Кухарка для дракона

Глава 13

Элла проснулась, как обычно, с первым светом. Умылась, оделась, заплела косу и пошла на кухню — растапливать печь, ставить воду для чая, думать, что приготовить на завтрак. Привычный утренний круг, который повторялся изо дня в день и уже не казался чужим.

В зале было пусто.

Она остановилась, огляделась. Кресло у камина стояло пустым, книга, которую Аррион читал последние дни, лежала на столике закрытой. Никого.

Странно. Он всегда вставал раньше неё или, по крайней мере, выходил к завтраку. Сидел в кресле, читал, ждал, когда она позовёт есть. А тут — никого.

Элла постояла минуту, прислушиваясь. Тишина. Только её собственное дыхание и далёкое потрескивание кристаллов в стенах.

— Аррион? — позвала она негромко.

Никто не ответил.

Она прошла через зал к лестнице, ведущей в библиотеку. Может, он засиделся допоздна и уснул там? С ним такое бывало — читал до утра, забывая о времени. Она поднялась по ступеням, толкнула тяжёлую дверь.

И замерла на пороге.

Он сидел в кресле у окна, закутанный в плед. Не в тот тонкий, которым обычно укрывал ноги, а в толстый, шерстяной, какие лежали в сундуках в дальней комнате. Плед был намотан неаккуратно, будто человек закутывался в спешке, пытаясь согреться. Лицо Арриона было бледным. Не просто светлым, а именно бледным — сероватым, с тёмными кругами под глазами, которые делали его взгляд ещё более глубоким и странным. Губы потеряли цвет, стали почти белыми.

И из носа у него шёл дым.

Тонкие, едва заметные струйки, которые появлялись на выдохе и таяли в воздухе. Как пар в холодный день, только это был не пар. Это был именно дым — сероватый, с лёгким запахом гари.

Элла стояла и смотрела. Аррион поднял на неё глаза. В его взгляде мелькнуло раздражение — или ей показалось? — и он отвернулся к окну.

— Всё в порядке, — сказал он. Голос был хриплым, севшим, непохожим на обычный. — Иди занимайся своими делами.

— В порядке? — переспросила Элла. — У тебя из носа дым идёт. Это не «в порядке».

Он дёрнул плечом.

— Пройдёт.

Элла подошла ближе. Теперь она видела, что каждое движение даётся ему с трудом. Рука, которой он поправлял плед, двигалась медленно, будто поднимала тяжесть. Дышал он неровно, с хрипами. И дым всё шёл, тонкий, навязчивый, как напоминание о том, что перед ней не просто человек, а существо иной природы.

— Что с тобой? — спросила она, останавливаясь рядом. — Объясни.

Он помолчал. Потом, видимо, понял, что она не уйдёт, пока не получит ответ.

— Откат, — сказал он нехотя. — У драконов бывает. Раз в несколько столетий. Когда накапливается усталость, магия даёт сбой. Организм... перестраивается. Это как ваша простуда, только... другая.

— Лекарство есть?

— Нет. Надо переждать. День, два, может, три. Пройдёт само.

Он говорил отрывисто, явно экономя силы. И при этом пытался выглядеть так, будто всё под контролем, будто это просто мелкая неприятность, о которой не стоит беспокоиться.

— Понятно, — сказала Элла.

Она постояла ещё минуту, глядя на него. Потом развернулась и пошла к выходу.

— Ты куда? — спросил он. В голосе послышалось удивление — кажется, он ждал, что она будет его уговаривать, жалеть, суетиться вокруг.

— На кухню, — ответила она не оборачиваясь. — Бульон сварю. И найду чем тебя натереть, если чешется.

Он хотел что-то сказать — она слышала, как он набрал воздуха, — но передумал. Только выдохнул, и вместе с выдохом вырвалось облачко дыма погуще.

Элла спустилась вниз и остановилась посреди кухни, оглядывая запасы. Курица есть. Коренья есть. В кладовой, кажется, валялся гусиный жир, а в травах она разбиралась достаточно, чтобы понять, что хорошо бы добавить мяты и ещё чего-то успокаивающего.

Она принялась за дело. Руки работали сами, а в голове крутилось одно: «День, два, три. Переждать. Сам пройдёт». Ну уж нет. Если он думает, что она будет сидеть сложа руки и смотреть, как он мучается, он сильно ошибается. Она не врач и не маг, но бульон сварить может. И тепло обеспечить. И покой.

Нравится ему это или нет.

На кухне Элла делала то, что умела лучше всего — готовила. Курица нашлась в леднике, старая, но ещё крепкая, с жёлтой кожицей и толстыми ногами. Она разрубила её на части, сложила в кастрюлю, залила холодной водой. Поставила на плиту, убавила огонь, чтобы кипело медленно, без спешки.

