Колыбельная белых пираний

9

Не призрак

И Вера решает больше не вспоминать об этой странной встрече. Не надеяться, что это и правда был Дима Коршунов. Больше не позволять себе верить в его чудесное спасение (или чудесное воскрешение), чтобы не мучиться потом от горького, беспросветного разочарования.

Все это как-то слишком уж не похоже на правду. Если бы у него остался хоть какой-то телесный след от того страшного случая… Но нет, он ведь был цел и невредим. Да и к тому же если он действительно тогда уехал и устроил свою жизнь далеко отсюда, то зачем ему возвращаться сейчас? Зачем работать в «Cumdeo»?

Раньше, несколько лет назад, Вера думала, что если случайно увидит на улице кого-то, хоть отдаленно напоминающего Диму Коршунова (пусть и без костылей и шрамов по всему телу), то поверит в «чудесное спасение» сразу и безоговорочно, всеми фибрами души. Но теперь, как выясняется, ей нужен только правдоподобный, убедительный Коршунов, а вовсе не тот крепкий, явно не покусанный белыми пираньями офисный работник, умчавший на внедорожнике. Словно ее вера в безотносительное, непостижимое разумом чудо, всегда происходящее вопреки обстоятельствам, с годами ослабла, обветшала.

И встрепенувшаяся было радость от такой долгожданной и невероятной встречи стремительно сходит на нет.

Заодно Вера решает забыть о странных письмах объявившегося отца. Не обсуждать их больше с Кириллом. Не заводить опять разговор на эту тему с матерью, не пытаться выяснить, что же означали те нелепые, необъяснимые послания. Просто сделать вид, что их не было.

И пока Кирилл, уже глубоким вечером, аккуратно расправляет складки на свежепостеленной прохладно-голубой простыне, Вера наконец удаляет отцовские письма из телефона.

Мама, кажется, и сама слегка повредилась рассудком… Не считает она, видите ли, чем-то странным, если мы встретимся все втроем. И отправимся в парк и в кафе «Фиалка». Разумеется, что такого? А еще лучше – в ресторан «Семейный очаг». Совсем чудесно. Идеальная воссозданная семейка. И ведь она назвала меня в разговоре с отцом «успешной» и «целеустремленной», вдобавок ко всему… Вообще какая-то дичь. Кажется, она перепутала меня со своим желанным сыном Митенькой, который у нее так и не родился.

И Вера почти забывает – уже на следующий день. Возвращается в будничную реальность, пропитанную подспудной, глубоко затаенной болезненностью. Жизнь после небольшого всплеска как будто вливается в привычное русло.

Спустя четыре дня, когда Вера идет на работу, наплывающее утро вновь по-манаусски жаркое и тяжелое. От слепящих солнечных потоков кружится голова. С раннего часа вокруг все плавится, печет, и раскаленный воздух густо заштрихован мерцающими паутинками.

На входе в больничное здание красуется неизменная регистратурная Люба.

– Вера Валентиновна, здравствуйте! Вы опять так рано, – скалится она мокрыми кроличьими зубами. – Вот и у меня тоже бессонница от этой жары, и у Настеньки-санитарки то же самое!

Бессонная Настенька-санитарка стоит тут же, для наглядности, и кивает.

– Просыпаюсь в четыре тридцать, и все, сна ни в одном глазу! – энергично подтверждает она, поправляя под голубым халатиком лямку бюстгальтера.

Они с Любой очень похожи стремлением к невыносимой, кричащей яркости. Ядовито-резкая желтизна волос, лиловая помада (вечно остающаяся на кромке пластиковых чашек), едко-красные горошины лака на цепких коротких пальчиках. И у обеих сквозь фасадную сочную яркость неизменно просвечивает телесная хлипкость: вылезают слипшиеся мышино-серые корни волос, от губ отрываются перемазанные помадой чешуйки, краснота лака сходит то на мизинце, то на безымянном, приоткрывая бледность крошечных ноготков. Кожа их трескается под слоями пудры и порой напоминает поверхность облупившейся фрески. Даже их густые цветочные духи время от времени отдают увяданием, предчувствием глубокой осени, мерзлой земли.

