Клочки воспоминаний

Таганрог

Родился я в городе Таганроге.

Это был очень красивый портовый город, жители которого, отличаясь американским размахом в торговле, в то же время, как настоящие южане, страстно любили театр. Были сезоны, когда в течение года, в великолепнейшем городском театре, лучшая русская драма сменялась прекрасной итальянской оперой, и имена самых крупных столичных артистов не сходили с афиш, расклеенных по городу.

Здесь играли Андреев-Бурлак, Иванов-Козельский, Чарский, Соловцов, Глама-Мещерская, Глебова, Стрепетова, Горева и другие. Наряду с модными тогда мелодрамами, ставили Шекспира, Шиллера и лучшие русские пьесы. Помню, какое огромное впечатление производил на меня «Дмитрий Самозванец» Островского с Горевой в роли Марины Мнишек и Ал. Мих. Яковлевым в роли самозванца[1].

Что же привлекало богов и божков театрального Олимпа на далекий юг к берегам Азовского моря? Во главе городской дирекции стояли богатые негоцианты. Как все южане, влюбленные в театр и в музыку, они не останавливались ни перед какими затратами. Бенефисы отдельных артистов гарантировались дирекцией, зимние сезоны материально обеспечивались, а экспансивные греки преподносили итальянским певицам, пользовавшимся успехом, купчие крепости на подгородные виллы в так называемых «Дубках» (красивая местность под Таганрогом).

У нас на юге все артисты. Конечно, не в буквальном смысле этого слова. С малых лет я чувствовал большое призвание к сцене. Будучи учеником 3-го класса гимназии, я устраивал домашние спектакли с моими товарищами, среди которых были братья Чеховы. В первые годы моего пребывания в гимназии учение мое шло довольно успешно, но по мере того, как я развивался духовно, страсть к сцене росла все больше и больше. Интерес к театру заслонял собою все, и, к ужасу моих родителей, двойка стала моим постоянным спутником в тетради для отметок. Но в своем «падении» я был не одинок. Все мои товарищи старались не отставать от меня.

Вспоминается письмо одного из моих старейших товарищей по гимназии П. А. Сергеенко к другому моему товарищу А. П. Чехову по случаю успеха «Чайки» в Художественном театре: «Думал ли двоешник и безобедник Чехов, что будет писать такие хорошие пьесы, а двоешник и безобедник Вишневский так хорошо играть и двоешник и безобедник Сергеенко их смотреть?».

Не менее трех раз в неделю я с товарищами, переодевшись в штатское платье, ходили на галлерею. Это были самые лучшие дни моей юности, и воспоминания об этих спектаклях до сих пор живы в моей памяти. Как часто приходилось отсиживаться в карцере и оставаться без обеда за посещение театра без разрешения начальства, но разве какие либо угрозы и наказания могли заставить отказаться от счастья, которое я испытывал, сидя на галерке!

Удивительный народ южане! Никто так не любит жизнь — с ее борьбой страстей, с оглушительными падениями и с постоянной надеждой взлететь на высоту богатства и славы — как южные люди, обласканные жгучим солнцем, обветренные морским бризом. И, может быть, поэтому им дорог был театр, ибо там они находили отзвук своим стремлениям и вкусам.

Театры процветали, но не могли утолить всей театральной жажды. Наиболее пылкие любители театра объединились в музыкально-драматический кружок, устраивавший собственные спектакли. В работах этого кружка я принимал большое участие и уже начинал пользоваться репутацией хорошего актера. Мне предсказывали успех и уговаривали посвятить себя всецело сцене, и когда я твердо решил вступить на тернистый путь артиста, то один из самых талантливых руководителей музыкально-драматического кружка, игравший со мною роль Вышневского в «Доходном месте», просил взять себе на память о нем псевдоним Вишневский, вместо настоящей фамилии моей Вишневецкий. Я исполнил просьбу, и мы за бутылкой вина хоронили Вишневецкого, чтобы сейчас же приступить к чествованию народившегося Вишневского.

Повторялась вечная борьба между «отцами и детьми». Отец требовал, чтобы я ехал в университет для поступления на юридический факультет (одно время я сильно увлекался судебными процессами и речами адвокатов), а мои друзья и поклонники отговаривали меня.

Я колебался, не зная, что делать. Как любителя, пользовавшегося определенным успехом, меня часто приглашали артисты местной труппы участвовать в их бенефисах. Я охотно принимал эти приглашения, стремясь усвоить тот необходимый опыт артиста, который дается, помимо работы над собой, еще долгим пребыванием на сцене.

В последний зимний сезон, когда мне предстояло получить аттестат зрелости, приехали на гастроли два известнейших в то, время артиста — Иванов-Козельский и Андреев-Бурлак. Эти два человека решили мою судьбу.

Они видели меня в нескольких ролях и после Жадова в «Доходном месте» очень уговаривали поступить на сцену. В результате многочисленных с ними бесед, я окончательно решил итти в театр. Долго мне пришлось скрывать свои намерения от покойного отца, который непременно хотел видеть меня юристом.

Я уже говорил, что часто посещал суды, увлекался речами адвокатов, сложными и громкими процессами. Я слышал всех русских знаменитых ораторов: Плевако, Пассовера, Урусова, Карабчевского и др. Они приезжали в Таганрогский Окружной суд для участия в крупных процессах. И вот на одном из таких процессов, который продолжался около двух недель, я познакомился с Карабчевским, который был тоже большой любитель театра.

Я пригласил его на один из парадных любительских спектаклей, чтобы он посмотрел меня на сцене. Как сейчас помню знаменательный для меня вечер, после окончания спектакля. От его восторженных похвал у меня закружилась голова, явилась вера в свои силы, а вместе с тем и надежда на будущее.

Мне шел 21-й год. Обстоятельства складывались таким образом, что, в случае поступления на сцену, мне нужно было предварительно отбывать воинскую повинность, а университет давал отсрочку. Я не буду говорить о страданиях, которые невольно причинил отцу своим решением, не буду вспоминать свои бессонные ночи. Молодость решительна, и порывы ее безрассудны.

Получив аттестат зрелости, я моментально поступил вольноопределяющимся по первому разряду. На 4-й месяц я был произведен в унтер-офицеры и назначен в школу для обучения грамоте молодых солдат. Посвящая занятиям 2–3 часа, остальное свободное от службы время я отдавал драматическому кружку, где продолжал участие в спектаклях.

Приближался срок окончания военной службы. В это время приехал в Таганрог один южный провинциальный антрепренер, Г. К. Невский, и, увидев меня на сцене, сейчас же пригласил в труппу на летний сезон на амплуа первых любовников. Этот Невский еще жив, и судьба привела меня встретиться с ним летом 1927 г. в Ессентуках и провести вместе курс лечения.

Помню первый мой дебют в пьесе «Испорченная жизнь», потом «Чародейку» и, наконец, самую эффектную и трескучую роль Зеленого в «Соколах и воронах» Сумбатова и Немировича-Данченко.

После этого обо мне стали писать и говорить, как об актере с будущим. Я начал получать приглашения: сначала в Екатеринослав и Харьков, потом в Одессу, затем в Саратов и т. д.

Так кончалась моя Таганрогская жизнь.