Контузия

СРЕДА

Когда могут меня уведомить? Уже середина дня, так что не сегодня, об этом и думать было глупо в те часы, которые теперь давно позади. Нельзя требовать невыполнимого, когда знаешь, что будет иначе. Стало быть, завтра, или в пятницу, или в субботу, хотя по субботам не оперируют. А по воскресеньям не принимают. Да и суббота не входит в счет, не буду же я занимать койку до понедельника, лишь бы только мне полегчало. Больница — это механизм, а сырье для него — люди, которых он перерабатывает в здоровых, но разного сорта. Как это выглядит т а м, чего потом это здоровье стоит? Я только что положила трубку, не могу же я обойти редакцию, не уведомив об этом неожиданном расставании. Слишком много каналов связывает нас, не убежишь через запасной выход, не сказав ни слова, впрочем, разговор с секретариатом, этим штабом журнала и мне что-то дал. После моего текста, устраивающего обе стороны, который я уже начинаю шпарить наизусть, я услышала спонтанный комментарий, уверена, что Янка просто не сумела удержаться на наклонной поверхности между мыслью и словом. Спохватилась слишком поздно и начала отступать, впадая в смысловые противоречия, ляпсус этот наверняка наполнил ее страхом. Все так, но ведь она определенно сказала, когда я назвала заведение, в котором я окажусь: «Не очень приятная больница». И только. И тут же отрабатывается задний ход, розовенькая история о том, что кто-то там был и теперь функционирует великолепно, словом, все эти тактичные присказки, но я все равно уже не слушала. Никто не любит считать себя дураком, каждый сам все знает, а я часто и слишком легко твержу, не всегда в соответствии с правдой, и другим так же: «Вот-вот, и опять, дорогие мои, оказалось, что я права, вновь заблаговременно я дала нужную оценку, хотя многое ей противоречило. И что же? А теперь вот выходит по-моему».

И на сей раз я не ошибалась. Янке даже и ни к чему было оговариваться, я-то знаю, куда иду, что там лечат и от чего никто пока не может избавить в нашу космическую эпоху — от опухолевого средневековья. Я отлично знаю об этом, правду эту я осмотрела со всех сторон, но это совсем другая правда, когда услышишь ее вслух, когда произносит ее смешанный хор — свой и чужой.

И вот я сажусь в кресло в моем углу, к исписанным страницам, к которым сегодня не притронулась, потому что вдруг образовалось много свободного времени и это меня сбивает с толку. Я могу поразмышлять о различных явлениях, которые мы познаем. Сколько из них ставило нас на ноги и толкало вперед жаждой жизни, голодом по тому, что ожидает в светлом завтра? И сколько из них было предвестием непредугаданных секторов опыта, которые мы с такой готовностью называем счастьем? А сколько из них затмило нам взгляд всякой темнотой неудач, изменой себе самому и другим, слепотой после удара, неизбежностью конца во всем? Сколько правд несем мы в себе и сколько до конца останется с нами, а сколько — всего лишь отходы нашего опыта?

На этих страницах я часто пишу о телефоне. Иначе нельзя, если хочешь без умышленных опущений описать других и себя как опорные точки тех дней. Телефон — важное создание в квартире, это герольд, гонец, страж и посредник, особенно для тех, у кого нет постоянно подле себя людей, этих инструментов решений, контроля или передачи мысли на расстояние протянутой руки. Для нас отсутствие этой коробки, издающей сигналы, — глухота и исчезновение близкого мира в часы, когда мы обречены на изгнание в собственных стенах, чтобы иметь возможность покидать их несколько метафизическим путем, уходя в четвертое измерение нашего воображения, которое становится единственной реальностью и вопреки нашему сопротивлению должно быть для нас самодовлеющим. Я знаю случаи, когда мои собратья, не желая слышать ничего, не ставят себе телефон, вырывают шнур из стены, гонят техников, предлагающих свои услуги. И знаю других, у кого двухчасовое молчание в этом углу заглушенных призывов вызывает ощущение Страшного суда, боязнь конца собственной полезности, почти патологию, граничащую в глазах других с безумием. Такие, хоть и сидят в своей норе, не соглашаются на изоляцию. Одно ухо у них всегда в трубке, и я даже думаю, что для них необходим этот переменчивый ритм внутреннего напряжения писательского труда и перескоков во что угодно. Меня это приспособление не очень поработило, я не настроена усматривать в нем нечто демоническое, хотя оно и многое сделало, было свидетелем многих событий, и порой у него вырастали крылья, а то вдруг оно грозило мне огненным мечом. Порою, когда я уйду куда-то слишком далеко, телефонный звонок ударяет в меня слишком резко и отдается во мне — откуда-то из грудной клетки прямо в мозг — почти физической болью. Но все это нормально, как обычно, когда звонят надежные люди.