Как же им хочется не замечать собственной уязвимости. Скрыть ее от себя и от посторонних глаз. Быть вот такими – яркими, трескучими, расторопными. До краев наполненными жизнью. А ведь и по их души однажды всплывет нечто голодное и острозубое, с самого дна замутненной, непроглядной и непостижимой реки. Всплывет и утащит за собой обратно на дно, и вода сомкнется над головами – коричневатой жидкой молнией патологоанатомического мешка.

Шагая по коридору к лестнице, Вера еще несколько секунд думает, в каком именно виде предстанет это глубинное речное нечто перед регистратурной Любой и ее подругой Настенькой-санитаркой. И тут же вновь погружается в объективную реальность: пока что ей надо проведать тех, для кого это нечто уже всплыло. В виде, например, карциномы простаты.

В двенадцатой палате с такой карциномой лежит восьмидесятитрехлетний Аркадий Леонидович. Еще три дня назад на его месте лежал другой колыбельный, с таким же диагнозом. Когда его выносили, он был похож на достоявшую до марта новогоднюю елку, полностью осыпавшуюся, высохшую до серого скелета. В Аркадии Леонидовиче пока еще остается немного видимой жизни, хотя переливчатая мелодия звучит в Вериной голове вполне отчетливо.

– Как самочувствие? – спрашивает Вера, вплывая в сонную палатную духоту.

Помимо Аркадия Леонидовича, в палате томится мелкорослый худосочный Гоша, слишком молодой для рака мочевого пузыря и все-таки с ним столкнувшийся. Гоше уже сделали трансуретальную резекцию месяц назад, и теперь он пришел на контрольную цистоскопию. Он кажется пластилиновой куколкой, которую случайно смяли, уронили и сейчас всеми силами пытаются пере клеить.

Впрочем, переклеивать Гошу, кажется, получается вполне неплохо: он еще поживет, без рецидивов и метастазов. Стоит сделать пару шагов в сторону его койки, как серебристая колыбельная начинает смолкать, укладываться мягкими волнами на дно затишья.

– Приемлемо, – еле слышно бубнит Гоша, скосив на Веру желтовато-мутные, бульонного цвета глаза.

– Это радует. А у вас, Аркадий Леонидович?

Тот улыбается ужасным пародонтозным оскалом и смотрит поразительно мягким небесным взглядом, слегка размытым, словно лазурная акварель:

– Пока что в наличии.

– Что именно в наличии? – поворачивается к нему Вера.

– Самочувствие. Имеется в наличии.

– Ну так это замечательно.

– Как сказать, Вера Валентиновна. Как сказать.

С легким, чуть щекотным холодком на сердце Вера медленно подходит к его койке. В голове всплывает образ внучки Аркадия Леонидовича, бодрой улыбчивой девушки с треугольником ямочек – на щеках и на подбородке. Она приходила накануне и приводила двух маленьких, таких же улыбчиво-ямочных детей непонятного пола.

Он был так рад их видеть. Так внимательно слушал их необязательную журчащую болтовню. А теперь хочет поскорее покинуть их навсегда…

– Ну что же вы такое говорите! Вы разве настолько от всех нас устали, что предпочли бы…

Вера не договаривает, проглатывает последние слова, тут же отдающие в горле багровым воспаленным жаром.

– Что предпочел бы уйти в мир иной? Если уж честно, я предпочел бы из него не выходить вовсе. Никогда.

– Ну как же так, Аркадий Леонидович… У вас бы не было такой заботливой внучки. И очаровательных правнуков.

Боже, какую чушь я несу.

Он медленно переводит небесный взгляд с Веры на свои красноватые неподвижные руки – мерзнущие даже в жару и напоминающие тонкие ломти мороженого мяса. Затем смотрит куда-то в сторону, в невидимое пространство. Мимо тумбочки со сложенной газетой, покрытой липкими кругами от стаканов; мимо соседа Гоши, мимо шершаво-пепельной стены палаты.

– Это верно, их бы у меня не было. А еще не было бы длинной череды бессмысленных тягот и страданий, через которые я за свои восемьдесят три года прошел. И сейчас не было бы этой изнурительной, нечеловеческой боли.

