Клочки воспоминаний

Третий сезон

Третий сезон начался «Снегурочкою».

Этот спектакль был дебютом В. И. Качалова. Художественный театр ясно сознавал, что ему не хватает актеров, искал их. Качалов был в то время провинциальным актером (еще без особенно крупной репутации). Сын Виленского протоиерея, он, по окончании Виленской гимназии, поехал в Петербург и поступил в университет на юридический факультет. В Петербурге пристрастился к театру, стал играть на любительских спектаклях, решил бросить университет и совсем уйти на сцену. В качестве профессионального актера он выступил впервые в Суворинском театре. Там же он стал «Качаловым». Суворин, находя, что его фамилия Швырубович не годится для театра, предложил ему придумать псевдоним, пока будут готовить контракт. Разговор происходил в кабинете у Суворина. Юноша, выйдя в соседнюю с кабинетом комнату, стал «придумывать». На столе лежала газета: в глаза бросилось объявление о смерти некоего Василия Ивановича Качалова. Он не стал больше придумывать и прямо взял эту фамилию, скоро сделавшуюся столь популярной. Так рассказывал мне историю своего псевдонима сам В. И. Качалов.

На сцене Суворинского театра его увидел сын одного из пайщиков Художественного театра и, вернувшись в Москву, стал рассказывать о нем. Хвалебные отзывы нашли поддержку у некоторых актеров Художественного театра, знавших Качалова, и заинтересовали Немировича-Данченко. Качалову было послано приглашение, пошла переписка об условиях. Любопытно отметить, что провинциальные актеры и антрепренер усерднейше отговаривали Качалова от поступления в Художественный театр, говоря, что в провинции его ждет карьера, а в Художественном театре он погибнет, затеряется. Таково было тогда отношение актерской среды к Художественному театру.

24-го октября 1900 года была премьера «Доктора Штокмана».

Помимо игры К. С. Станиславского, огромный успех имела массовая сцена 4-го акта, в которой принимали участие такие артисты, как Книппер, Москвин, Качалов. Москвин в роли горбуна, произносившего всего несколько слов, и Бурджалов в маленькой роли пьяного матроса — создали отчетливые, характерные, незабываемые образы.

Забавно, что во время петербургской поездки[11] в пьесе Ибсена ухитрились найти «потрясение основ». Дело в том, что реплика Штокмана: «да, я революционер»! вызывала гром аплодисментов. Я играл редактора Гофстада, который кричит, натравливая толпу на д-ра Штокмана: «Итак, он революционер»!

Пошли слухи, что пьесу снимают с репертуара. Незадолго перед тем произошло избиение студентов на Казанской площади, и черносотенцы стали вопить, что на «Штокмане» происходят демонстрации. И вот на спектакль явился весь цензурный комитет, во главе с начальником главного управления по делам печати кн. Шаховским, который предложил мне, чтобы я не говорил о революционности доктора Штокмана так громко, потому что это разжигает страсти. Во избежание скандала, он просил меня произносить мои реплики шопотом. Но я не только не стал шептать свою роль, а стал орать еще громче, так что публика повскакала с мест, и кн. Шаховскому, вместе с цензурным комитетом, пришлось убраться. Когда же в 5-ом акте д-р Штокман, показывая жене разорванный толпою сюртук, стал говорить, что, если идешь отстаивать правду, то не следует надевать новую пару — то публика впала в полное неистовство и совершенно заглушила Константина Сергеевича.

После этого спектакля в нашу честь был устроен в ресторане Контана банкет. Было много народу, говорились горячие речи. Участникам спектакля были розданы жетоны с короткой надписью: «спасибо».

На банкете среди присутствующих был один человек, взволнованный, возбужденный, с горящими большими глазами. Это был Максим Горький.