Мне хочется написать о нем «этот человек», но это может выглядеть слишком многозначительным, нарушить пропорции наших взаимоотношений. Но бывает, что я жду именно этого звонка, жду по-разному, однако не слишком долго, вот и сегодня он звонит, а я сижу недвижно, но так же нельзя, я же знаю это много лет, а теперь особенно — и хорошо, что я слышу его голос. Я говорю «приходи» без всяких предисловий, как обычно у нас водится, потому что никакие вступления не складываются у меня в голове, я бездумно задержала время и только еще сопротивляюсь, пусть это будет завтра, хотя бы завтра. А если он меня не застанет, то я дам знать позднее. Почему позднее, что я затеяла? Не знаю, пока ничего не знаю, но это с н и м не связано, впрочем, я буду у себя, наверняка еще буду, не задавай столько вопросов. Там вновь угрюмое молчание, а я опускаю трубку и перевожу дыхание, и мне гораздо теплее оттого, что я еще могу вселить в него неуверенность.

Между нами еще никогда не бывало живого обмена мнениями, широких тем, которые сближают людей, я могу даже сказать точнее: с этим человеком я не разговариваю, я сплю. У подобной постановки много хороших сторон, так как ни один из нас не переступает границы своих склонностей. Не знаю, способен ли Э. трудолюбиво завоевывать женщину и потом формировать ее для себя, все плотнее опутывая ее. Он никогда не говорит о вещах, которых я не увижу в его поступках. Он принадлежит к поколению, которое навсегда оказалось искалеченным, презрев всякие декларации. Может быть, я как раз на это и смотрю с любопытством, Это меня не отталкивает, он для меня человек без эффектных, хотя и коварных прикрас, но и без ущербин, о которые я как-нибудь могла бы нечаянно пораниться, — так что во мне нет сопротивления, я приняла правила установленной нами игры.

Хотя нет, вру, здесь все-таки что-то большее, когда я закрываю глаза и чувствую себя вдвоем, это что-то большее, когда мне удается лишиться памяти, но чтобы он помнил, когда я хочу быть для него лишенной тайн, на время этого краткого единения, хотя он никогда не будет знать ничего о том, через что я перед этой минутой в жизни прошла. Потому что мы никогда, ни до, ни после, не говорим ни о чем, кроме констатации самых обычных событий, у нас нет поползновений разобраться друг в друге. Мы никогда не упоминаем, почему у нас время от времени настороженные глаза и догадливые руки. Я даже заносчиво думаю, что мы очень даже современны в своем снисходительном отношении к инстинктам. Хотя порой меня навещает мысль, что мы немного ограниченные люди, возводя им этот памятник на сыпучем песке. Но что делать, эта договоренность между нами окрепла, и в результате я пришла к выводу, что так удобно, без всяких недосказанностей, удобно при всех этих наших недосказанностях. Нет, все-таки это был хороший звонок. Он выявил ценность чего-то далеко не пустякового для меня сейчас: значит, кроме т о г о, я могу ожидать чего-то еще. И добился этого мужчина, ничего не сознающий, к которому я испытываю так мало чувств.

