Кухарка для дракона

Глава 16

Элла проснулась оттого, что было светло. Не от привычного серого рассвета, пробивающегося сквозь щели в ставнях, а от яркого, белого света, который заливал комнату сквозь небольшое оконце под потолком. Она приподнялась на локте, посмотрела — снег. За ночь насыпало столько, что сугробы поднялись до половины окна, и солнце, отражаясь от этой белизны, делало утро необычно светлым.

Она опустилась обратно на подушку и несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок. Думать ни о чём не хотелось, но мысли сами приходили в голову. Вчерашний вечер. Камин. Его слова про воздух и тишину. Рука, взявшая её руку. Поцелуй.

Она прикоснулась пальцами к губам, будто проверяя, осталось ли там что-то. Губы были обычными, сухими после сна. Но внутри, в груди, всё ещё жило то тёплое, странное ощущение, которое появилось вчера и никак не хотело уходить.

Элла улыбнулась сама себе и села. Пора вставать. Каша, завтрак, дела. Ничего не изменилось.

Она оделась быстро, на автомате, привычными движениями. Заплела косу, сунула ноги в башмаки, накинула шерстяное платье. Поправила платок перед маленьким мутным зеркальцем, которое висело на стене. Лицо в зеркале было обычным — веснушки, карие глаза, ни следа от вчерашнего вечера. Только румянец чуть ярче обычного, но это, наверное, от мороза.

Она вышла в коридор и направилась на кухню. Шаги гулко отдавались в тишине замка. За окнами, выходящими во двор, всё было бело — снег лежал на подоконниках, на перилах лестницы, на поленнице, которую они вчера сложили. Красиво. И холодно.

Элла толкнула дверь кухни и замерла на пороге.

Аррион стоял у плиты.

Он был в обычной своей одежде — тёмная рубашка, штаны, волосы немного растрёпаны, будто только встал. В руках он держал ложку и смотрел в кастрюлю с таким выражением, с каким обычно смотрел в самые сложные магические фолианты. Из кастрюли валил пар, и что-то там булькало, но булькало как-то тревожно, с подозрительными выплесками.

Элла смотрела на эту картину и не верила своим глазам. Он никогда не готовил. Ни разу за всё время. Максимум — резал лук под её присмотром или приносил воду. А тут стоял у плиты, пытался варить кашу и явно проигрывал эту битву.

Молоко в кастрюле поднялось шапкой, начало переваливаться через край. Аррион дёрнулся, попытался убавить огонь, но не туда повернул — пламя, наоборот, вспыхнуло сильнее.

Элла, не думая, подлетела к плите, отодвинула его плечом, убавила огонь правильно, схватила ложку и начала быстро мешать, сбивая поднявшееся молоко обратно. Кастрюля успокоилась, шипение прекратилось, каша снова стала послушно вариться.

Она перевела дыхание и только тогда повернулась к нему.

Он стоял рядом. Совсем близко. Смотрел на неё, и в его золотых глазах было что-то, от чего сердце снова забилось быстрее. Неловкость? Смущение? Он явно не планировал, что она застанет его за этим занятием. Хотел, наверное, сделать сюрприз, приготовить завтрак, а получилось как всегда.

— Я... — начал он.

— Ты хотел как лучше, — закончила она за него. — Я знаю.

Он чуть заметно улыбнулся — той самой тенью улыбки, которую она уже научилась узнавать.

— Не вышло.

— Почему? — спросила она, помешивая кашу. — Всё нормально. Сейчас доварится.

— Я не про кашу.

Она замерла на секунду. Потом поняла. Он не про кашу. Он про вчера. Про то, что было между ними. Про то, изменилось ли что-то утром или всё было просто вечерним порывом, который утром растворился вместе со сном.

Она повернулась к нему. Они стояли совсем близко, почти касаясь друг друга. Пахло от него деревом, книгами и ещё чем-то тёплым, неуловимым. Плита гудела, каша варилась, а они смотрели друг на друга.

— Не знаю, — сказала она тихо. — А ты как думаешь?

Вместо ответа он наклонился и поцеловал её.

Коротко. Быстро. Будто пробовал, проверял, не исчезло ли за ночь то, что было вчера. Губы его были тёплыми, чуть пахли мятой — может, пил чай, пока ждал её. Поцелуй длился секунду, не больше. Но за эту секунду она успела понять всё.

Ничего не исчезло. Всё было по-настоящему.

Он отстранился, заглянул ей в глаза. В его взгляде теперь не было неуверенности — только вопрос: «Точно?».