Морковь, лук, корень петрушки — всё это она чистила, мыла и бросала в бульон. Добавила соли, несколько горошин перца, лавровый лист. Потом подумала и кинула пучок сушёного укропа — от него всегда пахло домом и уютом.

Пока бульон варился, она занялась мазью.

Гусиный жир нашёлся в кладовой, в глиняном горшке, запечатанном воском. Она отковырнула кусочек, положила в маленькую миску и поставила на тёплое место, чтобы растопился. Мята — сушёная, мелко крошеная — лежала в мешочке на полке. Она отсыпала горсть, растёрла пальцами, чтобы запах стал сильнее.

Ещё она помнила, что Калеб как-то рассказывал про масло из каких-то северных растений, которое хорошо снимает раздражение. Она порылась в дальних запасах и нашла пузырёк с мутноватой жидкостью, пахнущей хвоей и холодом. Открыла, понюхала — вроде то. Если не то, хуже не будет.

В миске с растопленным жиром она смешала мяту, несколько капель того масла и ещё добавила немного воска, чтобы мазь держалась, а не таяла сразу от тепла рук. Размешала деревянной ложкой, попробовала на запястье — не жжёт, пахнет резко, но приятно. Остудила, переложила в чистую баночку.

Бульон к тому времени уже настоялся. Она сняла пену, вытащила овощи, процедила через сито в другую кастрюлю. Жидкость получилась золотистая, прозрачная, с жирными кругами на поверхности. От неё шёл такой запах, что у самой слюнки потекли.

Она налила полную миску, положила ложку, отрезала ломоть хлеба. Поставила всё на поднос, рядом положила баночку с мазью и пошла наверх.

Аррион сидел в том же кресле, закутанный в плед. Дыма из носа почти не было, но выглядел он не лучше — такой же бледный, с тёмными кругами, с обветренными, потрескавшимися губами. Когда она вошла, он поднял голову и посмотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать приветливым.

— Я не голоден, — сказал он.

— Врёшь, — ответила Элла спокойно. — Ты три дня ничего не ел, кроме чая. Давай, садись ровно.

Она поставила поднос на столик рядом с креслом, подвинула миску ближе к нему. Аррион смотрел на бульон так, будто это была не еда, а отрава.

— Я сказал...

— Я слышала. Ешь.

Она стояла рядом, сложив руки на груди, и смотрела на него. Он поморщился, взял ложку, зачерпнул немного, подул. Попробовал. Помолчал. Потом съел ещё ложку. И ещё.

— Невкусно? — спросила Элла.

— Нет. Нормально, — ответил он, не поднимая глаз.

Он съел всё. До последней капли. Даже хлебом вытер миску. Элла забрала пустую посуду, поставила на поднос, но не уходила.

— У меня есть ещё кое-что, — сказала она. — Мазь. От зуда. Ты говорил, что чешется спина, там, где чешуя.

Он замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Откуда ты знаешь про чешую?

— Ты говорил. Когда болел, жаловался. Не помнишь?

Он не помнил. Или не хотел помнить. Молчал, глядя на неё.

— Я смешала жир, мяту и ещё кое-что, — продолжила Элла. — Должно помочь. Если ты... если позволишь, я могу намазать. Сама.

Она понимала, как это звучит. Расстегнуть рубашку, трогать спину — это было слишком личное, слишком близкое для их отношений. Но она видела, как ему плохо, и не могла просто уйти.

Аррион молчал долго. Так долго, что она уже решила — сейчас откажет, скажет убираться, оставить его в покое. Но потом он медленно кивнул и отвернулся к окну.

Элла подошла ближе. Села на край кресла, чтобы было удобнее. Пальцы её дрогнули, когда она взялась за ворот его рубашки. Он сидел неподвижно, глядя в стену, и не помогал, и не мешал.

Она расстегнула пуговицы. Одну, вторую, третью. Отвела ткань в сторону.

Спина у него была бледной, неестественно гладкой на вид, но под кожей, на ощупь, чувствовались твёрдые бугорки — та самая чешуя, которая проступала, когда он болел. Кожа в этих местах была горячей, чуть припухшей. Она осторожно провела пальцем по одному такому месту, и он вздрогнул.

— Больно? — спросила она тихо.

— Нет. Просто... щекотно.

Она открыла баночку, зачерпнула немного мази. Жир уже застыл, но от тепла рук начал таять, становясь мягким и скользким. Она нанесла его на первое место, где чувствовались бугорки, и начала втирать медленно, осторожно, стараясь не давить слишком сильно.

Аррион замер. Перестал дышать. Потом выдохнул — длинно, с шумом, и в выдохе снова появился дым, но слабый, едва заметный.

— Легче? — спросила она.

— Да, — ответил он, и голос его звучал иначе. Спокойнее.