Мало, но достаточно, чтобы зацепить мою основную тему за другую, отстраниться от себя самой в этом кратком описании постороннего человека. Оно урывочно, как и все, что мы себе позволяем, не требует самоопределения, я не буду им торговать, это не писательский товар в упаковке из переливчатых фраз, нет в нем элементов, которые стоило бы выявить, прибегая к ассоциациям, к этой головоломке, которая потом производит впечатление глубины, а по сути — всего лишь плетение словес. Так что я могу думать о чем-то постороннем, потому что не в силах ни сосредоточиться, ни предаваться стилистическим экзерсисам, и я транжирю эту половину дня, перебираю телефонные номера, хотя мне некому и нечего сказать, но в этой точке сплетения разных тропинок к разным, самым разномастным заведениям, где я пристроилась жить, всегда можно что-нибудь найти, какой-нибудь благовидный предлог для чего-то нужного, и сама резво, будто школьница, бегу на звонок, когда кому-то кажется, что меня надо немного подтолкнуть, чтобы я не утратила взаимных интересов в этом хитросплетении. Ведь я же отлично знаю такое устроение дневных часов, обычно оно воспринимается как праздное их растранжиривание, но вся эта мобилизация к суетне, эти дуэты и моих и чьих-то призывов, как по команде, наступает именно тогда, когда голова моя наглухо захлопывается и ничего из нее выйти уже не может. Тогда я настораживаюсь и вдруг обо всем вспоминаю, и раскрывается у меня в пустоте лба календарик со всякими делами, которые нужно уладить, мое бессилие — уже энергия для сомнительного употребления, я бегаю к телефону и обратно, только бумага остается чистой, день потерян, но надо обманывать себя, что эта беготня все же зачем-то нужна. И я секретарствую для себя и для других, тяну, как макаронины, провода телекоммуникации, ловлю на них людей, которых обычно трудно поймать, улаживаю дела, с каких-то невероятных времен лежащие без движения, строю журнальные планы, которые на следующей же неделе пойдут прахом, — и все это, может быть, зачем-то и нужно, но для меня в этом всего лишь бегство от письменного стола. Я знаю это состояние, выработала себе кое-какие методы, чтобы это выглядело не слишком нахально, а уворованное время не выпало в осадок на тот день, который уже поджидает, — безвыходный день, когда все равно надо будет окунуться в неподдающийся текст, упорный как камень, а обрабатывать-то его все равно надо мне.

Так я мотаюсь до той самой минуты, когда наконец возвращается сознание. Когда сознаю, что то, что должно произойти, может наступить уже завтра. Операция, приговор? Взбунтуюсь или стану покорной? До этого еще далеко. Но перед этим я покину дом, это все, вокруг чего я бессознательно и кручусь. Окажусь на людях, но ведь нельзя же отправляться в таком виде, как стою. Надо же к этому приготовиться. Вот эти мелочи в сумку, и необходимое, и всякие женские приложения для будущих процедур, в иных уже условиях многостороннего контакта, для поднятия психической готовности, как будто я уезжаю в провинцию, именно так и нужно к этому относиться, ведь практически нет большой разницы, в больнице ты находишься или по гостиницам ютишься, когда, скажем, ездишь на авторские выступления, объясняю я себе, и нельзя сейчас отступать от такого понимания, если я не хочу потерять головы и не напихать в дорожную сумку, мою верную подругу по скитаниям, на сей раз всего без склада и лада только потому, что от этой эскапады может, не то что доселе, измениться вся моя жизнь.

Обычно я делаю это быстро, думая о чем-нибудь другом, руки сами тянутся к полкам и ящикам: вот дорожная пижама и полотенце, от которых сумка не распухает, а вот косметичка — испытанная путешественница, уже все повидавшая, поотбивала бока в поездах и автобусах, но все равно держится бодро, вмещает все, что нужно, и ни одна другая, сверкающая в витрине, не соблазнит меня своей красотой, потому что эта сложилась, как мне надо, а к привычкам я сильнее привязываюсь, чем к людям. И ездят со мной одни и те же вещички, даже впотьмах могу их отыскать в этом цветастом вместилище, на котором пыль, масляные пятна от бессчетных путешествий въелись навсегда.

Я пишу здесь о себе, даже о других вспоминаю через себя, так решила после длительного колебания, когда убедилась, что иначе не смогу это отсечь.

Не убежать мне от темы, пожалуй, самой опасной, не в смысле каких-то там общественных нареканий, а в смысле нарушения самозащитной целостности; так уж повелось, сколько мы себя помним, а может быть, и того раньше, начиная с первого ритуала, всегда ограждают традицией лицемерия или фальшивого приличия нашу внутреннюю жизнь, эту стыдливую тьму, которой приказано проваливаться чуть не в подсознание. Но я поняла, что этого не избежать, если хочу быть независимой от прошлого, не избежать на бумаге этой встречи с самой собой, так как не могу я перечеркнуть его молчанием, поелику оно есть, а может быть, нужно и другим. И вот все это мое, сейчас только лишь мое, превратится в печатный текст — и кто-то потом будет читать. И у меня намерение, чтобы этот текст, хотя бы для одного лица, когда его собственный голос будет гласом вопиющего в пустыне, чтобы текст этот стал рычагом, хотя для меня он уже станет лишь изжитым опытом. Только самым чреватым из всех, которые я накопила как писатель, а еще больше как женщина.

