Клочки воспоминаний

В Пушкине

Возвращаюсь к прорванному повествованию.

В Пушкине, при даче Н. Н. Архипова (впоследствии режиссера Арбатова), был небольшой сарай, который был нам предоставлен для репетиций. Он был превращен в скромненький, но милый, уютный репетиционный театр. Этот сарай — истинная колыбель Художественного театра. Она была открыта 14-го июля, за месяц до моего приезда.

Лето было страшно жаркое, крыша у театрика железная. Но актеры почти не выходили из него. Предстояла задача громадная: за лето приготовить или хоть подготовить пять новых постановок, да приспособить пять старых, из репертуара «Общества Искусства и Литературы». Репетиции начинались в полдень, продолжались до 4-х, возобновлялись в 7 часов и затягивались до полуночи. Нередко шли параллельно две репетиции — одна на сцене театрика, а другая где нибудь в лесу или в поле.

Станиславский жил в десяти верстах, в имении своих родных, и приезжал каждый день. Владимир Иванович первое время исключительно занимался со своим бывшим учеником по Филармонии Москвиным. Тот трогательный образ «слабого царя», который создан артистом, принадлежит толкованию Владимира Ивановича. Со всеми остальными исполнителями работал Константин Сергеевич. Народные сцены налаживал А. А. Санин. В Иванькове художником В. А. Симоновым писались декорации и делалась бутафория. В Любимовке, на даче Константина Сергеевича, М. П. Лилина и М. П. Григорьева с помощниками вышивали великолепные боярские воротники и головные уборы. Художник Я. И. Гремиславский готовил галлерею характерных боярских гримов. Из костюмов замечателен был шитый золотом кафтан для Федора.

Работа кипела, энергичная, дружная. Никто ничем не гнушался. Будущие премьеры ставили самовары, мыли полы, плотничали, малярничали. Все были в радостном возбуждении — даже исполнители маленьких бессловесных ролей. Тогда у нас было такое правило, что выходные роли исполнялись всеми не занятыми в пьесе актерами. Сознание, что мы все делаем одно большое художественное дело, воодушевляло всех нас.

— Того, что все мы в это лето сделали, — говорили потом о пушкинских днях наши руководители, — дважды в жизни не совершить. Тогдашнее настроение иначе, как боевым, нельзя назвать.

Вся эта работа шла не то, что в тайне, но со старанием избегать какого нибудь афиширования. С одной стороны, была тут скромность, а с другой — действовал страх перед насмешками московской печати, и без того относившейся к будущему театру недоброжелательно.

Газеты издевались над нашими руководителями, которые пытались с кучкой учеников, любителей и провинциальных актеров конкурировать с такими театрами, как Малый и Коршевский. Помню, одна заметка кончалась так: «Не правда ли, что это затея взрослых наивных людей: фантазия богатого купца-любителя Алексеева и бред литератора Немировича-Данченко»?

Насмешки усилились потом, по переезде в Москву. Зоилы хоронили нас раньше, чем мы успели народиться на свет. Ближе всех принимал к сердцу репортерские заметки покойный А. Р. Артем.

— А знаешь, брат Саша, — говорил он мне незадолго до открытия театра, — не будет добра. Газетчики ругаются, театр провалится. Мне вас всех жалко. Ты уезжай лучше в провинцию, будешь получать хорошее жалованье, а я уйду опять в гимназию преподавателем!

Впоследствии Александр Родионович играл в «Чайке» Шамраева, и у него была реплика, которую он так искренно произносил, что все покатывались со смеху — и на сцене и за кулисами: «В газетах очень бранятся». Покойный всегда боялся рецензентов.

Репетировали, главным образом, «Царя Федора». Первоначально Федором был намечен А. И. Адашев. После нескольких репетиций решено было передать роль И. М. Москвину. Но и он по началу, как рассказывал мне Станиславский, не очень радовал. И только после занятий с Немировичем засверкал прекрасный талант молодого актера. Победа Москвина окрылила всех нас.

Новая, совершенно необычная работа, вдохновенное руководительство Станиславского и Немировича, общий художественный подъем — все это оставило во мне такой глубокий след, что обстоятельства, сопровождавшие подготовку «Федора», представляются мне так отчетливо, как будто это было вчера.

Первое, что поразило меня, когда я приехал в Пушкино, это удивительная дисциплина. Я люблю дисциплину, и это произвело на меня приятное впечатление. Удивил меня и новый метод репетиций: пьесу читали, сидя за столом. Тогда многие еще конфузились с непривычки. Но Станиславский требовал: «Забудьте стыд, не стесняйтесь». Выбранная пьеса перед началом репетиций обсуждалась сообща — это был тоже невиданный для меня способ. Шли дебаты о том, что представляет собой пьеса в целом, каковы отдельные образы, что актеры должны из них сделать. Доходили до таких мелочей, что разбирали, как данный персонаж ест, пьет, моется. Сначала это было трудно, а потом доставляло большое наслаждение.

Роль Бориса, говорили товарищи, шла у меня хорошо. Я люблю играть людей сильных, властных, прикрывающих свою силу спокойствием. Между тем, от природы я не отличаюсь сильным характером. За мою доброту и склонность к слезам Владимир Иванович даже прозвал меня «Александрой Леонидовной». А. И. Южин как то сказал мне: «А знаете, мне кажется, что если бы вы не были по натуре совсем другой, то не могли бы так сыграть Бориса». Он угадал. Именно потому я и люблю играть сильных людей, что я сам не такой.

В первое время у меня были кой какие столкновения со Станиславским. Я привык играть «нутром» и не понимал иногда вражды Станиславского к штампам. Штамп казался мне естественным, и указания Станиславского сердили меня. Но потом все сгладилось — и я был только благодарен Станиславскому.

Впрочем, во многом метод Станиславского оказался мне близок. Я и раньше не умел играть, пока не прочувствую роль, не переживу всех ощущений изображаемого лица. И мне всегда нужны были глаза партнера. Нужно было взглянуть в душу партнера, прежде чем сказать свою реплику. Все это, вероятно, оценил Станиславский. Он только помог мне раскрыть самого себя.