Клочки воспоминаний

Первый чеховский спектакль

«Царь Федор» имел крупный успех. Публика повалила валом на спектакли. Вместе с громадной моральной поддержкой, эти спектакли оказали и большую поддержку материальную. Туча безнадежности стала сползать с горизонта Художественно-Общедоступного театра. Но еще много пришлось театру изведать горечи, прежде чем он стал твердо на ноги.

Главные материальные расчеты строились на гауптмановской пьесе «Ганнеле». От нее ждали больших сборов, и на нее не жалели трат. Пьеса была уже совсем готова, когда над нею стряслась беда. Генеральная репетиция подходила к концу. Мы все ликовали, уверенно пророчили полный триумф. Вдруг принесли телеграмму от обер-полицмейстера, извещавшую, что пьеса снимается с репертуара. Сейчас же Станиславский и Немирович-Данченко поехали на Тверской бульвар к обер-полицмейстеру. Трепов сказал им, что он сам ничего поделать не может, так как требование о снятии «Ганнеле» идет от московского митрополита. И порекомендовал руководителям театра самим съездить к последнему, побеседовать с ним. Они поехали. Митрополит показал им анонимное письмо, написанное безграмотным почерком. Какая то вдова на одре болезни будто бы имела видение и узнала таким образом, что «господа нашего Иисуса Христа на Художественно-Общедоступном театре позорят». Приехавшие пробовали объяснить, что, напротив, Христос тут прославляется, что его на сцене и нет, а есть лишь странник. Доводы никакого действия не производили. В ответ они получили еще другие возражения — относительно ангелов, танцующих на сцене и проч. Затем митрополит стал читать некоторые выдержки из «Ганнеле» по изданию Суворина. Свидание кончилось. На прощание митрополит сказал, что следовало бы запретить играть на театре также «Ревизора» Гоголя, где позорятся царские чиновники. «Ганнеле» осталась под запретом.

Мои воспоминания переносят меня к другому моменту первой поры Художественного театра, к тому моменту, который надолго определил его путь и завоевал ему симпатии широких масс интеллигенции. Недаром «Чайка» до сих пор остается эмблемой театра и украшает его занавес. Задушевное желание Вл. Ив. Немировича-Данченко — воплотить Чехова на сцене — близилось к осуществлению. Для первого опыта была выбрана «Чайка», которая незадолго перед тем потерпела такое крушение на петербургской Александрийской сцене, несмотря на великолепное исполнение В. Ф. Комиссаржевской[5]. Владимиру Ивановичу была давно литературно близка эта тончайшая драматическая элегия, и он уже подходил к ней как к сценическому произведению.

Сближение Чехова с Художественным театром началось с самого возникновения этого последнего. Чехов был в числе первых пайщиков и отнесся к начинанию Немировича-Данченко и Станиславского с очень живым интересом. Но интересоваться ему пришлось издали. Он видел лишь одну из репетиций «Федора», на которой был с Сувориным. Давала себя знать болезнь легких. А осень к тот год была в Москве плохая — холодная и сырая. Врачи услали Антона Павловича обратно в Ялту, которую он в письмах называл своим «Чортовым Островом», именуя себя «Дрейфусом». В переписке со мной и с другими он постоянно расспрашивал о делах театра, особенно интересуясь репертуаром.

«Да, моя „Чайка“, — говорит он в одном письме, — имела в Петербурге, на первом представлении, громадный неуспех. Театр дышал злобой, воздух сперся от ненависти, и я, по законам физики, вылетел из Петербурга, как бомба».

Чтобы не переиспытывать этого снова, Чехов категорически отказывался от постановки «Чайки» в Художественном театре. Однако, Чехов не умел долго отказывать. «Чайка» была дана. Над «Чайкой» работали много в громадной тревоге. Впервые были у нас тут, как свидетельствует К. С. Станиславский, живые переживания, близкие душе тогдашнего русского человека. Стал вырисовываться, хотя еще туманно, принцип держания публики на внутренних переживаниях. И не было уверенности, что это осуществимо, что это «дойдет» до зрительной залы.

Особенно не клеилась «Чайка» на генеральной репетиции. Настроение в театре на этой репетиции было тяжелое, унылое. Томили черные предчувствия. К концу репетиции настроение еще сгустилось. В театр приехала сестра Чехова, Мария Павловна, и передала, что, судя по последнему письму из Ялты, А. И. плохо себя чувствует: она знает, догадывается, что причина тому — предстоящий спектакль «Чайки». Первый провал «Чайки» был толчком к болезни. Сестра опасалась, как бы второй такой удар не сломил Чехова, и умоляла лучше отказаться от постановки, снять пьесу, пока не поздно, не рисковать здоровьем Чехова. Художественный театр устроил тут же особое совещание, чтобы решить, как быть. Но все ясно понимали: отказаться от «Чайки» — почти тоже самое, что отказаться от театра, поставить на нем крест, что тут стоит вопрос, быть ему или не быть. Решили, что отменять спектакль нельзя. Спектакль состоялся. В какой мере Чехов-драматург интересовал тогда московскую публику, видно из цифры сбора на эту премьеру. В кассе было только 600 рублей.