Но будем объективны: наша профессия одна из тех, где признак пола не украшает и не выделяет. Так что, хотя я и пишу о себе, вовсе не сказано, что, например, мои поездки в различные уголки страны имеют в себе какой-то особый смысл. Я делаю это, как и все другие, — и наверняка, как и мои коллеги, меньше знаю варшавских читателей, чем тех, благодаря которым могу коллекционировать отдаленные пейзажи Польши. Варшава куда больше в задышке, больше устает, ей прискучило обилие впечатлений, людей, на которых можно потаращиться, там навалом, прохожие на улице останавливаются только при виде знаменитых актеров Холоубка или Белицкой, а на меня, конечно, никто не смотрит как на автора книг. Это понятно, так что не много в столице мест, где хотели бы встретиться с человеком, с незнакомым лицом. Только на книжной ярмарке у Дворца культуры двигается лава покупателей, и все велят писать им на книге что-нибудь приятное, но ведь это же май месяц, воскресный день для семьи и для удовлетворения духовных потребностей, нечто вроде «кобеднешнего» наряда — рассматривают на ходу нас в этих клетушках зелени, мы представляем некую зоологическую панораму, а обязанность наша — вырезать разные занятные штучки для удовлетворения их любопытства и развлечения, которые они возжелали ежегодно, к случаю, ставить себе в заслугу.

И совсем другое дело там, где, кроме фабрики, конторы и собственной квартиры, почти ничего нет, где все люди — и за стеной, и на работе — уже знакомы. И вдруг плюхается в этот пруд весть, что некто из иной сферы, откуда все видится иначе, некто, снабженный ярлыком экзотической профессии, соизволил пересечь границу разделенных миров, — и вот он предстает перед ними, такой своеобразный, и готов на все, извольте: любой вопрос, публичная исповедь, хула и хвала, он даже согласен на то, что о н и могут позволить себе быть умными, начитанными, настырными, бестактными, а также на то, чтобы на это время они стерли с карты все дистанции отчуждения, пусть иногда они и на самом деле есть, а иногда это только их комплекс. И нужны мы в ходе этих конфронтации для того, чтобы подбодрить их, утвердить самих в себе, а часто и протянуть руку как свидетельство общности судеб. Думаю, что иногда это важнее того, что мы имеем им сказать.

Авторские встречи, как и все в наше скоропалительное время, которое мчит вперед и перепахивает уже вытоптанные дороги, увеличивая этим поле экстренного воздействия, что нередко оказывается — увы, увы — преждевременным полем бесплодных, надуманных экспериментов, — об этих самых встречах имеются весьма различные мнения и отклики в печати. Ведь и на страницах газет отдельные люди не упустят случая вознести подобные встречи до масштабов культурных побед, но, глядишь, стоит хоть раз провалиться с треском, слова их истекают желчью: это уже не победа строя, а всего-навсего обычная мистификация, чтобы кто-то там со спокойной совестью мог «ставить галочки», мороча себя и начальство пользой таких мероприятий. Я читаю эти отзывы, когда автора заносит или в телячий восторг, или в модную интеллектуальную иронию, с холмика собственного Олимпа, и всегда развлекаюсь за их счет, что вот они предаются своей эквилибристике, а тут ведь действительность, господа хорошие, заурядная действительность стучит в ваши двери! А к ней нужна другая подготовка, другое оружие аргументов, хорошая форма, чтобы дыхания хватило, тут надо знать ее законы и ее правду, которые всегда уходят от экстремальных точек, это, господа хорошие, как говорят знатоки бытового реализма, сама жизнь. Разумеется, бывают осечки, вымученность, скука, в дверях уже стража, чтобы не удирали украдкой. И мы, такие умные, такие тертые, тоже не раз садимся в лужу, потому что не каждый родился с батарейкой внутри, которая дает ток, замыкающий присутствующих в единую цепь взаимопонимания. Ну да, бывают ошибки, этакие неуклюжие слоны в хрупкой посудной лавке, где трудно получить за свой товар равноценную прибыль. Но почему именно эта область должна быть заповедником одних только успехов, одних удач? Не будем ей приписывать больше, чем любому другому мероприятию, слишком уж это большая для нее честь и тяжесть.

