Клочки воспоминаний

Поездка за границу

Для заграничной поездки было выбрано 5 пьес: «Царь Федор Иоаннович», «Дядя Ваня», «На дне», «Три сестры», «Доктор Штокман». Двинулись в числе 87 человек. Я был послан вперед и снял Berliner Theater на Scharlottenstrasse. Театр этот принадлежал тогда актеру Бонну. Литератором Шельцом, переводчиком нескольких русских пьес, были составлены брошюры (Text-bücher), содержавшие краткую историю театра, фотографии артистов и отдельных сцен и либретто пьес.

За 10 дней нужно было подготовить театр и прорепетировать массовые сцены с сотрудниками, взятыми из числа берлинских русских студентов. Вместе с тем, надо было позаботиться о местной прессе. Надо отдать справедливость представителям немецкой печати, что для рекламы театром не было затрачено ни одной марки. Газеты относились к нам со вниманием, но и с естественной осторожностью: никаких раздуваний не было.

Так или иначе, 10-го февраля русского стиля (23-го нового) состоялось первое представление «Царя Федора Иоанновича». Надо ли рассказывать, с каким огромным волнением относились к этому спектаклю все участники поездки. Предстояло как бы новое завоевание. Отношение к русским в это время было резко отрицательное, о русском сценическом искусстве знали смутно.

Зал был полон представителями театров и журналистики; нам указывали тех или иных знаменитостей. Присутствовало и наше посольство, присутствовали финансовые тузы Берлина. Было много русских.

Первый акт определил решительный успех. Моральная победа была полная, но каково же было наше удивление, когда, несмотря на горячие отзывы театральной критики, мы очень долго не могли добиться полного сбора. Было ясно, что спектакли на чужом языке захватить большую публику не могут, несмотря ни на какие рекомендации театральных критиков.

Сыграли «Дядю Ваню», и вопреки опасениям, что немцы Чехова не поймут, спектакль имел успех, едва ли не больший, чем «Федор Иоаннович». На этом спектакле впервые был в театре Гауптман. Однако, несмотря на шумные театральные рецензии, «Дядя Ваня» делал еще менее сборов, чем «Царь Федор Иоаннович».

Неожиданное обстоятельство помогло нам.

В один из понедельников предстояла последняя премьера — «Доктор Штокман». На первые представления все билеты были проданы. В субботу в контору театра позвонили из дворца и говорят, что император Вильгельм желал бы в понедельник посмотреть «Федора Иоанновича». На это ответили, что переменить спектакль затруднительно, так как типографии уже закрыты, и, стало быть, анонсы о перемене можно напечатать в понедельник к полудню. «Хорошо, мы так и доложим императору». Через полчаса снова звонок по телефону. Передают, что император, тем не менее, просит поставить «Царя Федора Иоанновича». Знающие люди уговорили нас исполнить просьбу. Афиши о перемене начали расклеиваться в понедельник, в день спектакля, около двенадцати часов дня. На этих афишах поперек, красными буквами, по обычаю немецких театров, было напечатано: «По желанию его величества». А к трем часам в кассе на этот вечер уже не было ни одного билета.

Император был с императрицей и с наследным принцем. Императрица раз уже видела «Федора» раньше. «Императрица так много говорит о вашем театре, что я тоже хочу посмотреть», — сказал император нашим руководителям. Разумеется, присутствовало на спектакле и все русское посольство. По окончании спектакля Вильгельм, надо отдать ему справедливость, очень метко определил русское сценическое искусство, как «искусство без жестов». «Никогда не мог думать, — говорил он, — что на сцене можно говорить так просто. Не мог себе представить, что театр может заменить несколько томов истории».

После этого, точно по мановению волшебного жезла, отношение немецкой публики к театру переменилось. Пошли почти непрерывно полные сборы.

Из Берлина мы отправились в Дрезден, где была великолепно оборудованная сцена.

Здесь произошел любопытный факт, свидетельствующий о нашей популярности. Когда мы предложили рабочим Дрезденского театра наградные за старательную работу, то они уклонились, говоря, что благодарны нам за то удовольствие, какое им доставили наши спектакли. Нам ничего не оставалось делать, как внести назначенную сумму в кассу взаимопомощи рабочих.

На обратном пути мы играли в Варшаве. Известно, что поляки бойкотировали русские театры, но нам хотелось, чтобы искусство победило национальную антипатию. Один из представителей дирекции русского казенного театра предупреждал нас:

— Нет, будьте уверены, поляки к вам не придут. Мерзавцы!

А когда среди публики все таки оказалось много поляков, то ему пришлось повторить тем же тоном:

— А ведь поляки то пришли. Мерзавцы!