Клочки воспоминаний

Горький

Я познакомился с Максимом Горьким весною 1900 года. Художественный театр, по просьбе А. П. Чехова, поехал в Ялту показать ему «Чайку» и «Дядю Ваню». Мы знали, что там же живет Максим Горький, и думали, что было бы полезно познакомиться с писателем, о котором тогда много писали и говорили.

Помню ясное, тихое утро и бирюзовое море, когда наш пароход подходил к Ялте. На душе было бодро, весело и необыкновенно радостно.

Оставив вещи в гостинице, я побежал купаться. На обратном пути, идя по набережной, я встретил человека, который сразу обратил на себя мое внимание. Большие, глубокие глаза светились из-под длинных каштановых волос, спадавших на загорелое лицо. Высокие сапоги, летняя русская рубашка, подпоясанная ремешком, широкая, мягкая шляпа и толстая палка в руках.

Я невольно остановился, и он тоже.

— Чорт возьми, да ведь вы Вишневский. Я вас знаю по Художественному театру!

— А вы Максим Горький, которого я себе вот именно таким и представлял!

Я очень обрадовался неожиданной встрече с Максимом Горьким.

Предложение итти со мной в гостиницу, где он может видеть приехавшую труппу, было им принято, и мы, не спеша, пошли. Всю дорогу он расспрашивал о Художественном театре, говорил о своих симпатиях к нему. Вдруг, набравшись мужества и смелости, я ему выпалил:

— А напишите для нас пьесу, Алексей Максимович!

— Нет, чорт возьми, писать пьесу я пока не умею. Пробовал, да ничего не выходит, понимаете — напущу, того, на сцену разного народа, а убрать их никак не могу!

Потом, во время всего нашего пребывания в Ялте, мы встречались с ним ежедневно на даче Антона Павловича, где бывали он, Скиталец и вся компания молодых писателей.

Прошло около двух лет, и Максим Горький приехал в Москву читать нам свою пьесу «На дне». Впечатление от его чтения осталось у меня на всю жизнь. Так мог читать только большой артист.

Все роли в пьесе Горький читал с таким мастерством, с такой правдой и с таким юмором, что мы наслаждались. В особенности удавались ему роли Луки и Алеши. Читая про умирающую Анну, он прослезился. Потом вдруг остановился, чтобы замять неловкость, и сказал:

— Чорт возьми, того, хорошо написано!

На утро меня разбудил телефонный звонок Стаховича, нашего друга. Волнуясь, он передавал свое впечатление от чтения. «Я, — говорит, — всю ночь не спал, все вижу глаза Максима Горького — глаза пророка».

Помню, как на одной из последних репетиций Алексей Максимович, желая нас подбодрить, сказал:

— Пойдет, ребята, пойдет! А не пойдет, напишем другую!

Мне хорошо памятны антракты первого спектакля «На дне». Вряд ли, когда Художественный театр был свидетелем такого шумного, такого бурного успеха, разве что на спектакле «Чайки».

Вместе с участниками спектакля, вышел на публику Горький. Буря стала еще сильнее. Публика долго не утихала. Горький, одетый в свой обычный костюм, стоял перед воспламененной толпой, смущенный, робкий, с растерянной улыбкой, с растерянными глазами, нервно подергивал рукавами, поправляя падающие на лоб пряди волос, и как будто торопился уйти поскорее из-под тысяч впившихся в него глаз. Особенно сильны были овации после третьего акта, которого совсем напрасно боялись в театре. Актеры отошли в глубь сцены, оставив автора одного на авансцене. И буря в зрительном зале достигла высшего предела. Новый взрыв оваций по окончании спектакля. Десятки раз раздвигался занавес. Публика не желала расходиться.

Овации повторились на втором спектакле. После каждого акта Горькому подносились лавры.

«Вишневский ходит у меня по дому и изображает татарина», — писал А. П. Чехов Горькому из Любимовки (в июле 1902 г.). «Он уверен, что это его роль».

Мария Николаевна Ермолова после «На дне» прислала мне письмо такого содержания:

«Ты победил, Назареянин! Я начинаю делаться горячей поклонницей Художественного театра. После „На дне“ я не могла опомниться недели две. Я не помню, что бы что нибудь за последнее время произвело на меня такое сильное впечатление. Но в особенности, что меня поразило, так это игра вас всех! Это было необычайное впечатление, о котором я сейчас вспоминаю с восторгом. Не могу отделаться от этих ночлежников, они сейчас все как живые передо мной — вы, вы не актеры, а живые люди! Простите, я расписалась, но в этом виноват ваш театр! Крепко жму руку. М. Ермолова».

Пьеса Горького осталась в репертуаре с памятного дня 18-го декабря 1902 года. Когда Художественный театр был призван обслуживать новых зрителей, то «На дне» Горького оказалось наиболее подходящим материалом. Многие тысячи непосредственных, еще не избалованных людей приобщились к творчеству Горького и к искусству Художественного театра.

В театре у меня в уборной хранится большая фотография Горького с такой надписью: «Татарину — Вишневскому. Пускай всякий закун верх тармашками».

Пророчество Горького сбылось.