Так что не стоит слишком бурно раздражаться, И мне кажется, что-то есть нехорошее в этом рвении, с которым вы хотите лишить подобной возможности людей по обе стороны стола. Потому что никакой беды нет, если эти люди смогут вблизи посмотреть друг на друга, если кто-то скажет несколько осмысленных фраз о наших проблемах высшего порядка и несколько искренних слов о своих личных мотивах. Нет беды, если придет, чтобы выслушать это, пусть даже небольшая группа любопытных, а стало быть, готовых воспринять и сторонние для них истины. Нет беды, если придут ради кого-то не случайно, а зная этого человека, проведя сокровенные часы с ним за его книгой, и вот теперь решились на эту встречу с абстракцией. Ведь они считают, что в ней содержится и конкретная жизнь, поражения и победы, что она явит им что-то в другом свете, стоит им обнажиться по взаимному согласию. А вдруг приехавший человек убедит их в пригодности своего труда и для них, для них, для конгломерата из тех, кто «здесь сиднем сидел», и тех, кто «со стороны налетел», людей, осевших здесь из честолюбивых видов или ради заработков, предприимчивых деляг неведомо откуда, но всегда исполненных заскорузлых предрассудков или свежеиспеченного зазнайства, порожденного только что заарканенными знаниями. Для них, хоть и не доверяющих друг другу, но столь схожих, потому что они изо дня в день видят современное отражение мира только в двух измерениях телевизионного экрана. А если благодаря нам они увидят хотя бы крупицу иной формы, которая сможет их заинтересовать, сможет ранить или даст крупицу иных знаний, то ведь и тогда, господа хорошие, чье красноречие определяется знанием стихов, тогда и вовсе никакой беды нет. Риск себя оправдал.

А для нас — разве этот риск всего лишь чья-то выдумка, а встреча всего лишь краткое бегство от повседневного коловращения, от притупившейся от стука машинки впечатляемости? Конечно, убегаем, но это не только ретирада. Я думаю, что главным мотивом для тех, кто хочет глубже понять современных людей, поскольку он их потом сочиняет, — это любопытство. Для нас нет потерянных встреч. Даже если тому, кто для них не пишет, придется встретиться, скажем, со школьниками, потому что другие не ответили ему взаимностью. Даже эта, самая трудная публика, усмиренная присутствием церберов, даже эти, временно притихшие, согнанные в гимнастический зал, являются для нас попыткой установить какой-то результат, чтобы дать им совет, чтобы перестали скрипеть стульями, чтобы говорить им о вещах, которые приходят в тишине, потому что вот об этом они готовы слушать, на основании такого соглашения, на языке их понятий и их словами. Это поединок без противника только по видимости, а после встречи, если они не кидаются сразу к двери, если один-два подойдут к столу, к этому страшному сначала барьеру, значит, уже стоило пойти и на это ненадежное приключение, потому что и это что-то впоследствии даст, даст контур какого-то их образа, пусть даже на встрече они, парализованные собственной робостью и окружающими их надзирателями, не задали ни одного вопроса. И именно такие, по-разному слушающие разные вещи, на что-то нам пригодятся.

Но такое вот преодоление равнодушия не носит всеобщего характера. Главное место для таких встреч — клубы, библиотеки, читальни с разными вывесками. То, о чем говорилось, — это уже приложение. Нас, кто пишет для взрослых, приглашают другие, у которых есть на то желание, лишнее время, заросшее разлагающейся скукой, или бойкий начальник, который не даст им разбежаться. Конечно, не раз вспоминая об этих встречах, невольно начинаешь рисовать себе ласкающий душу гротеск.