Она улыбнулась. Широко, открыто, как улыбалась только тогда, когда никто не видел.

— Каша подгорит, — сказала она.

Он улыбнулся в ответ. Настоящей, редкой улыбкой, от которой его лицо становилось совсем другим.

— Пусть.

— Нельзя. Я её варила.

Она отвернулась к плите, помешала кашу, попробовала. Готова. Сняла с огня, разложила по двум тарелкам. Он стоял рядом, не уходил, смотрел, как она двигается.

— Садись, — сказала она, кивая на стол. — Ешь.

Он сел. Она поставила перед ним тарелку, села напротив со своей. Ели молча, как делали уже много раз. Но в этом молчании теперь было что-то другое. Не просто привычка быть рядом, а осознанное, тёплое знание, что они здесь — вместе. Не только вечером у камина, но и утром на кухне, за обычной кашей, при свете зимнего солнца.

Она смотрела, как он ест — аккуратно, не торопясь, будто тоже чувствовал эту новизну. Иногда их взгляды встречались, и тогда оба отводили глаза, но с улыбкой. Неловко, но приятно.

— Вкусно? — спросила она.

— Да.

— Сама знаю.

Он чуть усмехнулся, доедая последнее. Потом встал, отнёс тарелку в мойку. Остановился у неё за спиной, положил руки на плечи. Тяжёлые, тёплые. Наклонился, поцеловал в макушку, в волосы.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что ты у меня есть.

Она прикрыла глаза, чувствуя его руки на плечах, его дыхание в волосах. И думала о том, что это, наверное, и есть счастье. Не в том, чтобы говорить красивые слова. А в том, чтобы вот так — утром, на кухне, после каши, стоять и чувствовать, что ты нужна. Что ты здесь не просто так.

— Иди уже, — сказала она, пряча улыбку. — Дел полно. Овощи перебирать надо.

— Иду, — сказал он. Но не ушёл сразу. Постоял ещё минуту, потом разжал руки и вышел.

Она стояла у плиты, глядя в окно на снег, и чувствовала, как внутри всё поёт. Тихо, без слов, но поёт. Это было странное ощущение — будто она выпила чего-то тёплого и слегка пьянящего, хотя пила только воду. Просто оттого, что он был рядом. Что сказал те слова. Что поцеловал в макушку, как самую родную.

Элла тряхнула головой, отгоняя это сладкое оцепенение. Дела. У них куча дел. Она вымыла тарелки, вытерла руки и пошла в зал, где Аррион уже сидел в кресле с книгой. Но стоило ей войти, как он поднял голову и отложил книгу в сторону. Будто только и ждал, когда она появится.

— Что будем делать? — спросил он.

Элла даже остановилась на мгновение. Раньше он никогда не спрашивал. Она сама составляла план, сама делала, а он только иногда помогал, если просили. А тут — «что будем делать?». Как будто это и его дело тоже.

— Овощи, — сказала она, приходя в себя. — Надо перебрать те, что в подвале. Часть, может, уже портится. И капусту засолить надо, пока не залежалась. Я вчера смотрела — она хорошая, плотная, самое то для засолки.

Он кивнул, встал.

— Я помогу.

Не спросил, не предложил — сказал. Будто это само собой разумелось. Элла улыбнулась и пошла в подвал, зная, что он идёт следом.

В подвале было холодно, пахло землёй и сыростью. На стеллажах вдоль стен лежали ящики с овощами, присыпанные песком — так они хранились лучше и не мёрзли. Элла подошла к первому, откинула мешковину, которой были накрыты ящики, и начала доставать картошку, одну за другой, проверяя каждую.

Аррион стоял рядом, смотрел. Минуту, другую. Потом спросил:

— А что делать с той, что плохая?

— Откладывать вон в то ведро, — кивнула она на пустое ведро в углу. — Потом выбросим.

Он кивнул, подошёл к другому ящику, тоже начал перебирать. Молча, сосредоточенно, будто это было самое важное дело в его жизни. Элла поглядывала на него краем глаза и едва сдерживала улыбку. Дракон, который старше этих гор, перебирает картошку в подвале. Кто бы мог подумать месяц назад.

— Тут две подгнившие, — сказал он, протягивая ей картофелины.

— Молодец, — сказала она, принимая их. — Клади в ведро.

Он положил. Продолжил перебирать. Работали молча, но это молчание не было пустым. Оно было наполнено тем, что они просто есть друг у друга. Рядом. В одном подвале. И это было хорошо.