– Это, конечно, правда, но…

– А чтобы уйти в мир иной, необходима порция новой, дополнительной боли, еще менее человеческой, – продолжает он, улыбаясь в пространство расшатанными коричневыми зубами. – Телесной и душевной. Особенно душевной. Для меня, для Леночки, для некоторых других. Потому что иначе уйти невозможно. Я ведь не могу теперь просто взять и не быть – незаметно и безболезненно, как если бы меня не существовало никогда. Не могу ускользнуть в небытие легко, словно тень, не превратившись при этом в один сплошной мучительный нарыв.

Вере на секунду становится не по себе, будто слова Аркадия Леонидовича попали в самую уязвимую, самую воспаленную область ее души.

– Вам пока и не стоит об этом думать, – зачем-то говорит она, стараясь не замечать навязчивые серебристые звуки колыбельной. – Вы лучше думайте обо всем хорошем, что с вами произошло за эти восемьдесят три года. Уверена, хорошего было много.

Аркадий Леонидович вновь переводит взгляд из глубины невидимого пространства на Веру, не переставая улыбаться. И его небесные глаза внезапно застилаются тонкой белесой дымкой.

– Да ладно вам, Вера Валентиновна. Я же знаю, вы и сами предпочли бы остаться бело-зеленым новогодним конвертиком с оранжевыми елочками. Лежать где-нибудь на сверкающем льду и покрываться крупными густыми снежинками. И было бы вам не холодно, не мокро, не больно. И не пришлось бы с тревогой заглядывать в мутную речную воду, где прячутся острозубые чудовища. Вы с радостью остались бы в безболезненной пустоте. Но знаете, что я вам скажу? У вас еще есть шанс там остаться. Там, – совсем тихо, почти шепотом повторяет он, медленно проворачивая глазные яблоки. Закатывая небесную, слегка затуманенную голубизну за отвислые веки. – Вы можете никуда оттуда не выходить, если не хотите. Это только вам решать.

Вера вздрагивает, машинально хватаясь за напрягшиеся, словно мгновенно заледеневшие, мышцы живота. В голове вместе с колыбельными нотами наливается что-то пугающе беззвучное, небытийно-холодное. А тем временем Аркадий Леонидович спокойно отворачивается к стенке и замолкает. Белесая дымка сходит с глаз; гнилые зубы, вылезшие из десен, снова прячутся за плотно сомкнутыми бескровными губами. И теперь он кажется самым обычным умирающим стариком. Скрюченным, слегка потемневшим от времени и болезни, будто покрывшийся черноватым налетом серебряный кофейник.

– Там – это где? – сипловатым, не своим голосом спрашивает Вера.

В ответ напряженной люминесцентной лампой гудит молчание.

– И о каком еще конвертике вы говорите, Аркадий Леонидович? О каких чудовищах в мутной воде? Ответьте мне, пожалуйста!

Но Аркадий Леонидович не произносит больше ни слова.

Все утро Вера словно барахтается в тяжелой толще морока.

Наваждение. Самое настоящее наваждение. Хотя, скорее всего, это просто бессвязный бред умирающего старика. Плюнуть и забыть. Мало ли что может ему прийти на ум.

Но откуда он знает?..

К Вере на прием нескончаемым потоком тянутся пациенты. Жалуются на боли в пояснице, затрудненное мочеиспускание, нарушение эрекции. А в мысли настойчиво лезет Аркадий Леонидович, пародонтозно улыбается, мягко смотрит небесным, чуть заволоченным взглядом. И говорит при этом нелепые вещи про конвертик и реку – тихим журчащим голосом. Будто теплая водопроводная струя, медленно наполняющая ванну. Неспешный крановый водопад. И Верин кабинет вместе с уретритными и простатитными бедолагами отступает куда-то в глубь пространства, тонет за рокотом этого внутреннего, мысленного водопада. «Да ладно вам, Вера Валентиновна. Да ладно вам», – плещется и пузырится у нее в голове.

Сразу после обеда Вера решает вернуться в двенадцатую онкологическую палату и все-таки постараться выяснить, о чем были те странные, невразумительные фразы. Просто чтобы успокоиться и больше об этом не думать. Но едва приоткрыв палатную дверь, Вера замирает на пороге. Ее взгляд упирается в пустую, нетронутую кровать, сияющую свежепостеленным бельем. Мелкорослый, пластилиново-нескладный Гоша все еще тут: сидит на соседней койке, недовольно глядя на административно-хозяйственный корпус за мутноватыми оконными стеклами. А вот Аркадия Леонидовича нет. И на его прикроватной тумбочке больше не видно ни сложенной газеты, ни липких кругов от стаканов. Только стерильная неживая чистота.