Ведь это не просто какое-то там дежурное мероприятие, не халтура полысевших на бездорожьях искусства любителей и дамочек, задом своим подчеркивающих биг-битовые ритмы перед микрофоном. Не злободневные шуточки, справляющие очередной юбилей, не дребезжащие притопы из не существующего ни под какой широтой фольклора. Это культурное мероприятие, так что и настроение соответственное, потому что пришли те, кто на самом верху, так сказать, сливки, этакие личности, которые, представьте себе, имеют внутреннюю потребность отшлифовать кое-какую свою заинтересованность, стало быть, тут тебе и кофеек, и коньячок к нему, атмосфера, что витает вокруг людей посвященных, которые сами себя выбрали из этой провинциальной серятины, тут тебе и полутени деликатных бра в начисто современном антураже; подобные клубы — это острова в городе, сюда не приходит кто попало, а всякие волосатые юнцы за три версты их обходят, да хоть бы и хотели заглянуть, нет уж, пусть хлещут свое пиво в кругу своих! И без того им, увы, слишком легко живется. А это место для людей без возраста, мужчины при галстуке, с белым платочком в кармашке, дамы, разумеется, никаких метрик предъявлять не должны, ведь здесь царит исключительно свежесть интеллекта. Разумеется, сначала было сидение у парикмахера, потом кое-какая доводка перед зеркалом, так что остается только подобрать цвета, которые к лицу, известно же, что на таком вечере можно увидеть кое-кого, о ком иногда даже в газетах пишут, ну и на себя обратить внимание здешних завистников, у которых не глаза, а рентген, которые читают только журнальчик «Карусель», а вот на литературных собеседованиях, так расширяющих кругозор, от них, этих мелких снобов, отбоя нет. Значит, надо быть во всеоружии. И даже если захочется предстать перед этими, самое большое, полуинтеллигентами, предстать в лидирующей группе умственного состояния, значит, надо принести с собой хотя бы одну книжку почтившего своим присутствием автора. Он ее надпишет; можно будет с ним мимоходом перекинуться парой слов почти личного характера, постоять вот так, в тесном общении, под обстрелом зала, и пусть знают эти пялящиеся типы, что они всего лишь жалкое дополнение к лицам более высокого уровня, которым действительно есть что сказать выдающейся личности. Ну, может быть, средне выдающейся, но ведь не каждый и станет соваться в эту дыру. У самых великих голова другим занята. Ну там заграничные поездки, обмен женами, всякие там почести, опять же деньги надо делать. Ах, что за жизнь! Поэтому сойдет и этот, что к ним завернул. И этот тоже хорошего о себе мнения, в каждой фразе это проскальзывает. Уж такие они люди, эти творческие работники: каждому кажется, что он с самим господом на «ты», хоть и говорит, что марксист. Конечно, не очень на это напирает, но всегда что-нибудь в этом роде отпустит, чтобы охладить пыл горячей дискуссии, когда представитель местных кругов хочет себя как можно лучше показать, без всей этой политики. Ну что это, ей-богу, к чему такие примитивные штучки?! А стало быть, приходится, иначе ему ездить не дадут по причине мировоззрения. Да ведь нас не проведешь, господин литератор, мы и так знаем, что у вас в середке. Иной раз так возьмем в оборот, что пожелтеете вы у нас, как лист на ветру перемен, о которых сами излагаете, ничего не скажешь, довольно складно. Но мы-то хорошо знаем, что в глубине своей клокочущей души считаете нас бирюльками из чулана своей бабушки, которая, видите ли, тоже не столичная штучка, а в таком же захолустье век свой влачила, вроде как и мы, о чем вы, господин литератор, не забываете постоянно напоминать, это, стало быть, чтобы подчеркнуть — из одного мы корня, из нашей польской земли, которая вас иногда вдохновляет. Вот и ходите козырной картой, что такой вы нам близкий, только мы не бирюльки, которые одним махом можно смахнуть. Вы нам тут откровения всякие излагаете, а мы жизнь-то лучше знаем, хоть и прикидываемся дурачками, ухмыляемся глуповато и самое лучшее надеваем ради такой встречи. И часто потом не очень понимаем, чего ради вы, собственно, приезжали. Подзаработать? Вы же неплохо устроены, нынешний аристократ! Понимаем, не маленькие. Даже очень хорошо, если поглядеть, что вы до сих пор вымучили, но поглядеть на вас — это завсегда можно. Именно того ради, чтобы убедиться, что никто нам легко голову не заморочит. И хлопаем вам дружно, и комплименты говорим, потому что вы вон как ушами стрижете, и рюмочку чего-нибудь недурственного заказать жене не препятствуем. А все потому, что в таких матчах всегда местная команда выигрывает, вот что, господин приезжий с Луны! А потом говорим знакомым: «Были на литературной встрече, принимали участие в полемике, деятель вполне на уровне, но ничего особенного». Так мы отзываемся о вас, но вы уж как-нибудь еще загляните. Вы же сами видите, что нужны нам. Так что ждем. Ей-богу, ждем. Несмотря ни на что, а может быть, именно поэтому?..