Когда с картошкой закончили, перешли к моркови и свекле. Тут было проще — эти овощи портились реже. Элла просто перекладывала их, проверяя на ощупь, а Аррион смотрел, запоминал, как она это делает. Потом тоже начал помогать — аккуратно, боясь повредить, но старательно.

— А теперь капуста, — сказала Элла, когда с корнеплодами было покончено. — Её наверх надо нести, там солить будем, на кухне.

Они взяли по несколько кочанов и понесли наверх. В несколько ходок перетаскали всё. Элла достала большую деревянную кадку, в которой солили капусту ещё прошлые жильцы замка, вымыла её, обдала кипятком. Аррион стоял рядом, ждал указаний.

— Будешь резать, — сказала она, протягивая ему нож и первый кочан. — Тонко, вот так, как я покажу.

Она взяла другой кочан, показала, как шинковать — тонкими, длинными полосками. Он смотрел внимательно, потом взял нож и попробовал сам. Получалось медленно, не очень ровно, но он старался. Язык чуть высунул от усердия, как маленький мальчик.

Элла смотрела на него и чувствовала, как тепло разливается в груди. Он, который мог магией разрушить гору, стоит тут, режет капусту обычным ножом, потому что она попросила. Потому что хочет быть рядом. Потому что это важно для неё — а значит, и для него.

Она подошла, поправила его пальцы на ноже.

— Вот так держи, безопаснее. А то порежешься.

Он кивнул, поправил хват. Продолжил резать.

Она занялась морковью — натёрла её на крупной тёрке, чтобы добавить в капусту. Потом смешала всё в большой миске, посолила, добавила немного сахара и клюквы, которую нашла в кладовой ещё осенью. Перемешала, дала попробовать Арриону.

— Ну как?

Он прожевал, задумался.

— Необычно. Но вкусно. Кисловато и сладко одновременно.

— Так и должно быть, — кивнула она. — Теперь укладываем в кадку и придавливаем гнётом.

Она показала, как укладывать — плотно, слой за слоем, утрамбовывая, чтобы не оставалось воздуха. Он помогал — подавал капусту, придерживал кадку, когда она утрамбовывала. Когда всё было готово, она накрыла капусту чистой тканью, сверху положила деревянный круг, а на круг — тяжёлый камень, специально для этого припасённый.

— Готово, — сказала она, вытирая руки. — Теперь недели через три можно будет есть.

Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая так шла его лицу.

— Три недели долго.

— Потерпишь.

Они стояли на кухне, среди мисок, ножей и капустных листьев, разбросанных по столу. Усталые, но довольные. За окнами падал снег, в печи гудел огонь, а они просто стояли рядом и смотрели друг на друга.

— Спасибо за помощь, — сказала она.

— Мне не сложно.

— Я знаю. Но всё равно спасибо.

Он протянул руку и убрал с её щеки прилипший капустный лист. Большим пальцем провёл по скуле, стирая капельку сока. Движение было простым, но таким интимным, что у неё перехватило дыхание.

— Прилипло, — сказал он тихо, показывая ей лист.

Она рассмеялась. Легко, свободно, запрокинув голову. Он смотрел на неё и улыбался. А потом вдруг наклонился и поцеловал — быстро, в уголок губ, пахнущих капустой и солью.

— Что это было? — спросила она, всё ещё смеясь.

— Спасибо, — ответил он. — За то, что научила меня резать капусту.

— Великое дело, — фыркнула она. — Теперь ты мастер засолки.

— Теперь я мастер засолки, — согласился он.

Они принялись убирать кухню. Мыли посуду, вытирали столы, сметали капустные обрезки. Делали это вместе, плечом к плечу, иногда сталкиваясь, иногда задевая друг друга, и в каждом таком касании было что-то большее, чем просто уборка.

— Ты знаешь, — сказала она, когда они заканчивали, — я никогда не думала, что буду солить капусту с драконом.

— А я никогда не думал, что буду её резать, — ответил он. — Но, кажется, это лучшее, что случалось со мной за последние несколько столетий.

Она посмотрела на него. Он говорил это спокойно, без пафоса, просто констатируя факт. И от этой простоты у неё снова защипало в глазах.

— Иди сюда, — сказала она.

Он подошёл. Она обняла его, уткнулась носом в грудь, в тёплую рубашку, пахнущую капустой и дымом. Он обнял в ответ, прижал к себе, и так они стояли посреди кухни, среди чистых мисок и вытертых столов, и это было лучше любых слов.