Она мазала дальше. Водила пальцами по его спине, разглаживая мазь, стараясь охватить все места, где кожа была горячей. Он сидел неподвижно, только иногда вздрагивал, когда она касалась особенно чувствительных участков.

— Ты когда-нибудь делала это раньше? — спросил он вдруг.

— Что? Мази? Нет. В таверне если кто болел, я бульоны носила, травы заваривала. Но чтобы мазать... первый раз.

— Хорошо получается.

Она улыбнулась, хотя он не видел.

— Спасибо.

Когда она закончила, руки у неё были в жире, а в баночке осталось на донышке. Она закрутила крышку, вытерла пальцы тряпкой, которую прихватила с собой. Помогла ему запахнуть рубашку, застегнула пуговицы — он даже не пошевелился, позволяя делать с собой всё, что она сочтёт нужным.

— Готово, — сказала она. — Завтра ещё раз сделаю. И бульон утром принесу.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В его золотых глазах не было того холода, который она видела раньше. Была усталость, благодарность и что-то ещё, чему она не знала названия.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила она. И пошла вниз, мыть посуду и думать о том, что сегодня между ними случилось что-то важное. Что-то, что невозможно объяснить словами.

Следующие два дня прошли в одном и том же ритме. Утром Элла варила свежий бульон, несла его наверх и следила, чтобы Аррион съел всё до капли. Днём она меняла мазь на спине — бугорки стали меньше, кожа уже не была такой горячей, но она всё равно мазала, на всякий случай. Вечером приносила чай с мятой и заставляла его пить, хотя он ворчал, что от этого чая уже тошнит.

Он ворчал постоянно. Что бульон слишком горячий. Что мазь слишком холодная. Что плед колется. Что она ходит слишком громко. Что в библиотеке пыль оседает без него. Элла слушала, кивала и делала по-своему. Он злился, но не выгонял.

На второй день он попытался встать сам и дойти до библиотеки. Элла застала его на полпути, бледного, держащегося за стену, с дымом из носа гуще обычного.

— Ты куда? — спросила она.

— Книга нужна, — ответил он. — Я вчера не дочитал.

— Донесу.

— Там тяжёлая.

— Значит, две ходки сделаю.

Он посмотрел на неё, хотел поспорить, но не нашёл слов. Позволил довести себя обратно до кресла, укутать в плед и всучить в руки кружку с чаем. Про книгу они оба забыли.

На третий день утром Элла поднялась в библиотеку и замерла на пороге.

Кресло было пусто. Плед аккуратно сложен на подлокотнике. Никого.

Сердце упало куда-то в живот. Она обошла библиотеку, заглянула во все углы, позвала — тишина. Выбежала в коридор, потом в зал. Пусто.

И тогда она услышала звук. С кухни. Кто-то гремел посудой.

Элла спустилась вниз, прошла через зал и остановилась в дверях кухни.

Аррион стоял у плиты. Его рубашка была застёгнута, волосы причёсаны. Лицо уже не было бледным — обычное, с лёгким румянцем на скулах. Дыма из носа не шло. Он держал в руках чайник и пытался налить воду в кружку, но делал это медленно, будто всё ещё не до конца верил своим силам.

Она смотрела на него и не знала, что сказать. Радость, облегчение, усталость — всё смешалось в один тугой комок где-то в груди.

Аррион почувствовал её взгляд, обернулся. Поставил чайник на стол. И ничего не сказал.

Просто смотрел на неё. Долго. Потом подошёл.

Остановился рядом, положил руку ей на плечо. Тяжёлую, тёплую, живую. Сжал пальцы чуть сильнее, чем нужно, будто проверял, что она не сон. И замер так.

Ни слова. Ни спасибо, ни ты молодец, ни я ценю. Только рука на плече.

Элла почувствовала, как к горлу подступает что-то тёплое. Она улыбнулась — сама не видя своей улыбки, просто губы дрогнули сами.

— Садись есть, — сказала она. — Ты три дня почти ничего не ел. Бульон, конечно, еда, но не мужская.

Он убрал руку, кивнул и сел за стол. Элла поставила перед ним тарелку с кашей, которую сварила утром для себя, положила ложку, отрезала хлеба. Он ел молча, быстро, будто действительно был голоден.

Она стояла у плиты, делала вид, что моет посуду, и краем глаза следила за ним. Ел. Живой. Здоровый. И на кухне, где они столько раз сидели вместе, теперь было как-то... правильно. По-домашнему.

— Вкусно, — сказал он, доев.

— Знаю.

Он посмотрел на неё. В его золотых глазах было то самое тепло, которое она уже научилась узнавать. Не яркое, не бросающееся в глаза, но настоящее. Она кивнула ему, он кивнул в ответ.

Им не нужно было слов.