И вот автор выходит в зал и начинает свою игру. Входит скромненько, тихонечко, бочком, гул, лица, занятые собой, он не хочет никому мешать, а может, все-таки помешал? Так что первая фраза с извинительной улыбкой, поклон, от смущения незаконченный, взгляд на заведующую — робкий: не вторгся ли я незваный, действительно ли все они ради меня собрались? Просто сверхъестественно! Но в общем гуле сразу промоины тишины, все более обширные, — и головы все, будто за веревочку потянули, сразу прямо в его лицо. И вот автор думает: надо как-то захватить эту разболтанную ораву, ведь это же для них вся поездка, наверняка любопытствуют, интересно, каким они меня видят? Ну, не будем преувеличивать, в книгах я основательно скрыт за неприступным воображением, я же не из тех, о нет, что пишут исключительно о себе. А вот теперь как раз выставляю себя напоказ. В глазах их я вижу расположение и тепло, но это не избавляет меня от осторожности. Ведь они же будут следить за каждым моим словом, итак, приподнимем голову и сделаем легкий жест рукой, и не крутиться на этом стульчике — чертова мебель, поясницу заломило! — еще подумают, что я тороплюсь, лишь бы поскорей сбыть это с плеч. Не буду читать никаких текстов, иначе утонут в тупом внимании и потом никакие мои призывы их не гальванизируют, если учесть мою прозу, известно же, что для некоторых кругов она герметична. Не буду говорить слишком выспренне, еще подумают, что козыряю эрудицией. Не буду слишком умничать, иначе решат, что я для них чересчур заумен. Итак, надо подойти к теме простенько и прежде всего не избегать подробностей о том, что я делаю, без хвастовства, разумеется; выражение лица скромное, фразы описательные, но ведь им жуть как нравится эта кухня таланта, эта рабочая терминология, это так завлекательно для них. И я представляюсь им как самый простой человек. Не какой-то там продукт клана посвященных и призванных, а такой же человек, как они, хотя, разумеется, из другого мира, этого уж никак не скрыть. Итак, ради установления контакта скажу, например, о моих предках, так похожих на них, с окраинных земель, разумеется в теперешних границах, на это всегда клюют. Мимоходом подчеркну, что эти связи, так сказать, с массами имели громадное влияние на мою психику, а равно и на творчество. Подобный пример наверняка растормошит присутствующих, я уже вижу их реакцию: а ведь он из наших, хоть и во-о-он какой человек, а вовсе не задается, себя не жалеет, выворачивает наизнанку перед нами, так сказать, всю душу раскрывает, чтобы светила, как метеор, когда серость жизни, вот этой самой, здесь, становится слишком пресной без подобных освежающих контактов. Конечно, метафора насчет освежающего метеора в пресной серятине не из самых удачных, но для них и такая сойдет. И без того глотают не жуя все, что подношу. Например, смотрю и вижу: сидит вон там в уголке немолодой уже гражданин, чуть ли не в тужурке, а ведь я чую, что это здешний дока, скорее всего, пенсионер, времени у него в избытке, шастает по библиотекам, наверняка и на мои книжки наткнулся — и уже предусмотрительно накачивает себя, чтобы потом докладик толкнуть. Он все лучше знает и наверняка меня раздраконит, хотя понятия не имеет, что наши критики требуют от меня совсем противоположного. Или вон та девушка в очках: волосы как спаржа, а слушает набожно, даже руки сложила на потертом свитерочке. У этой постоянные потуги к восторгам, за нее я могу быть спокоен, возможно, я даже нравлюсь ей как мужчина? Наверняка в зале есть аптекарь, несколько инженеров, потому что дымились какие-то трубы, когда мы подъезжали к этой кучке строений. Даже названия городка не помню, но тут я не дам себя поймать, это уж чистое хамство, так откровенно вплетать их в безымянную цепь моего авторского турне. Впрочем, это всего лишь вопрос стилистики. И я говорю: «здесь», «присутствующие в зале» и «у вас», а они уверены, что я их выделяю, ни с кем не путаю. Наверняка присутствует и какой-нибудь юрисконсульт, может быть, шишка из городского управления, и я смотрю на них, могу ткнуть пальцем в лицо и профессию, но ни к кому наособицу не обращаюсь, и без этого каждый из них чувствует себя главным представителем остальных. Почти у всех за пазухой есть сногсшибательное соображение по моему адресу, с ним носятся вот уже несколько часов, а я знаю, что ничего нового они не выдумают, и одним махом управлюсь с ними.