Они стояли посреди кухни, обнявшись, и это было так просто и так правильно, что Элла даже не думала о том, сколько времени проходит. Минута, пять, десять — неважно. Важно было только то, что его руки на её спине, его дыхание в её волосах, и что пахнет от них обоих капустой и дымом, и это самый лучший запах на свете.

— Так и будем стоять? — спросила она наконец, уткнувшись носом ему в грудь.

— Можно, — ответил он. — Никуда не спешим.

— А, ужин?

— Успеется.

Она улыбнулась в его рубашку и всё-таки отстранилась. Посмотрела на него — на его золотые глаза, на редкую улыбку, которая теперь появлялась всё чаще, на то, как он смотрит на неё.

— Мука, — сказала она. — Я за мукой собиралась. На хлеб.

— Я помню.

— Помнит он, — фыркнула она. — А сам мешает.

— Я не мешаю, а помогаю.

Она рассмеялась и легонько толкнула его в грудь.

— Иди уже, помогай муку таскать.

Он пошёл за ней.

В кладовой было темно и прохладно. Элла зажгла небольшой кристалл, который всегда носила с собой для таких случаев — Аррион научил её с ними обращаться. Свет выхватил из темноты полки, уставленные банками, мешками, коробками. Пахло здесь особенно — травами, сушёными грибами, яблоками и чем-то ещё, чему она не знала названия.

— Мука вон там, — кивнула она в дальний угол. — Большой мешок, тяжелый. Поможешь?

— Помогу.

Она пошла вдоль полок, он — за ней. Узкий проход между стеллажами не позволял идти рядом, только друг за другом, и она чувствовала его присутствие за спиной, тёплое, надёжное.

Вот он, мешок с мукой. Большой, холщовый, перевязанный бечёвкой. Элла прикинула вес — килограммов двадцать, не меньше. Одна бы дотащила, но с трудом. А с ним — легко.

Она повернулась, чтобы сказать, что надо брать с двух сторон, и чуть не столкнулась с ним нос к носу.

Он стоял слишком близко. Между ними не было расстояния — только тонкая прослойка воздуха, которая вдруг стала очень важной. Свет кристалла выхватывал его лицо — золотые глаза, чуть приоткрытые губы, тени от ресниц на скулах.

— Ты чего? — спросила она шёпотом.

— Ничего, — ответил он тоже шёпотом. — Просто смотрю.

— На муку?

— На тебя.

Она хотела сказать что-то остроумное, отшутиться, разрядить эту внезапную тишину, которая повисла между ними. Но не успела. Он наклонился и поцеловал её.

Это было не так, как утром — коротко и пробуя. И не так, как вчера у камина — медленно и бережно. Это было быстро, но жадно, будто он не мог больше ждать ни секунды. Будто эти полчаса, пока они обнимались на кухне, только раззадорили его.

У Эллы подкосились ноги. Она схватилась за его плечи, чтобы не упасть, и ответила. Губы у него были тёплые, пахли мятой и чуть-чуть капустой — смешно, но это было так правильно, что она улыбнулась прямо в поцелуй.

Он отстранился, посмотрел на неё.

— Ты чего смеёшься?

— Ты капустой пахнешь, — выдохнула она.

— Ты тоже.

— Значит, мы друг друга стоим.

Он улыбнулся, поцеловал её в кончик носа.

— Муку брать будем? — спросила она.

— Будем.

Но не пошевелился. Стоял, держал её за плечи, смотрел.

— Аррион.

— Что?

— Мука.

— Помню.

— Так бери.

— Беру.

Он наклонился и поцеловал её снова. В этот раз медленнее, глубже, и она забыла и про муку, и про ужин, и про всё на свете. Только его губы, его руки, его запах.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Мешок с мукой так и лежал на полке, никем не тронутый.

— Так мы никогда до кухни не дойдём, — сказала она, пытаясь отдышаться.

— Я не против, — честно ответил он.

Она шлепнула его по руке и решительно развернулась к мешку.

— Давай. Бери с той стороны. Пошли.

Вдвоём они подняли мешок — он взял основную тяжесть на себя, но она держала с другого края, для равновесия. Пошли обратно, узким проходом между полками. Снова он за ней, только теперь с мешком.

В коридоре было темно — кристаллы здесь горели тускло, экономя энергию. Элла шла впереди, держа свою сторону мешка, и думала только о том, чтобы не споткнуться и не рассыпать муку по всему замку.

На полпути она почувствовала, что он остановился.

— Ты чего? — обернулась.