А от колыбельной остается лишь густой тяжелый отзвук, как будто очень, очень далекий.

– Где Аркадий Леонидович? – неожиданно резко спрашивает Вера у Гоши, словно тот несет личную ответственность за старика.

Гоша удивленно поворачивает к ней голову. В желтовато-мутных белках раскрывается мысленный провал, глубокое растерянное непонимание.

– Да не знаю я… мне-то откуда знать…

– Он сам ушел? Кто за ним приходил?

– Да я вообще без понятия.

Вера выскакивает в коридор и натыкается на коллегу Женю, молодого худощавого парня со светлой клочковатой бородкой. Женя на ходу внимательно смотрит в телефон и сердито подергивает плечом.

– Жень, Аркадий Леонидович где?! – почти выкрикивает Вера, судорожно хватая его за запястье.

Женя поднимает хмурый взгляд от телефона и несколько секунд молча и недоуменно смотрит на Веру, словно пытаясь понять, кто вообще такая эта женщина, возникшая на его пути, и что ей надо.

– Какой еще Аркадий Леонидович? – наконец говорит он сдавленным, слегка раздраженным голосом.

– Ну старичок, с карциномой простаты. Он в двенадцатой палате лежал.

Вера снова видит в его глазах недоумение, и ее сердце словно расширяется нервным горячим рывком.

– Слушай, Верунь, честно, не знаю ничего. Я на операцию спешу.

У Жени звонит телефон, он мгновенно отвечает, то ли сосредоточенно, то ли встревоженно хмурясь, и уплывает в направлении операционной.

Вера так и остается растерянно стоять посреди коридора, переводя взгляд с двери двенадцатой палаты на бледно-розовый с непонятным рисунком линолеумный пол, напоминающий свежую копченость с тонкими прожилками. Но тут ее собственный телефон тоже принимается настойчиво вибрировать: ей нужно срочно бежать, срочно что-то делать с очередным орхитным беднягой. Обеденный перерыв закончился. Вера в последний раз скользит взглядом по приоткрытой двери, за которой белеет аккуратно застеленная пустующая постель. И тут же убегает, оставляя наваждение, необъяснимый глухой пробел в объективной реальности позади. Нет времени, нет времени.

Остаток дня Вера проводит в странном напряжении. Ей отчетливо кажется, что нелепый разговор с Аркадием Леонидовичем – это только начало, некое предупреждение о чем-то более серьезном и важном; о чем-то, что непременно должно с ней произойти, и в самое ближайшее время. И Вера изо всех сил старается быть наготове, чтобы уж в этот раз не растеряться, не дать этому важному нечто себя облапошить и затем бесследно исчезнуть. Вера больше не желает оставлять что-либо непроясненным: теперь она во что бы то ни стало пойдет до конца в своей решимости расставить все по местам, не допуская нелогичных пробелов.

Но рабочий день подходит к концу, а ничего важного не происходит. Обычная рутина, сдобренная всплесками суматошной беготни и ворохом нудных, слегка кафкианских бумаг. И все-таки Вера по-прежнему начеку. Чуть ли не ежесекундно напрягает до предела каждую мысль, каждую крошечную мышцу своего тела, отчаянно ожидая от реальности не то подвоха, не то сюрприза.

Лишь под вечер, когда у нее по плану остается всего один пациент, Вера наконец позволяет себе на полминуты расслабиться. Подумать о припасенной бутылке «Lagavulin», ожидающей ее к ужину; слегка размять шею, между позвонками которой словно застряли ноздреватые острые камешки.

И в эту самую расщелину времени, пока она отвлекается на приятные пустяки, в кабинет входит ее последний за день пациент, которым оказывается Дмитрий Коршунов. В точности такой же, как четыре дня назад, когда Вера столкнулась с ним около «Нового города».

Только теперь Вера отчетливо видит, что это вовсе не мираж и не призрак. Перед ней и правда здоровый, полнокровный человек с терпким мускусным запахом.