Есть немного молодой интеллигенции, но это слушатель упрямый, потому что у них есть своя техническая литература, к беллетристике они относятся с недоверием, может быть, вообще обо мне не слышали, а пришли сюда, как в кино или на вечеринку. Сидят парочками, подтянутые, но глаза щурят, изредка перешептываются; таких нужно опасаться, могут потом подъехать с политикой, с такой точкой зрения, что семь потов сойдет, пока выкарабкаюсь. Они задиристы и немного пренебрежительны, но приводят с собой восхитительных девушек, и откуда тут такие экземпляры, прямо как с секс-обложки? Высокие, светловолосые, бедра на метр, от самого пупка, грудь под самым подбородком, прямо в меня нацелена, до чего гибкая и сообразительная должна быть в постели… Стоп, стоп, не надо рассеиваться, потому что не эти тела, а только я один должен здесь привлекать к себе внимание. И не обставит меня ни один из этих красавчиков с ангельскими локонами и подвитыми баками, с галстуками, как огородные грядки средней ширины, с во какими мускулами, а в голове литье, чугун, план и премия на кооперативную квартиру. Не страшны мне эти пары в период нереста, если я соответственно подберусь и махну по этим глазам, полным издевки, моей личностью, острой, как бритва, которую я до сих пор милосердно скрывал, чтобы их не особенно раздражать. Впрочем, как вам угодно, дорогой нотариус, читающий модные журналы, и ты, напыщенный активист, укрощающий хорошеньких девушек, я всегда могу покрыть вашу игру моим козырным тузом положения в обществе, а прежде всего положения, определяемого моим профессиональным статусом, профессией, в которой я хожу, как конь в упряжке. Я ведь тоже могу быть колючим, хотя не со всеми, и смогу, если надо, подчеркнуть дистанцию между нами. Только это уже иное мое качество, отлично скрываемое от контроля слишком наблюдательных лиц, — и никто из вас этого во мне не обнаружит.

А когда я уже объявлю конец поединку и свою победу в нем, то пойдут цветочки, и славословия, и мои учтивые поклоны, и какой-то след от меня останется в вас — и вы не уйдете для меня в полное забвение. А может быть и так, что мы пойдем вместе на вокзал, я и еще кто-нибудь из присутствующих, чтобы еще побыть вместе. Я буду шагать с моей дорожной сумкой, а вы, может быть, в сознании своей победы: а ведь не пропали совершенно зря эти несколько наших часов. И я хотел бы еще повстречать вас на моих очередных путях в незнаемое. В незнаемые людские круги. Если хотите — я готов. Ведь вы для меня иная ипостась этой страны, вы составляете родной психический пейзаж. Потому вы мне и нужны. А теперь — до свидания!

Встречи, скитания, стремление к открытиям и подтверждениям известного — не раз проходила я через это, а поскольку я к тому же была пришельцем женского пола, то сумку мою кто-нибудь услужливо нес, с меня хватало цветов, женщина с цветами, без всякой тяжести, только легкие слова, прощание уже без наигрыша, и бывало, что прощание не навсегда.

Моя клетчатая сумка, которую я сегодня собираю совсем для иного путешествия.

Вот так и пришел вечер, вот эта тишина без тех людей, мои дни, которые еще придут, последняя сигарета перед сном. Итак, сумка готова, и можно ожидать ночи. Я лежу и не гляжу на часы, не желая контролировать ожидания. Но через минуту встаю и закуриваю еще сигарету. Привычки у меня такой нет, обычно одной сигареты хватает. Но сегодня иначе. Я сажусь к столику в кухне, курю и гляжу в черную осеннюю ночь.