Думаю, все, кто был в тот вечер в театре Эрмитаж, помнят первое представление «Чайки»[6]. Прошло тридцать лет, а когда начинаешь вспоминать прошлое Художественного театра, то мысль прежде всего обращается к этому первому чеховскому вечеру.

Как мы играли, что говорили, никто из нас не помнит, потому что мы все едва стояли на ногах. Каждый из нас только мучительно сознавал, что нужно, нужно иметь успех, так как от этого зависит, может быть, самая жизнь любимого поэта.

Опустился занавес при гробовом молчании. Мы похолодели. С Книппер сделалось дурно. Роксанова (молодая артистка, из числа учениц Немировича-Данченко, игравшая Нину Заречную) разразилась слезами. Как продолжительно было молчание публики, можно судить по тому, что мы успели разойтись по уборным.

И вдруг зала забурлила, загрохотала от рукоплесканий. Публика пришла в себя — и затишье, так ошибочно истолкованное за сценой, сменилось бурей восторга.

Когда я теперь возобновляю в памяти впечатления, мне становится ясно, что захват зрителя начался почти с первых же сцен пьесы. Но было еще какое то колебание. Нужно было что то, что ударило бы с особенной силой. И этот последний удар был дан М. П. Лилиной, игравшей Машу, — когда она, со слезами рухнула на грудь доктора Дорна, которого играл я. Этот момент решил сценическую судьбу «Чайки», я рискну сказать даже — судьбу Чехова в театре. Чехов и Художественный театр победили. И надолго. Театр рисковал не напрасно[7].

Помню, как помощник режиссера подбежал к нам и ошарашил меня той бесцеремонностью, с какой он толкнул нас на сцену. Там уже был раздвинут занавес. Публика повскакала с мест, аплодировала, шумела. Мы стояли растерянные, невменяемые, на вытяжку. Никому и в голову не пришло поклониться. После первого акта нас вызвали двенадцать раз.

Все целовались. Кто то не выдержал, разрыдался. Все сотрудники — рабочие, портнихи, ученики, статисты — высыпали на сцену. Пришлось затянуть антракт. От слез у многих сошел грим, так что пришлось перегримировываться.

Второй акт прошел без особого успеха, в третьем повторилось почти то же, что было после первого акта. По окончании спектакля публика стала требовать, чтобы Чехову послали в Ялту телеграмму. Немирович-Данченко составил текст и прочел его со сцены. Новая шумная овация.

Вот программа этого исключительного во всей истории театра спектакля:

Насколько сильное впечатление произвела на зрителей «Чайка», видно из письма А. И. Урусова, который пишет А. Л. Вишневскому: «Когда задвинулся занавес по окончании пьесы, после ваших слов: „Уведите куда нибудь отсюда Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился!“ — я был не в себе. И я долгое время в полузабытье оставался в креслах один, когда потушила огни».

Покойный А. И. Урусов — этот тонкий ценитель прекрасного, влюбленный в творчество Чехова, — до того был увлечен «Чайкой», что не пропускал ни одного представления пьесы.

Сезон кончился. Он много дал юному театру в смысле художественного и морального удовлетворения. Но он дал и очень крупный убыток. Весь капитал, какой составили пайщики, ушел. В кассе театра было угнетающе пусто. Было назначено общее собрание пайщиков, чтобы просить у них повторить взносы. Но далеко не всем из них улыбалась эта перспектива. Некоторые прямо отказались от нового взноса. Положение было критическое. В этот момент заявил о своем сочувствии театру Савва Тимофеевич Морозов, потом так много сделавший для упрочения его существования. Он вызвался принять те паи, от которых пожелали бы отказаться другие пайщики, наполнил кассу и обещал театру всегда быть к его услугам в тяжелые минуты финансовых затруднений.

Весною, по окончании сезона, в Москву приехал Чехов. Конечно, хотел видеть «Чайку». Но Щукинский театр был уже занят подготовкой к летней антрепризе и не был в распоряжении художественников. Был снят пустовавший театр «Парадиза» (Никитский). Туда свезли бутафорию, декорации, там же писались декорации для постановок следующего сезона. И здесь же решили показать Чехову «Чайку». Спектакль этот стоил больших усилий.

Приехал Чехов. Это была его первая встреча с Художественным театром, с которым он потом сроднился, как со своей семьей. Кроме Чехова и еще нескольких человек, других зрителей не было.

Чехов был очень оживлен, не критиковал, но только вставлял иногда свои маленькие замечания.

— Чудесно же! — говорил он, — у вас же интеллигентные люди. У вас же нет актеров и нет шуршащих юбок.

Он ходил по театру, заложив руки за спину, покашливая, мило посмеиваясь. Это всегда означало, что он доволен, что ему нравится. Когда же ему что не нравилось, он вдруг говорил, что ему нездоровится, что ему что то холодно.

Чехов безошибочно оценивал актеров. Как то он рассказывал мне о петербургском злополучном спектакле в Александрийском театре и, заговорив об исполнении Комиссаржевской, вдруг весь преобразился, стал какой то радостный. Такой же отзыв попадается и в его письмах. «Твою нарастающую антипатию к Петербургу я понимаю, — писал он как то Немировичу-Данченко, — но все же в нем много хорошего, хотя бы, например, Невский в солнечный день, или Комиссаржевская, которую я считаю великолепной актрисой».