Он поставил мешок на пол. Подошёл к ней. Взял за руку.

— Подожди.

— Что?

Он притянул её к себе — медленно, но настойчиво. В темноте коридора его глаза светились золотом, и это было красиво и чуть-чуть жутко одновременно. Но она уже не боялась. Ни капли.

— Ещё раз, — сказал он тихо. — И тогда донесём.

Она не успела спросить — что ещё раз. Он уже целовал. В этот раз долго, не торопясь, будто у них была вечность. И, наверное, так оно и было. У них было время. Много времени. И вся жизнь впереди.

Когда он отпустил её, она прислонилась лбом к его груди, пытаясь отдышаться.

— Так нечестно, — выдохнула она.

— Почему?

— Потому что из-за тебя я забываю, куда иду.

— Хорошо, — сказал он.

— Ничего хорошего. Мука на полу лежит.

— Поднимем.

Они подняли мешок и наконец дотащили до кухни. Поставили в угол, где Элла обычно держала запасы. Она выпрямилась, отряхнула руки, поправила платок, который совсем съехал набок.

— Всё, — сказала она. — Донесли.

— Донесли.

Он стоял у двери, смотрел на неё. В его взгляде было что-то такое, отчего у неё снова подкашивались ноги, хотя она уже стояла на месте.

— Сейчас ужин буду готовить, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать.

— Я помогу.

— Ты и так сегодня помогал. Всё, отдыхай.

— Не хочу отдыхать.

— А что хочешь?

Он не ответил. Просто подошёл, взял её за руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы. Один за другим, медленно, глядя ей в глаза.

— Вот это хочу, — сказал он тихо. — Быть с тобой. Даже когда ты готовишь.

Она смотрела на него и чувствовала, как сердце заходится где-то в горле. Никто никогда не говорил ей таких слов. Никто не смотрел так.

— Тогда садись за стол, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Будешь сидеть и смотреть. А я буду готовить. Идёт?

— Идёт.

Вечером они сидели на кухне. За окнами давно стемнело, снег всё падал, закрывая замок от всего мира белой пеленой. В печи гудел огонь, на столе горела свеча — Элла любила живой огонь, не только кристаллы. На плите томилось рагу, пахло мясом и овощами.

Они пили чай. Тот самый, серебристый, который он принёс с гор. Чай был лёгким, чуть сладковатым, согревал изнутри и делал мысли ясными.

— Завтра что? — спросил он.

— Дрова надо ещё принести, — ответила она. — Те, что мы нарубили, уже почти кончились. И воду бы натаять, если снег не растает. В кладовой бочки почти пустые.

— Принесу, — сказал он. — Дрова и воду.

— Вдвоём быстрее.

Он улыбнулся.

— Вдвоём лучше.

Она улыбнулась в ответ. Они сидели, пили чай, говорили о самых обычных вещах — о дровах, о воде, о том, что завтра надо бы проверить погреб, не завелись ли мыши. О самых простых, бытовых мелочах.

Но между словами было всё остальное. Его взгляд, когда она поправляла выбившуюся прядь. Её улыбка, когда он подливал ей чай. Их пальцы, случайно касавшиеся на столе, когда оба тянулись за хлебом.

— Ты знаешь, — сказал он задумчиво, глядя в кружку, — я никогда не думал, что мне когда-то будет так хорошо с кем-то...

— Как — так?

Он помолчал, подбирая слова.

— Хорошо, тепло, не одиноко...

Она посмотрела на него. В свете свечи его лицо было мягче, чем обычно, усталость после дня разгладилась, осталось только спокойствие. И в этом спокойствии было столько доверия, столько открытости, что у неё сжалось сердце.

— Ты не один, — сказала она тихо. — Теперь нет, и больше никогда не будешь.

— Я знаю.

Он взял её руку в свою. Просто положил сверху и держал. И они сидели так, молча, глядя на огонь в печи, на снег за окном, на свечу, которая догорала.

А потом он наклонился и поцеловал её. Легко, в висок, в висок, где пульсировала жилка.

— Сладких снов, — сказал он.

— Ты тоже не засиживайся, — ответила она. — Завтра дрова таскать.

— Помню.

Она встала, убрала кружки, погасила свечу. Он подождал, пока она выйдет из кухни, и только тогда поднялся к себе.

А она шла по тёмному коридору в свою комнату и улыбалась. Потому что завтра будет новый день. И в нём снова будут дрова, и вода, и капуста, и мука. И он. Всегда рядом.