Клочки воспоминаний

Как я попал в художественный театр

Последний год, перед Художественным театром, я был в поездке с артисткой императорских театров, Г. Н. Федотовой. Мы объездили все города России, побывали и в Сибири. Я много играл, имел успех, обо мне писали, но я не увлекался похвалами и испытывал какую то неудовлетворенность. Я часто говорил об этом с Г. Н. Федотовой. Мне казалось, что надо работать иначе, что то, что мы делаем, это не настоящая работа. Особенно мучила меня скоропалительность, с какой приходилось ставить спектакль и разучивать роли. Играя с Федотовой, я по мере возможности старался сам следить за собой и исправлять свои недостатки. Но отделку роли никогда не удавалось доводить до конца. Мне хотелось медленной, систематической, спокойной работы. Я мечтал о режиссере, который помог бы мне, показал, научил.

Счастливая случайность осуществила мои желания. В Москве я посещал кое какие спектакли «Общества Искусства и Литературы», видел изумительную работу К. С. Станиславского с актерами и тогда уже понял, что это именно тот режиссер, который мне нужен. Потом я услышал, что Станиславский и Влад. Ив. Немирович-Данченко затевают свой театр. И мне думалось: вот бы попасть к ним.

Летом 1898 г. я был с Г. Н. Федотовой в Екатеринославе. Неожиданно приезжает туда Влад. Ив. Немирович-Данченко — специально с целью меня смотреть. В Пушкине шли тогда репетиции «Царя Федора Иоанновича». На роль Бориса Годунова испробовали нескольких исполнителей, но с ними что то не ладилось. Решили обратиться ко мне[2].

В день приезда Владимира Ивановича мы давали пьесу Вильде «Преступница». Я играл роль адвоката Шлихта, отъявленного мерзавца. Федотова великолепно играла мать. Помню, как после спектакля, когда я разгримировывался, пришел ко мне в уборную Влад. Ив. Он начал допытываться, почему я на сцене то делаю, почему это. И в конце концов предложил мне вопрос, согласен ли я служить в театре у него и Станиславского. Он мне подробно рассказал о намеченном репертуаре, о том, как ведутся репетиции, и какие цели ставит себе новый театр. Все это было очень заманчиво, но было одно препятствие: у меня уже был подписан контракт.

— Принципиально вы согласны? — спросил Немирович.

— Да, я согласился бы, имея в виду перспективы, которые вы рисуете, — отвечал я.

Он оставался еще несколько дней, смотрел меня в нескольких ролях и после каждого спектакля приходил беседовать со мною в уборную. Как то он спросил меня: «Ну, а как же, ведь жалованье то у нас небольшое?» Но о жаловании я мало беспокоился. Меня привлекало то, что сезон открывается никогда еще не игранной трагедией Ал. Толстого, только что освобожденной, благодаря хлопотам Вл. Ив. Немировича-Данченко и А. С. Суворина, от тяготевшего над нею цензурного запрета (Суворин хлопотал о ее постановке для своего театра в Петербурге). Конечно, для меня было в высшей степени соблазнительно выступить в совершенно новой, никем еще не использованной роли Бориса, да еще служить в Москве, в культурной обстановке. В конце концов я заявил Владимиру Ивановичу: «Хорошо, пойду к вам, если вы сообщите мне окончательное решение за месяц до начала сезона, чтобы мне быть чистым перед моим антрепренером».

Вскоре пришла телеграмма за подписью Станиславского и Немировича: «Мы вас очень просим отказаться от Нижнего и поступить к нам».

Жалования мне было назначено только 150 рублей в месяц, но и это по бюджету театра, считалось много, так как другие (напр., Книппнер, Москвин, Мейерхольд) получали только 75 рублей. Нижегородскому антрепренеру была уплачена неустойка — и 15-го июля 1898 года я приехал в Пушкино, имение Н. Н. Архипова, где шли репетиции «Царя Федора». Роль Федора была передана Москвину, а роль Бориса мне.