В Зауссурийском крае у китайцев выгон лошадей и скота в поле на подножный корм продолжается до ноября месяца, а то и позже, пока снег совершенно не покроет землю. Все животные находятся на берегу моря под присмотром двух пастухов, живущих тут же в маленькой фанзе. Днем они выпускают скотину пастись, а на ночь загоняют животных в обширные загоны, сделанные из частокола.

Рядом со скотным двором устроен свинарник. Китайские свиньи мелкие, черные, с длинным прямым рылом. Чтобы они не потравили полей и огородов, их держат в загоне, обнесенном частоколом. В загоне стоит жидкая вонючая грязь. Единственное сухое там место — это конуры, сложенные из палок и досок и прикрытые сверху землей. В эти конуры свиньи и залезают на ночь. Куры помещаются большей частью под навесом фанзы. Нависшая с крыши солома защищает их от дождя. О собаках не заботятся; они остаются на дворе под открытым небом, и им самим предоставляют выискивать себе укрытие от непогоды.

Теперь посмотрим, как китайцы проводят день. Чуть свет они уже на ногах. Покурив трубки, они расходятся на работу. Часа через три хозяин сзывает их на утренний завтрак.

Пища китайцев в большинстве случаев растительная; мясо употребляется редко и притом в ограниченном количестве, зато кур они разводят много и любят есть соленые яйца. Хлеб китайцы пекут пресный (мань-тоу). В тесто вместо дрожжей китайцы кладут поташ и соду (цзян), которые добываются ими из золы. Другим весьма распространенным их блюдом будет чумизная каша в жидком и сухом виде, приправленная квашеными солеными овощами (сянь-цай). Если чумизы мало, то кашицу варят из молотой кукурузы, прибавляя к ней немного бобов. Китайцы чрезвычайно любят есть лук, черемшу, чеснок и другие пряные растения, отчего от них сильно пахнет. Этот специфический запах всегда сопровождает китайцев и неприятно поражает европейца при первом с ними знакомстве. Но с течением времени и при частом общении с китайцами начинаешь привыкать к этому запаху и вскоре совсем перестаешь замечать его. Китайцы большие гастрономы. Они любят покушать. Особенным их вниманием пользуется свиное мясо, особый вид лишайников, древесные грибы и дары моря: морская капуста, трепанги, гребешки, моллюски и мясо крабов.

После завтрака китайцы снова уходят на поля. Во время работ они отдыхают мало и только в то время, когда курят трубки. Отдыхают они всегда сидя на корточках, причем ноги ставят не на носки, а на всю ступню. К этому манзы привыкают с детства. Одежда рабочих-китайцев состоит из косоворотой куртки, штанов и наколенников, сшитых из грубой синей дабы. Поверх куртка повязана синим же шарфом или просто тряпицей. Черный, синий и белый цвета являются излюбленными. Штаны шьются свободно, мешком, так, чтобы они не стесняли движение и позволяли бы глубоко сидеть на корточках.

На голове китайцы носят простую повязку или соломенную шляпу; на ногах — улы, набитые травою и обмотанные веревками. В общем, вся фигура китайца — синяя. Цвет кожи — смуглый, слегка желтоватый. Многие из них работают полуобнаженными до пояса. От действия лучей солнца кожа их ожогов не получает, но сильно загорает и принимает красивый оливковый цвет — цвет потемневшей красной меди. Зимой китайцы носят ватные куртки или меховую одежду. Любимые их меха — лисий, заячий и дикой кошки. Около полудня рабочие вновь сзываются на обед, после которого дается им небольшой отдых. Затем китайцы опять идут на работу и работают до вечера. Едва солнце коснется горизонта, все манзы, точно по сигналу, разом бросают свои работы и направляются к фанзам. Придя домой, они моются горячей водой и принимаются за ужин. После ужина китайцы разбирают свои постели и ложатся на каны. Заложив ногу на ногу, они курят трубки, беседуя о своих делах, расспрашивают вновь пришедших и делятся своими дневными впечатлениями. Из печки последний раз выгребаются угли и переносятся в котел, где их засыпают золой, чтобы они не горели и сохранили бы жар до утра. Вечером большая фанза, среди глубокой темноты, кажется иллюминованной. Во всех концах ее светятся огоньки курильщиков опия и вспыхивают трубки, раскуриваемые угольками. Китайцы спят нагими и ложатся головой внутрь фанзы, а ногами к стене, под голову кладутся мешки и свернутая одежда. Недолго длится беседа — усталость берет свое, утомленные за день они очень скоро засыпают и спят так крепко, как только могут спать усталые.